VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Однажды, когда Тэхён стал замечать свет нимба и тянуть к нему ручки, Юнги пришёл к выводу, что пора принимать более мирской облик, дабы постоянно не приходилось тратить свои силы на растворение в пространстве. Выходов из ситуации было мало. Работу получить за короткие сроки возможным не предвиделось, а жить на улице, под крышей неба, даже Ангелу казалось отвратительным. Он нисколько не скучал по Раю и на шутки Хосока о романтичном сне с видом на родные звёзды лишь огрызался, швыряя в того лучики света.       Собственно, Хосок и вызвался помочь Юнги с возникшей проблемой. Он не первый десяток околачивался на земле и уже давненько был плох по части сил. Ему бы в Ад, на каникулы, навестить отца и братьев, оставленных чертят восьмого круга, да только сердце тяготят родные катакомбы. Оно их отвергает. Потому пришлось учиться жить среди смертных. В этом плане Хосок преуспел: обзавёлся движимым и недвижимым, крупными купюрами, двубортными пиджаками и холодильником еды (это самое важное, по итогу). Юнги он отвёл второй этаж лофта, позволил пользоваться любыми средствами взамен на тесное сотрудничество.       Ангел согласился с условиями, поставил некий барьер на квартиру Хосока и стал жить под боком Гордыни, есть из одной тарелки, а готовить на двоих. Всё было спокойно, ровно: Юнги всё так же следил за Тэхёном, неоднократно спасал и невесомо грел рукой, когда мальчишке становилось грустно. Но спустя время всё оборвалось. Мысли об источнике крупных доходов безработного демона неплохо грызли оболочки мозга, заставляли святого подчиняться тревогам и подозрениям, а это запрещённые ощущения — это грязь. Потому пришлось пригрозить Хосоку и клещами вытащить правду — правду гнусную, отвратительную. Стилистика великого греха.       Хосок занимался своего рода грабежами — крупногабаритным обманом, нисколько не беспокоясь о последствиях. Он успешно использовал змеюку-гордыню на людях: находил самых богатеньких, подселял внутрь и без того червивых душ бесов, изводил до полусмерти страстями Ада, а потом появлялся спасением — игривым проблеском счастья, — заставляя подписать длинное завещание на своё имя. После Чон Хосок испарялся, прихватывая с собой всю самолично разведённую грязь, будто бы и не было незаконной манипуляции над человечком. И удача всегда была на его стороне. Божественная инквизиция не могла найти доказательств причастности нечисти к обнаружению продырявленной души и скоротечной смерти какого-нибудь держателя банка. Потому списывали смерть на аномалию — вот так всё просто. Рай не зацикливается на одной душонке, когда в канцелярии их бесконечные очереди. И Хосок благодаря этому хорошо держался на плаву. Помимо прочего, для смертных он всегда показывался в разных обличиях, менял скальпы, а домой возвращался Супербией — Чон Хосоком — статным брюнетом с ядовитой усмешкой.       Юнги взъелся тогда от такой страшной правды, чуть не поглотил демона светом, карой небесной, но после услышанных, как оправдание, слов — «я не хочу перерождаться», — поутих. Потому что он тоже не хотел. Пришлось искать компромиссы, отмаливать самые мерзкие из них и ненавидеть, ненавидеть склонность Гордыни к безграничным планам на скупку акций крупных компаний, к игровой привязанности и искренним издевательствам над родом человеческим. Хосок поклялся не калечить души живых, но взамен стал обманывать более изощрённо, более беспощадно, порой, обворовывая предприятия полностью, оставляя их голыми.       Последним его увлечением стали казино и биржи, на которые он умудрялся таскать Юнги, и прямо там, в крупном, шикарном зале, заставлять молча замаливать грехи, задирая голову к потолку. Грехи Ангела, конечно. Это же он подписался на все отвратные авантюры Хосока, и без зазрения совести пользовался чужими деньгами, покупая рулоны бежевых обоев в спальню. Вернее, совесть-то у него была, но в такие моменты плохо срабатывала, пряталась под обаянием Гордыни, обещавшей Ангелу и особняки, и машины, и океаны за окнами. Юнги океаны не любил, но за кружку тайского чая успешно «продавался», вышагивая по левую сторону от «удачливого» паренька-картёжника. Всегда-то у него ва-банк! На деле же низкосортный обман с подменой, которую великому греху человеческому сделать было проще простого.       И вот, когда денег стало в достатке, Ангел взял с демона клятву — лишь по острой необходимости заниматься беззаконием, завязать с обманом всех миров и угомониться. Тот согласился не сразу, побуянил годик, а после сам приполз, уставший, с подбитым крылом — силы покидают. Теперь основная прибыль идёт с ценных бумаг акционерных обществ, коих за годы у Хосока накопилось немало. И лишь иногда, очень редко, они с Юнги выбираются в город ради сотворения дрянных дел. Даже больше по причине скопившейся гнили у Гордыни, нежели мелочи в кошельках. Молитвы здесь бессильны.

***

      — Нам таких вылазок не больше одной в год надо, — Юнги завершает рассказ за Хосока, делая оборот на барном стуле и вонзаясь глазами в его бездонные, — это, если, конечно, кое-кто не решит спустить хуеву тучу денег на очередную роскошь, — Хосок на толстый намёк виновато пожимает плечами и легко приподнимает уголки губ. Ему нет дела до услышанного — сама беспечность.       Луксурия же капитально так задумался об источнике дохода брата. По меркам человеческим довольно безобразно поступать подобным образом, а вот все подземные оценили бы. Ну, и он тоже «оценил». Работать тем же самым курьером довольно тяжело, скучно, да и удовольствия никакого не получаешь. Зато наведение своеобразного хаоса — это уже вкусно, это интереснее всякого. Убивать людей, как в старые-добрые, было забавно, видеть их скорченные от боли морды — сплошное возбуждение. Но и лишение их надежды не кажется совсем рутинным занятием. У Луксурии даже ободок зрачков загорается дурным огоньком, накаляется мерзковатым рвением к разрушению.       Это не ускользает от взгляда Юнги, и он спешит отобрать красную тряпку у быка:       — Остынь, — будто командует он, и захватив кружку чая, вновь возвращается в гостиную. Тот до сих пор сладкий и горячий. Вероятно, специально адскими силами подогревается. — От тебя всё равно пока нет толку, — Юнги под оскал Луксурии поднимает чек с пола и улыбчиво вчитывается, — хотя почему же «пока»? Вы, Господин Чон Чонгук, бесполезны для этого мира без учёта времени, — Хосок на явное напряжение между двумя расами внимания не обращает. Он довольствуется услышанным, тем, что младший отыскал себе имя, да ещё и фамилию его — Хосока — взял. Сущая мелочь, а приятно.       — Молча пей свою краску, — язвит Чонгук, поглядывая на синий кипяток внутри чашки. Кроткая надежда о том, что это яд никак не хочет гаснуть. Кажется, с Юнги они никогда не сживутся. Последний уже начинает менять облик смиренный на разгневанный, специально делая крупный глоток.       Их вражда совсем не удивительна. Хосок тоже имел некие проблемы при общении с Ангелом первое время, даже наглости вызвать того на поединок возымел. Правда, сразу же на попятную пошёл — не хочется калечить того, кто на небесах важность высокую имеет. Вдруг пригодится? А Чонгук ещё успеет привыкнуть к вечно накалённому характеру Юнги. Стерпится-слюбится, да?       — Что с ребёнком будем делать? — Хосок умело разрывает накал страстей, обращаясь с вопросом к Чонгуку. Он ведь теперь с человеческой малявкой скреплён узами контракта, а значит в большей степени имеет право распоряжаться жизнью Тэхёна. Ангел-хранитель и демон как-то боком пролетают. То есть, они имеют право продолжать вмешиваться в чужую судьбу — им положено, — но принимать серьёзные решения по типу скорого будущего — определённо «нет». Все перспективы ускользают в ладони Чонгука, а он мешкается, без шуток не понимает всей серьёзности проблемы.       Ему — ещё совсем молодому грешку — доверили ребёнка, который, в отличие от жителей дальнего берега, имеет кучу потребностей и смертен — это хуже всего. За ним нужен глаз да глаз, иначе поцарапается или хуже — поломает руки-ноги. У людей в пользовании меньше сотни лет, и за это время необходимо успеть (именно «успеть») выучиться, подрасти до бокала спиртного, найти работу (не вылететь через неделю), обзавестись счастливой семьей и в лучшем случае посетить заграницу. Есть и другие дороги, но эта стандартная, среднестатистическая. Концом становится смерть, и здесь Хосок людям слегка завидует — ему как таковой смерти не грозит. Остриё косы вечно промахивается мимо шеи.       — Я не собираюсь убивать Тэхёна, — твёрдо сообщает Чонгук, поднимаясь с места и принимаясь собирать разваленные вещи. Видно, его эта тема тревожит, касается и наверняка немного напрягает. Не для того Похоть провалилась в полы Преисподней, и совсем не для того её рождение на свет ознаменовалось слезами Бога и задушенными криками ангельской свиты, упрашивающей истребить седьмой смертных грех.       — Есть и другой способ, — усмехается Хосок, — ты знаешь.       Знает, но…       — Этого тоже нет в моих планах.       Стоп, а есть планы? На самом деле, Чонгук старается далеко не заходить, но крови Тэхёна на своих руках не видит ни в один из промежутков его «столетия». Иначе зачем спасал душу от подношения? Зачем оставил отпечаток губ на лбу под вихрастой чёлкой? Ох уж эти принципы. Если бы не они, то над телом мальчика прыгали черти, совершая обряд, а двое испили из источника вечности; у Луксурии прибавилось бы сил и ауры подавления вокруг — Похоть смело бы превзошла остальную шестёрку своих подруг. Но принципы! Тэхён не ужился бы в Аду среди мерзких, испорченных душ — этот хрусталь для иных сред создан, никак не пропитанных мглой.       Потому пусть живёт, с малых лет хлебнувши горести и печали. Плохое прошлое позволит Тэхёну научится ценить и с пущим рвением обожать грядущее; оно протрёт глазки от пыли, соринок и слёз — покажет обратную сторону луны. Всё, что было до сего дня, оставит свои ошмётки и шрамы, свои уроки и выводы. Мальчишка никогда не забудет мнимую любовь матери и горького разочарования отца; он будет долго-долго грустить и печалиться, окончательно не забудет образ родителей, не осознает мерзости, содеянной ими. Сейчас Тэхён — маленький взрослый, а через минувшие годы — остепенившийся, большой взрослый, что обретёт ровную осанку и гордый взгляд (тут, конечно, Хосок постарается). И вот тогда — Чонгук уверен — хрусталь даже пуля не разрежет.       И откуда же такая непоколебимость? Ну, Вы сами посудите: формирование личности ребёнка, его рост и взгляды на жизнь будут зарождаться под содействием божьей силы и силы мёртвых, которые при смешении создадут своеобразную атомную бомбу. Один её «бум» и полмира провалится на уровень ниже к ядру планеты. А кнопка, чтобы такая бомба сработала, будет покоиться внутри Тэхёна, мигать красным сквозь сплетения вен и манить к себе всякую дрянь. Тяжело придётся и совершенно невыносимо будет жить под прокалывающими взорами пары ночных глаз, но мы уже говорили об этом выше — все трудности воздадутся силой.       — Тогда Тэхёна надо отдать в школу на следующий год, — заключает Юнги, подытоживает, понимая, что с мальчишкой они надолго неразлучными останутся. Это радует и одновременно печалит. Не место ему среди обитателей дальнего берега, но, в тоже время, под крыльями таких сильных демонов и не уступающего им Ангела, намного надёжней. — А пока пусть нагоняет материал дома, и учить его будешь — ты, — Юнги широко улыбается (точно сам Дьявол), тыкает в лоб Чонгука указательным пальцем и сразу же отчаливает на кухню. Краску допивать.       Спорить с ним себе дороже — урок усвоен. Конечно, проще было бы нанять репетитора, того, кто умеет правильно общаться с детьми, а не запугивает их при выпавшей возможности. Да и науки Чонгук знает плоховато — на корейском и истории далеко не уедешь. Придётся провести парочку ночей перед экраном макбука, вновь вернуться к красочным пособиям и сильно сжать челюсть на иллюстрации с улыбающейся девчонкой. Но, возможно, всё это к лучшему. Юнги не просто так поручил столь важное задание греху, что контактировал с людьми лишь при желании опорочить или убить. Он хочет разбить густую оболочку из тьмы с помощью Тэхёна, показать разносторонность душ, их настоящую цену.       Луксурии, нет — Чонгуку — предстоит долгий, тернистый путь к переосмыслению постройки мира, что, несомненно, повлечёт за собой всплеск внутренних морей, нарушение их баланса и выхода из песочных берегов.       В тот момент земля разверзнется, покроется трещинами, прокладывающими дорогу к самому Аду, к рассевшимся на кусках гранита чертям и бесам, которые вспомнят своего Владыку, но уже больше никогда не узнают.       Никогда.

