CHAPTER I: PAST
9 февраля 2021 г., 12:00
— Будь готов ближе к одиннадцати и оденься почувственней.
«Почувственней». Семантика слова заключается в «чувстве», не так ли?
В этом Чонгук огромный промах, тут он не стрелок. Люди ведь плачут от счастья и страшно смеются в секунды горя — как понять их? Под землей-то они смиренные, только и делают, что завывают в страданиях, однообразно совершают круги мучений. Гук лишь тональности их криков слышал и способен отличить, какой печальнее, а до остального он не дорос, недопонял и навряд ли уже когда-то будет без «не». Жук отважно копошится в его ладонях — на волю рвётся. Все они, живчики, такие смельчаки с нескончаемой любовью к свободным ветрам. Они погибают, если заперты в клетке, не доживают положенных лет и после (за мучения земные) попадают в Рай — речь не о жуках, конечно. Чонгук тоже частично находился в заточении приказов Сатаны, выполнял жёстко намеченные планы, но ощущал лишь скуку — ничего глубже не бурлило, а вот у людей другие бы контрасты были. Очередное отличие, которое подобрать одежду категории «чувственная» не даст.
Но Чонгук пытается. Он бесконечно долго копошится в интернете, думает над сотней разносортных пиджаков, свитеров и блуз, но, увы, видит лишь отличия в цветовой гамме и материале. Гугл-словари тоже помощи не оказывают в попытке выяснить состав слова, а Хосок молчит, хочет, чтобы брат сам всё понял — это новый способ обучения языку людскому. Будто бы не умеющего плавать ребёнка выбрасывают посреди океана. По крайней мере, именно так Чонгук видит эту картину, и в итоге, обозлившись, заказывает обыкновенную рубашку из холодного атласа с надписью бренда на воротничке и пиджак с косым вырезом — по сумме дикая смесь, но Хосок «угощает».
Тэхён тем временем обустраивает домик жука в уголке между книжным шкафом и панорамным окном — он там сам неделю назад прятался от лап демона. Насекомое теперь живёт по-королевски: питается свежими листьями салата, пьёт вишнёвый сок (мальчишка поделился) и смотрит на город через небольшие прорези в коробке. Юнги тот заветный уголок весь вечер обходит стороной, а потом и вовсе, ссылаясь на головную боль, поднимается к себе, напоминая Тэхёну, чтобы он тоже не засиживался и шёл спать. С утра они собрались идти в ближайший торговый центр, дабы наконец-то докупить всё необходимое мальчику, ну, и просто развеяться. «Развеяться» в семь утра. М-м-м, звучит заманчиво, вкусно, аппетитно.
— Зачем так рано? — Хосок корчит гримасу усталости, будто