***

      Жизнь Чонгука в высотке с панорамными окнами началась с подарка от Хосока. То была новенькая, необъезженная Астон Мартин с блестящим тёмным капотом и откидной крышей. Только с конвейера и сразу же в руки Чонгука. Очень гостеприимно. Старший уверял, что без машины нынче туго и как-то совсем не солидно. А тут на тебе ключи, брелок и тряпочку для мытья стёкол. Останется только поизучать все тонкости вождения и значения дорожных знаков — для демона совсем ничего. Права и прочие документы с лёгкостью купить можно — двадцать первый век по-своему хорош. Особенно он хорош для Хосока, что знакомства водит с верхушками, прикидываясь такой же «башенкой».       Чонгук за столь дорогой подарок брата поблагодарил, взаправду восторгаясь рёвом мотора спорткара и колкостью шин, но даже так, временно отказался от городских выездных прогулок. Нет резона. Бурлящий ручей человечества ему интересен лишь издалека, со стороны очевидца, выброшенного на поверхность из-за собственной оплошности. Врываться в поток не видится мечтой. Чонгуку и перед экраном плазмы хорошо, на полу, обогреваемом лучами восходящего солнца сравнительно неплохо.       Хосок настаивать не стал, но ключи всё равно вручил, полностью передавая любимицу другому хозяину. Не настолько обескураженному, но определённо заинтересованному в запахе кожи элегантного салона. Сам-то Хосок просто вкладывался в различные авто, и лишь изредка ими пользовался, в самых крайних случаях, например, когда приходится ехать на встречу с владельцами очередной компании, акциями которой он владеет. В остальном грех предпочитал прогулки или же комнаты света Юнги. Но в них нужда пропала — Тэхён теперь всегда рядышком.       Чонгуку для проживания любезно отдали гостиную, ссылаясь на то, что спать ему всё равно не нужно, а вещи можно и к Хосоку в спальню убрать. Младший был совсем не против: тут и бар рядышком, и рассвет встречать приятней, ловить обронзовевшей кожей блики горячего солнца. Тэхёну же выделили комнату на первом этаже, по коридору чуть дальше лестницы, что раньше носила название «гостевой» и никогда не использовалась. Ремонт в ней был отменный: стилистика хай-тэк обуяла как стены, так и мебель в равной степени, создавая атмосферу напыщенности своими потолочными и боковыми светильниками абстрактных форм. Огромная двуспальная кровать застелена без единой складочки на покрывале, а бежевый ворсистый ковёр, расстелившийся у её подножья, до сих пор хрустит — совсем новенький. Панорамные окна хорошо вымыты, а с боку от них, у соседней стены, стоит длинный стол и шкаф-купе одной светлой гаммы — пустые. В общем, комната на детскую совсем не тянет. Тут всё строго и минимизировано, хаосом озорства даже не пахнет.       Но Тэхёну нравится. Он неуверенно ступает на ворс ковра и слегка улыбается, а его красные от долгих слёз глаза наконец-то дают просвет. Спустя пару дней нескончаемых, проливных дождей. Солёных-солёных. Глупо было надеяться, что мальчик словно по щелчку выключателя похоронит воспоминания о своих родителях. Щёлк и темно — тут сыро, больно, грустно; щёлк и светло — больше нет печали и взмокшей подушки. Это уже утопия какая-то получается. Тэхён был пасмурным, прятался от разговоров с Юнги, что пытался выступить в роли нового лучшего друга — этот точно никогда не предаст. Но всё было тщетно: мальчик накрывался одеялом с головой и отказывался от большой шоколадки, в тихую оставленной Хосоком на тумбочке. Демонам такая слабина не позволена, так что секрет!       Тэхёну было ужасно одиноко, намного сильнее чувствовалась ненужность, чем в окружении холодного отца и отстранённой матери. Незнакомые стены давили, а простыни, пропахшие цветочным кондиционером, душили, создавали астматическую петлю — вдох есть, но выдох не идёт. И страх, конечно. Страх никуда от Тэхёна не девался. Он мучил кошмарами, лился по́том по спине, когда дверь в его воображаемую коробку приоткрывалась, впуская свет соседних комнат. Возможно, мальчику далось случившееся намного легче, если бы молитва лилась строчками в голове, а металлический крестик с распятием грел грудь. Но теперь там пусто. Ничего незначащая побрякушка пылится в кармашке, и вместе с ней погибает вера, затухает пламенем церковной свечи. Это добавляет спеси, напускает обиды, и уже не хочется подсунутых конфеток и теплых ладоней на спине. Разочарованность льётся через край. Тэхён все скопления эмоций не дифференцирует — просто живот болит и голова, просто хочется плакать и ждать чего-то очень хорошего.       «Очень хорошее» явилось через две ночи, с гудящей от информации головой и ноющего от удара плечом. Юнги прописал Чонгуку пиздюлей, забросал неприятными (правильными) комментариями по типу: «мы в ответе за тех, кого приручили»; а Хосок — двуличный мудак — поддакивал, продолжая гонять лёд в стакане с виски. Он-то уже всё возможное и невозможное предпринял. Вместо того, чтобы вредить своему человеку, он взял перерыв, продолжая заказывать сладости через интернет. Уверял, что себе! Вот она, пара идиотов — один краску хлебает, а второй печально закусывает алкоголь конфеткой с банановой начинкой. Чонгук поогрызался для виду, но к Тэхёну всё равно пошёл, гремя знаниями об общении с детьми в мозгу. Должно помочь — так уверял каждый сайт.       Но спасло мальчика от слёз далеко не корявое приветствие демона, что ввалился в комнату, хлопая дверью, а отблески его крыльев, которые в вечерней дымке смотрелись завораживающе. Тэхён хорошо помнил каждое слово Чонгука, обещания и даже болезненные откровения; он мнимо ощущал в ладони японский шёлк, а на лице щекочущие перья. Потому дожди в королевстве Тэхёна закончились по приходе всеразрушающей силы (как бы странно это ни звучало). Длинного рукава кимоно уже под рукой не оказалось, но домашние спортивки сошли заменой, а Чонгук и не сопротивлялся. Хотя откровенно злился на все дурные книжки, прочитанные им за день.       В них чётко говорилось, что маленьких детей можно развеселить забавной рожицей или заинтересовать историей; если причины расстройств установлены, то необходимо отыскать альтернативы, пообещать перенести сорвавшийся из-за дождя поход в зоопарк на следующую неделю или же купить копию потерянной игрушки — это если всухую объяснить логику всех советов на сайте молодых мам (и Чонгука). Но вот с Тэхёном такие методы не прокатят. Ситуация не с потерянной игрушкой, а мёртвыми родителями; и слёзы остановили далеко не забавные рожицы, а плотная ткань штанов. Ладно-ладно, все мы понимаем, что дело не в ней.       Тэхён отыскал в глазах Чонгука свою защиту — первого, кто позволил цепляться за одежду и дарить рисунки. Мамочка и папочка за такое только ругали. Демон хоть и казался временами грубым, с тлеющей жесткостью внутри, но, наивно растянув губы в улыбке, заманивал выйти из комнаты, выпить газировки, припрятанной от Юнги, и съесть тонну заказанного Хосоком шоколада. Тэхён сильно-сильно сомневался, но окружённый бронёй из темноты, покинул зарёванную постель и под радостные возгласы Ангела уселся за стол, перед коробочками со сладостями. Чонгук, конечно, рядом был, пререкался с суетящимся божеством и подмигивал Тэхёну, пододвигая тарелки еды.       Мальчик уверен, что о нём заботятся, а потому пропитывается доверием к демону, будто бы сухой лимонный бисквит сочной начинкой. Чонгук же следует принципам и контракту — оно его совсем не напрягает. Даже все улыбки неподдельные. Тэхён человек (сверх)обычный, благодарит за всё подряд и радуется мелочам — ванильному мороженному и включённому мультику. С ним легко живётся, ощущается, всё становится более плавным, словно ход машин за стёклами замедляется. И Чонгук совершенно не понимает, отчего до сих пор рядом с мальчиком сидит, смотрит на его дрыгающиеся ноги, что с дивана до пола не достают.       Остальные же люди раздражают. Даже консьержка со стойки на первом этаже, и та подбешивает своими утренними звонками: «Господин Чон, Вам были переданы документы компании «Iriver». Вы не против, если я поднимусь?». Хосок, конечно, не против, потирает ручонки в ожидании доходовых обложений, а Чонгук нос воротит от слишком резких женских духов и её дурацкого лилового костюма. И так понятно, что с «уважаемым Господином Чоном» (читать женским противным голосом) она нескрываючи заигрывает, крутит прядь белокурых волос на пальце и смеётся с абсолютно несмешных комментариев.       Чонгука такая атмосфера злит, и он скрещивает руки на груди, сжимая кулаки. Главное, что причины раздражения сложно отыскать. Вот бесит и всё. Возможно, тут стоит сослаться на демоническое начало и привычку к уничтожению людей, а не приятную дружбу с ними. Или Чонгук просто обладатель завышенной самооценки, которая нон-стопом напоминает ему о превосходстве над всем родом человеческим?       Хосок отвешивает консьержке комплимент — Юнги громко пережёвывает попкорн, пялясь на красочный мультик — у Чонгука дёргается левый глаз, а ладони чешутся, — Тэхён улыбается, пока кошкоподобный персонаж скачет по высоткам красочных зданий внутри плазмы, и привычно хватается за Чонгука рукой, дёргая безразмерную футболку на себя. Хочет рассказать секрет. Чонгук ведёт бровью и слегка наклоняется, чтобы мальчику было удобнее опалять его ухо жаром тайны.       — Мне вот столько, — шепчет Тэхён и, отстранившись, машет четырьмя пальцами в воздухе, приставляя половинку пятого с другой руки. Чонгук хлопает глазами, не сразу понимая контекста, но обнаружив детскую усмешку на губах, расслабляется, опуская напряжённые плечи в исходное. Как и всегда — искристый голос мальчишки успокаивает, перекрывает ноты женского, мерзковатого. — А сколько тебе? — продолжает Тэхён, с интересом разглядывая длинные пальцы собеседника.       Чонгук вспоминает. Если отталкиваться от библейских писаний, то родился он спустя пару лет после сотворения мира. Католическая церковь обозначит свою дату, иные вовсе не сочтут нужным выделять такую незначащую информацию, а Тэхён ждёт, добавляя: «мой день рождения уже прошёл. Тридцатого декабря», а после кажет три пальца, и свёрнутый из двух крохотный нолик. Как может изощряется. Чонгук усмехается (совсем не добро) и, взмахнув руками в воздухе, — сразу же повышается плотность темноты в помещении, полном солнечных лучей, — вытягивает их, перебирая миллионами силуэтов пальцев. Выглядит дико неестественно и даже пугающе, отчего Юнги быстро соскакивает с насиженного места, с силой пригвождая ладони Чонгука к поверхности дивана.       — Какого Дьявола ты творишь?!       Консьержка поёживается от наступившего в помещении холода — резкого и странного, будто кто-то во внутренностях ковыряется — и, поклонившись Хосоку, уходит, не оборачиваясь на суету в гостиной. А там Чонгук вовсю огрызается на Юнги, угрожает ночью проникнуть на второй этаж и наследить отпечатками рождённого в Аду, всё испоганить. Тот возмущается, конечно, обещаясь самолично греху крылья пообщипать, если тот пересечёт границы лестницы. А Тэхён… Ну, Тэхён просто смеётся, перебирая десятки пальцев своими крохотными, пока взрослые заняты руганью. Другой бы испугался, да вжался в спинку дивана, а этот ребёнок к демону тянется, совсем не опасаясь за собственную жизнь. И чего только рассмотрел в этом остром профиле и дурной усмешке?       В итоге Юнги побеждает. Ну, конечно! Иначе все мозги проест. Чонгук устало закатывает глаза и развеивает иллюзию, наконец-то ощущая тепло чужих рук на своих. Тэхён заметно печалится, потеряв развлечение, но в густоте радужки сохраняет полученный восторг. Чонгук же для себя отмечает, что его ладонь намного крупнее ладони Тэхёна, что мягче, приятнее. И человечнее. Через слои кожи чувствуется искренность, не замороженная годами, огонёк детства. У Чонгука другие огоньки — страшные, вещающие смерть. Но их яркость в сравнении с внутренними пожарищами мальчика — ничтожна. Это поражает. У людей есть свои превосходства, рубежи, которых грех, вероятно, никогда не достигнет.       — Всё, мы уходим, — оглашает Чонгук, подхватывая Тэхёна на руки и направляясь в его комнату. Угрожает. Знает же, как упорно Ангел старается подступиться к мальчику, и как каждый «от ворот поворот» проезжается по его святому сердцу. — Ты же сам сказал, что Тэхёну нужно больше заниматься! — язвительно кричит демон напоследок и хлопает дверью. Разговор окончен.       Юнги грузится. Разобидевшись, плюхается на диван и закидывает в рот горсть попкорна, без энтузиазма досматривая мультфильм. И кто его только за язык тянул? Кто заставлял брызгать желчью, заставляя Чонгука браться за обучение Тэхёна? Бес вселился, вероятно. Надо бы святой воды набрать — думает он, предвкушая, как все демоны в округе поисчезают, а Высшие (то бишь грехи) хотя бы помучаются от мигрени. Да и Библию нужно опять вернуть на ноутбук Хосока и под запароленную папку спрятать — лучше защиты не найти. Это не Ваши дурацкие антивирусы, а слово Божье!       Хосок тем временем перепрятывает макбук в шкаф на кухне. За упаковки с лапшой. Туда Юнги точно не залезет. Ну, наверное.       Тэхён любит учиться. Чонгук это понял спустя час повторения элементарных правил корейского языка. Для мальчика они в новинку, но он очень трудится и старается, даже не обращает особого внимания на то, что его «учитель» преподаёт вяло, без интереса и увлечённости. Он порой долго-долго застывает в одной позе, будто спит, а потом, после очередного дёрганья края футболки, оживает. Тэхён не обижается, ему с Чонгуком нравится. Тот ему достаёт баночки мороженого из воздуха за каждый правильный ответ и иногда, очень редко, хвалит. Опять же сухо и без восторга — но это уже как умеет. Чонгук не строгий и не слишком добрый — по-своему хорош. У него можно спросить всё что угодно и обязательно получить ответ. Ни мама, ни папа так не умели. Они, порой, вовсе немыми притворялись, лишь бы диалог с Тэхёном не вести.       И вот пока мальчишка с наслаждением ест маленький шарик шоколадного мороженого, Чонгук наблюдает за ним, думая над заданным вопросом. Достаточно странным и разносторонним.       А тигрёнку обязательно кушать антилопу?       Да, конечно. А иначе как тигру жить? Безмясная диета обязательно приведёт к погибели. Это же обычный естественный отбор — выживет сильнейший. Это продуманные цепи питания, нарушив которые, баланс мира возьмёт перевес на какую-то из сторон. Но Тэхёну будет грустно от правды. Он растёт сопереживательным мальчиком (в кого такой только?), а потому Чонгук обещает, что тигрёнок что-нибудь придумает и подружится с антилопой. Несуразная «правда». Но в неё верят, блещут улыбкой и говорят «спасибо». За что? Наверное, за мороженое.       За сладкую ложь.       Тэхён доедает (допивает) остатки растаявшей вкусности и облизывает ложку — живёт правилом «всё съем, до самой капли». И скользнув языком по сладким губам, продолжает читать вслух про дикий мир саванны. Нашёл же, блять, для ребёнка «сказку на ночь»! В ней сплошные суровые реалии, что потом обратятся далеко не красочными снами и восторженными откликами. Детям в таком возрасте положено читать книжки полные волшебства, будоражащие воображение или просто маленькие истории, из которых можно вынести важный урок — а лучше всё сразу, конечно. Но Тэхён завершает абзац о бедной антилопе, оставившей кусок плоти в зубах тигра, и глубоко вздыхает. Мораль такова: каждый обязан бороться лишь за свою жизнь и уметь быстро бегать — не только от хищников. Порой и от самого себя придётся совершать побег.       На книжный лист падает небольшая шоколадка. Это чтобы не грустил. Тэхён хлопает в ладоши, благодарит личного фокусника и счастливо оглядывает цветную обёртку, позабыв про бедную антилопу. А Чонгук расчищает часть стола, заваленную ручками-тетрадками и устраивается поудобнее, наблюдает. Его из раза в раз бесконечно интересует, почему Тэхён улыбается и радуется такой ерунде. И да простит Чонгука мальчик, но он больше ради чужой удивительной реакции тратит демонические силы на сладости. Тэхёну же, кажется, и не надо больше ничего — просто гладьте иногда, обращайте внимание (хотя бы единожды в вечность) и кормите мороженым. Остальное население намного выше берёт, дороже. У него валюта иная, не настолько дешёвая. Какие им сладости? Сплошные облигации и особняки, объятые плющом.       А Тэхёну вот карамель нравится. И желательно без начинки внутри. Чонгук запомнил. Мальчик его всё-таки контрактом повязал и, в принципе, теперь Тэхёна можно назвать хозяином. И демон хочет знать своего хозяина чуть лучше (что удивительно). Словно кто-то толкает сзади, тыкает в рёбра, мол, спроси, да запомни, какое время года любимое. Но, с другой стороны, Чонгук ощущает запах человека около себя, совсем маленького, и успокаивается, затыкает внутренние голоса, обрастает неприкосновенностью. Это же элементарный интерес — маленькие дети для греха неизведанное.       Они в Ад не попадают и не снуют печальными глазами повсюду. Их с распростёртыми объятиями встречает Эдем, что успокоит душу, сотрёт всё из памяти и чистовиком вернёт в мир земной. Чонгук уверенно считает это верным. Не́чего крохотным сгусткам былого такого же крохотного человека делать на девяти кругах. Да и не стоит им глазеть на все страсти подземелий, терпеть россказни бесят и угрюмые лица стражей. Не согрешили ещё толком. Потому для Чонгука Тэхён — загадка, ответ на которую лежит у него в руках. Ты только возьми. Но Чонгук головой отрицательно качает.       Храни для достойных.

***

      Юнги обожает Тэхёна — это факт. Прошла всего неделя с его пребывания в квартире, а Ангел уже весь извертелся о том, как бы мальчику жизнь посчастливее устроить, какое бы меню составить на завтра-послезавтра. К Чонгуку же он, напротив, привычно холоден, даже посмел в лицо святой водой брызнуть, мол, убирайся, нечистый. Демон оценил такую «заботу», а после полчаса ныл от тупой головной боли. Хосок это действо привычно игнорировал, наблюдая за прилежно выводящим завитушки в прописях Тэхёном. Он успешно продвинулся в учёбе, гордо мог говорить сложными фразами и отвечать на расспросы о саванне (вот это самое печальное). Ему тоже посторонние споры нипочём: сидит себе на уме, калякает и иногда считает, сколько кусочков омлета осталось в тарелке у Хосока. Тот всегда ест медленно, по сто раз пережёвывает и отвлекается на апельсиновый сок. Тэхён же расправляется с едой достаточно быстро, будто бы за все годы отъедается.       — Хён, — вдруг тянет он, заглядывая в глаза к Хосоку. Тот носит линзы цвета карамели, плотные-плотные. — Я хочу гулять.       И то было первое «хочу» Тэхёна, прозвучавшее в стенах лофта. Хосок удивлённо приподнимает брови, задумывается — он ненавидит прогулки. Вечно спорящие на фоне Чонгук и Юнги замолкают. Последний так вообще замирает, поднимая тоскливый взгляд к потолку, режет его и припадает к бугристым облакам. «Хён» режет перепонки и сердце заодно. За какие такие грехи Ангел заслужил столь ужасное наказание? Чонгук, увидев бурю печали Юнги, победно усмехается — только кубка в руках не хватает. Он ведь очередную гонку выигрывает.       Как уже говорилось выше — Юнги обожает Тэхёна, а тот вдогонку просто обожает подкидывать ему инфаркты. Например, когда всем жителям дальнего берега наконец-то удалось донести до мальчика, кто они такие — хотя бы примерно, хотя бы для малейшего осознания ситуации, — Юнги уже успел нафантазировать, что Тэхён перекинется на его сторону, возобновит веру и бросит глупого демона. Зачем ему такой любитель сафари? Но у Тэ были другие планы. Он продолжил всё больше привязываться к греху, расспрашивать про Ад, бесят и прочее, даже купаться в ванной с собой звал и левую сторону кровати освободил. А то что же (любимый) Гуки (!) ютится на диванчике?       И вот на этом самом моменте, на этом ласковом «Гуки» мир Мин Юнги рухнул. Его полный надежды и света мирок сгорел на подземном пламени и после был развеян прахом по ветру. Потому что сколько бы Ангел ни старался, сколько бы шоколадок по утрам Тэхёну ни дарил, а тот всё равно лез к Чонгуку, хватался за его проклятую руку. Это задевало, конечно. Ведь Юнги и Хосок так и остались обделёнными, среднестатистическими, одинокими «хёнами». Им же совсем формальности ни к чему — они не люди, хоть и живут среди них. Но Тэхён непоколебим, режет без ножа каждым своим обращением. А Чонгук где-то в стороне злорадствует, эффектно вскидывает волосы и подмигивает проигравшим.       Не с тем, глупцы, связались. Это Гуки терпел, когда Тэхён в сотый раз рисовал его профиль кривым, это Гуки оттирал чужие ладошки от краски или соуса сочного гамбургера, и это Гуки становится размягчённой коркой хлеба после услышанного детского смеха. За мучения плата золотой монетой идёт. Тэхён вырос щедрым. Опять же — в кого такой?       Юнги расстроенно вздыхает. Не бывать ему каким-нибудь кротким «Юни». Тэхён уверенно видит исключительно Чонгука, лишь иногда отвлекаясь на Ангела или Хосока, который тоже слегка унывает с заурядного «хён», но виду не подаёт — ковыряется в своём омлете палочками, грузно посматривая на не щадящего чужие сердца мальчишку. Тот привычно светится, надеется наконец-то спуститься с высотки на землю, вдохнуть отвратительный городской воздух. Тэхён соскучился по зелени парков и брызгам фонтанов.       — Гуки сходит с тобой погулять, Тэхён-а, — отвечает ласково Юнги, поворачивая голову к «Гуки» и ядовито улыбаясь.       А у Чонгука с лица вся аура победителя сходит. Он ещё бы вечность не встречался с толпами люда и их пресными лицами — сразу укусить хочется. Они всё такие же беспомощные, но более серьёзные, совсем не забавные, как, например, были сотни лет назад. Поумнели. Души их, конечно, хочется от этого забрать не меньше, устроить хаос на длинных улицах и вместо симфонии аудио-таблоидов услышать смесь криков. Но это будет так проблематично… Нарушится договор небес и Ада, инквизиция объявит Луксурию преступником и лишит титулованности. А ему сейчас никак нельзя без своих сил, иначе врата домой закроются навсегда.       Чонгук кисло улыбается и под ободрения Хосока идёт переодеваться из своих привычных спортивок и растянутой (не без помощи Тэхёна) футболки. Все его новенькие — даже с этикетками — шмотки аккуратно развешаны по вешалкам гардеробной, им любезно отделена вся левая сторона. Сегодня на улице не так холодно, погода плюсовая и довольно безветренная для конца февраля. Так что Чонгук смело достаёт чёрное пальто на флисе, водолазку с горлом и обыкновенные джинсы — ничего отличительного, не считая массивных берцев. То была любовь с первого взгляда, с первой картинки.       Надеясь, что Тэхён не затащит демона в детский развлекательный центр, он выходит из комнаты и, зачесав волосы, прислоняется к коридорной арке, заставая такую картину: у Юнги огромный мыслительный процесс, он хмуро смотрит на Тэхёна — тот, кстати, всё ещё не одет, — а Хосок, сидящий под боком и болтающий в стакане остатки апельсинового сока, невнятно подбадривает их обоих. Тэхён же печально вздыхает. Тихонечко. Но Чонгук слышит, пялится в глубь охваченных кроткой грустью глаз.       — У Тэхёна нет верхней одежды, чтобы пойти на прогулку, — прямо оповещает Хосок брата, спиной ощущая его тёмную ауру. Тэхён кивает, уводя взгляд от Ангела на панорамные окна. Вывески зданий потихоньку начинают загораться. Вечереет. И слегка холодит.       Чонгук проходит в гостиную и залезает на высокий барный стул, упираясь локтями в колени. А у Тэхёна ведь действительно нет такого гардероба одежды, как у него. Ему, конечно, заказали кучу свитеров, футболок и штанишек через интернет, даже обувь в корзину кинули, но вот куртку, пальто и прочее Юнги настоял приобрести обычным способом — через пищащую кассу торгового центра. Сказал, что брендовые магазины скупы на доставку, а именно там и нужно покупать хорошие вещи. Спорить, конечно, никто не стал, а теперь вот сидят понурые, думают. Чонгук мог бы попытаться достать что-то тёплое с помощью демонических сил, да только не знает, какие знаки в воздухе выписывать. Грехам же чуждо такое. Еда ещё ладно, — что-нибудь да как-нибудь, — но куртку Чонгук точно создать из тьмы не сможет. Он даже не уверен, что её символика существует на языке мёртвых.       — Я могу предложить тёплый свитер, — вдруг выпаливает Хосок, поднимаясь с места и убегая в спальню. Возвращается с маленьким свитером крупной вязки. — Он сел после стирки, и, думаю, Тэхёну должен быть как раз.       — Но этого всё ещё недостаточно, — вздыхает Юнги, расстроенно скользя взглядом по Тэхёну. Тот до сих пор смотрит сквозь окна на город, который кажется недосягаемым с высоты.       В этот момент Чонгук ловит себя на мысли о том, что он начинает всё больше и больше замечать, как же сильно Хосок и Юнги очеловечили. Они ищут людские альтернативы, в то время как полный силы источник сидит чуть поодаль, туже завязывает шнурки обуви. Старший грех изменился, да и Ангел растерял былой запал. Их будто пригасили, затушили пламя горячей свечи. Мысли стали однообразны, без налёта священности или же опороченности. Это, получается, их люди такими сделали? Значит, они не такие уж и слабаки, раз усмирили двух сильнейших во всех мирах существ.       — Я создам вокруг Тэхёна поле тепла, — Чонгук прерывает грустную ноту, переводит её в счастливый вальс. Он спрыгивает с высокого стула и подходит к Тэхёну, что уже успел приуныть, но за секунды натянул привычную солнечную улыбку. Режет своими лучами, зараза.       Чонгук рассекает пространство рукой, сгущает черноту в углах комнаты и легко касается пушистой головы мальчика, на которую оседают алые искорки и сразу же исчезают, впитываются. Тэхён осторожно проводит ладошкой по голове и, не заметив никаких изменений, хмурится. Чонгук адресует ему усмешку — и на коже мигом начинает чувствоваться жар. Он не обжигает, но греет подобно пеклу в лучистый летний день. Тэхёна это так восхищает, поражает больше мороженого, возникшего из ниоткуда, и он спешит засыпать благодарностями своего Гуки, обняв его за длинную ногу. Тот слегка треплет мальчика по каштановым завихрам и просит быстрее бежать в коридор, примерять новенькую обувь.       — Ты запросто мог его сжечь, — комментирует произошедшее Юнги, как только Тэхён пулей вылетает из гостиной. Сила демонов действительно не так уж и безопасна. Особенно для людей. Чонгук обязан выступать против них, следовать адским конституциям, а не радовать обворожительного мальчишку. Это при рождении заложено, в общий состав крови добавлено, понимаете? Потому любая помощь Тэхёну с участием потусторонних сил способна навредить, выйти из-под контроля владельца и выполнить предназначение. Уничтожить.       — Ах, ты знал! — смеётся Чонгук, собирая крохотные морщинки вокруг глаз. Юнги, напротив, холоден, полон недоверия.       Гук нагло использовал заклинание адского огня в мире земном и, честно, не был до конца уверен, что оно выполнит заявленное, а не устроит неуязвимый пожар. Ведь языки пламени подземелий не поддаются воздействию воды — они способны полыхать вечность, то их истинное предназначение. Но Чонгук предпочёл доверится внутренним позывам, поверить в их благонадёжность. Довольно опрометчиво, рискованно, но стояще — радостный смех Тэхёна стоил его жертвенности. По крайней мере, так считает Чонгук и переубедить не получится. У него своё видение ситуации — через черноту радужки, перекрытую серыми линзами.       — А свитер мы всё-таки возьмём, — демон забирает у Хосока подсевшую вещь, не встречая сопротивления, но нарываясь на недовольный прищур. Он тоже знал, чем могли закончиться игры с адским огоньком. — Думаю, бегающий по улицам мальчик, одетый в тоненькую футболку может привлечь ненужное внимание, а невидимкой его делать опасно — мало ли что, — Чонгук не договаривает, и отсалютовав, направляется в коридор, где его уже заждался Тэхён. Он довольный, чуть ли не прыгает на месте, а завидев демона, спешит ухватиться за его ладонь, привычно создать циркуляцию тепла.       Тепла адского и человеческого — градус выше эпицентра земли.

***

      Тэхён оказался более скуп в своих желаниях, чем предполагалось. Ему не нужны были огромные детские площадки или же впечатляющие парки аттракционов — обычный сад, отстроенный внизу многоэтажки, подошёл лучше всего. А ведь Чонгук уже успел стырить кошелёк Хосока. Сейчас же он уселся внутри небольшой беседки в глубине сада и внимательно наблюдал за резвящимся на оледенелой корке мальчишкой. Тут заняться особо нечем: деревья не цветут, кусты роз спрятаны от холодов под специальной плёнкой, трава за зиму сгнила, а новый газон до сих пор не расстелили. Даже зона для барбекю и та пустует, ждёт наступающей весны и частых семейных пикников. Но Тэхён находит себе развлечение в птичьих следах на небольших клумбах или же удивительном вьюнке, который окутал высокие прутья железного забора, подмёрз, но не до конца растерял. То ли сорт морозостойкий, то ли это обыкновенная декорация. Тэхён аккуратно касается окоченелого листка — даже не думает рвать, — и улыбается съехавшей с него капельки растаявшего снега.       Рукава свитера оказались немного велики, и когда они, подвёрнутые ранее Чонгуком, окончательно раскручиваются, Тэхён не спешит бежать за помощью к демону, а сам, хоть и коряво, но возвращает их в прежнее положение. Тэхён уникально самостоятельный мальчик. Он не даст покормить себя и даже больше — предложит помочь приготовить обед или ужин, начистит овощи, помоет и нарежет ровными кусочками. Одевается он так же — всегда сам, а если вдруг путается в рукавах, стороне или пуговицах, то кропотливо возвращается к началу и совершает эту процедуру заново, пока не будет выглядеть опрятно. Тэхён бережёт подаренную ему одежду: никогда не кидает, не мнёт и, конечно же, не пачкает, чем неустанно поражает Хосока — любителя облить себя бульоном или капнуть соусом на футболку. Помимо прочего, Тэхён охотно убирается в своей комнатке. Пыль, нырнувшие в ворс ковра ниточки и зеркало в отпечатках, расправленная кровать — всего этого не встретишь в его пространстве. Больно уж любит он порядок во всех вещах и делах, а потому сразу же заслужил восхищение Юнги. У него на втором этаже тоже ни пылинки — это мальчик рассказывал, а демонам туда вход строго запрещён.       Чонгук знает, откуда в Тэхёне столько правильности. Он иногда видит ответы флешбеками в своей голове. Флешбеками чужими, отснятыми глазами маленького ребёнка. Маме Тэхёна не было до него дела и интереса, и поэтому она всеми силами пыталась в кратчайшие сроки научить сына уборке дома и самостоятельности, чтобы реже докучал своими просьбами и улыбками. И он научился всему. Приспособился готовить элементарные блюда, включать стиральную машинку, мыть полы и сгребать песок в прихожей. Взамен ему дали азы математики, родного языка и подарили альбом с фломастерами — этого оказалось достаточно. Так Тэхён и жил, не имевши друзей, весёлых празднеств в детском саду (его попросту туда не отдали), общения с самыми любимыми, самыми близкими — он жил, не распробовав вкуса настоящего счастья. Оно же не в отстранённом взгляде отца заключается.       Наверняка из-за смурого прошлого, Тэхён сейчас способен восхищаться всякой тривиальностью. Он очень любит, когда Хосок включает пластинки классиков на стареньком граммофоне (коллекционный, эксклюзивный подарок от партнёра по бизнесу), его завораживают огни города, игра с фонариком в тёмном коридоре, цветные стёклышки, которые Тэхён только что нашёл на асфальте и притащил в беседку к Чонгуку, мол, погляди на мои понятия красоты. Но демон, увы, к такому равнодушен.       — Возьми и посмотри на свет, — настаивает он, вручая Гуку фиолетовое стёклышко. Тот, не ожидая ничего воодушевляющего, наводит его на исчезающее за горизонтом солнце и замирает.       Небо окрашивается в пурпурный, белые облака, что тянутся к шумному центру больше не белые, а насыщенные лиловые странники. Солнце на их фоне — тёмный круг с исходящими более светлыми отсветами. Такого чуда Сеул ещё не видал. Да что Сеул — Рай и Ад тоже похвалиться видением этой красоты не смогли бы. Чонгук сильнее сжимает стекло в руке и режется. Их искусственное светило подземелий полнейшее дерьмо в сравнении с личным солнцем Тэхёна. Оно каждый день может быть разноцветным — только стёклышко отыщи.       Тэхён видит больше, чувствует резче. И миллионы Чонгука даже рядом не стояли с крохотным возрастом Тэхёна. Он своим взглядом на мир превзошёл многих старцев, отчего демон, который якобы величественный, ощущает себя глупцом, ничтожеством. Какие ему стёклышки на свету! Какие восхищения цветами! Чонгук элементарных азов радости и печали освоить не способен, в то время как Тэхён блещет своими эмоциями, не боясь оголяет те. Оттого зависть белая колет ржавым гвоздём под лопатку.       — Гуки порезался! — пищит мальчик, замечая, как по пальцам юноши скользят капли насыщенной черной крови — гнилой. Её не так уж и много, но достаточно, чтобы вызвать испуг в детских глазах. Тэхён в секунды растёт, меняется в лице — взрослеет — отбирает стекляшку, и в обиде бросает ту на землю, а сам удерживает ладонь Чонгука на весу, сочувственно рассматривая небольшой порез. Он даже домой бежать собирается за пластырем и перекисью, да только рана и без его участия затягивается, не оставляя после себя шрама и корочки.       Тэхён в удивлении раскрывает рот, аккуратно касаясь кожи Чонгука, что секунды назад пошла трещиной из плоти. Но сейчас на ней лишь разводы крови остались, подсыхают на ветру. Очередное чудо. Тэхён ему, конечно, радуется, хлопает в ладоши, и поганый рукав свитера вновь сползает на пальцы. И он без злости поправляет его, напевая себе под нос какую-то песенку, что услышал в мультике или же из громких сабвуферов гостиной, которые в последнее время всегда проигрывают громкую попсу. Чонгук опять без стеснения наблюдает за Тэхёном, слушает мычание, разбирает по нотам, и отпускает гулять дальше. Мальчик выпросил ещё полчаса.       Хотя тут и просить было не обязательно. Чонгук не умеет запрещать, ведь Тэхён никогда ничего заграничного не требовал. Демон сам осыпает его сладостями, Юнги сам покупает ему вещи и книжки, а Хосок сам отдал ему комнату в своём лофте. Тэхён не умеет просить, но успешно пользуется «спасибо», будто бы до встречи с Луксурией ему было за что его говорить. И это подкупает всех, буквально заставляет продолжать преподносить удобства и подарки мальчику.       Правда, Чонгук неоднократно читал, что таким способом можно ребёнка разбаловать. Необходимо знать меру поощрений, дабы в будущем не разглядеть в отражении сына обыкновенного нахлебника. Но Чонгук смотрит на Тэхёна — тот тащит спящего жука-носорога в руках, — и думает, что этому человечишке паразитирующая роль не подойдёт. Тэхён будет безусловно гордым (Хосок постарается), но звенящая благодарность к окружению не исчезнет из его доброго сердца.       — Мы можем взять его домой? — спрашивает мальчик, размахивая жуком перед глазами Чонгука. Тот всё ещё сонный, еле шевелит лапками. Совсем не похож на ужасных насекомых Ада, и точно не нападёт с укусами ночью.       Чонгук смеётся — Тэхёну нравится этот его смех.       — Конечно возьмём, — он встаёт с лавочки беседки, и выходит на промёрзшую дорожку, ведущую до многоэтажки, — Юнги будет счастлив, — кивает подтверждающе.       Мальчик, услышав разрешение, убегает вперёд, к огромным стеклянным дверям, что полностью поглотили закат и теперь тускло блестят от фар машин. Закатанные рукава свитера привычно сползают по его худым рукам. Чонгук смотрит ему вслед несколько секунд, а потом наклоняется и, подхватив фиолетовую стекляшку, кладёт её в карман пальто. Прячет. От всех миров и их обитателей. А после в несколько крупных шагов нагоняет Тэхёна и берёт его крохотную ладонь в свою, исчерченную застывшими кровавыми разводами.       Тэхён руки не выдёргивает.

***

      — Что он делает? — зайдя домой, Чонгук и Тэхён обнаруживают Юнги, молчаливо сидящего посередине гостиной в позе лотоса. Его тело расслаблено, но вот мимика лица достаточно напряжена, будто бы он производит сложнейший математический расчёт в голове. Хосок же стоит поодаль, у сквозной арки в кухню, сложив руки на груди.       — Занимается йогой, — со вздохом отвечает старший, — так он пытается связаться с Богом.       — И как? Получилось? — Чонгук недоверчиво оглядывает сие действо и чуть отходит в сторону, чувствуя, как Тэхён вклинивается меж демонов, пряча в ладошках жука. Он тоже наблюдает и тоже без восхищения. Слова о Боге для него теперь не вызывают эмоций — сплошная прямая линия.       — Ни разу! — злобно усмехается Хосок, за что ему в лоб прилетает клочок света, оставляя после себя лёгкую дымку. Юнги медленно поворачивает к нему голову, разлепляет глаза и взглядом убийцы — от него мурашки по спине ползут — впивается в оскал Гордыни. Даже Тэхён чуть назад отступает. Он уже хорошо запомнил, что Ангела злить никак нельзя. А вот Хосок за все годы это правило себе не набьёт чернилами на задней стороне черепа. Ему бы всё издёвку подкинуть, да за самое болезненное ущипнуть.       Юнги ведь который год подряд не может достучаться до небес. Все мы, конечно, понимаем — канцелярия полна забот, у Ангелов свободной минутки нет, что уж тут про Всевышнего говорить. Но неужели настолько сложно дать ответ своему приближённому, указание, направление о том, как же жить дальше, как без внутренней силы продолжать сиять нимбу над головой? Юнги, честно, в шаге от отчаянья. Он ощущает себя брошенным в этом людном мире, полном душных толп, но ограниченном в настоящей вере. Он всё рыщет, принюхивается, пытается отыскать лазейки, чтобы получилось донести свои сказания до Рая, переговаривается с другими Ангелами, что хранят сны миллионов земных, но те лишь жмут плечами — они Бога никогда не видели.       Потому что Ангелы-хранители более низкий класс и им всем не дозволено стучать в врата обители блаженного владыки. Они исполняют приказы издалека, получают документацию из канцелярии и спешат окружить обозначенного им человека куполом защиты, который не раз в схватку с чертёнком, сидящем на левом плече вступит. А Юнги другой Ангел — верховный, но ниспосланный ради опеки над обыкновенным мальчишкой. Это уже странно — не его компетенции. Но Мин смолчал, проглотил приказ Бога и засунул бумажку с адресом в нагрудный карман, согласился со всеми требованиями, а теперь вот не знает, откуда силы черпать. Церкви не дают достаточной энергии, будто бы тоже не особо верят в подлинность старинных икон, развешанных по периметру. Потому остаётся лишь питать надежды, что в один день благодать снизойдёт до Юнги и согреет своей святостью, направит к истине, убережёт от пагубного воздействия человеческого мира.       — Значит, медитируешь? — Чонгук сбрасывает пальто на диван, и садится рядом, напротив Юнги. Усмехается. Но взгляд его тяжёлый, не уступает светлым глазам Ангела, даже давит на их тонкую оболочку своей тьмой, стреляющей сквозь линзы. — Медитация — это путь к просветлению, безграничному знанию. И, я думаю, ты знаешь, что самый просветлённый — Сатана, — Мин молчит, растягивая напряжение словно жвачку между зубов, а Чонгук склоняет голову на бок, не моргает, — не будь так беспечен, не стремись к всепознанию.       Юнги фыркает и поднимается с пола, нависая над демоном бурей. Как же сильно он ненавидит этого мерзавца с его навязчивым желанием принизить всех и вся. Будто бы Ангел не знает установок! Будто бы не понимает, что на краю балансирует! А Чонгук момента не упускает дров подкинуть в огонь, намекнуть об опасности, бурлящей котлами серы издалека. Но у Юнги нет иного выхода — этот путь последний неопробованный — дальше бездна и, вероятно, полное лишение причастности к небесам. Что же делать прикажешь, демон? Погибать без боя? Ну, уж нет! Если и есть хотя бы полусухая капля надежды на спасение, то Юнги ухитрится её поймать — так вывернется, шею сломит, да словит шершавым языком. В нём ведь сила веры живёт, сила, которая способна стать равным противником любому греху.       — Хён, смотри! — Тэхён вклинивается просветом в назревающий ураган, подбегая к Юнги и раскрывая ладони. В их тепле копошится жук. — Мы нашли его на прогулке, и Гуки разрешил забрать жука домой, сказал, ты обрадуешься, хён! — счастливо улыбается мальчик, закрывает своей спиной ядовитую усмешку Чонгука.       — Хм, жук-носорог, — Хосок подходит сзади и склоняется над плечом Тэхёна, рассматривая крупное насекомое, — где вы только смогли отыскать его? По такому-то холоду, — он удивляется не столько внезапной находке, сколько Тэхёну, бесстрашно подобравшему её.       У Юнги же просто дёргается левый глаз. Стрессует. Такая живность напоминает ему катакомбы Ада и его мерзких обитателей. Одни из них сейчас могут лишь посмеиваться и украдкой поглядывать на окаменевшую святыню — им ведь страху массивный рог жука не нагоняет, а вот Ангел еле-еле приподнимает уголки губ, дабы поддержать счастье Тэхёна. Не хочется расстраивать, объясняться, что Юнги больше красочных бабочек фанат. Потому, когда Хосок предлагает соорудить маленькому чудовищу домик из коробки обуви, он как можно более заинтересованно поддакивает и сбегает на кухню под предлогом ужина.       У всех здесь свои боязни: Хосок на дух не переносит Библию и молитвословы, каждый раз выбрасывая их за пределы своего местонахождения; Тэхён страшится замкнутого одиночества, затухания последнего огонька (адского) пламени своей души; а Чонгук… А Чонгук просто Чонгук.       Когда Тэхён отправляется выбирать подходящую коробку для жука, бережно вручая того Гуки под охрану, Хосок быстренько подсаживается к брату под бок и очень недобро улыбается. Гордыня — это такой грешок, которому доверять, ну, очень сложно. Он — скользкий, живущий себе на уме и делающий то, что взбредёт в голову. Знака «стоп» на его автостраде нет, а правила движения сожжены в общем костре всяких конституций. Хосок всегда был окружён липкой дымкой уверенности, непоколебимости собственной личины; он никогда не предлагал — он приказывал, либо оповещал. Просьбы же из его рта вылетали раз в столетие — то можно именовать праздником. Потому Чонгук напрягается, понимая, что сегодня не тот самый «раз в столетие» и старший изъявит высказать предложение без права на отказ.       Раньше такое частенько бывало и за это оба брата получали нагоняй от отца. Ведь Хосок порой безумен в своих словах, горделиво их возводит на пьедестал. А Чонгуку тоже геном сумасшествия передался, и он вёлся на любые россказни, будь то сабантуй в Аду или же содомия на поверхности. Он уступал Хосоку лишь характером — слыл более мягким демоном, но стократно искусным в стилистике надругания над людьми. Он всё устраивал изощрённей, в то время как Хосок просто отработанно рубил головы, жизни, души.       — Сегодня я хочу сводить тебя кое-куда, — загадочно оповещает старший, подмигивая заговорщицки. Чонгук же щурится, пытаясь разглядеть подсказку за толщиной линз. Но нет-нет, Хосок непробиваем. — Будь готов ближе к одиннадцати, и оденься почувственней. Юнги и Тэхёну ни слова, — и смеётся.       Смех этот звучит напряжением в затылке Чонгука. От такого, увы, таблеток не изобрели, потому приходится положительно кивать.

Часть четвёртая: Шоколадное мороженое или почему люди улыбаются.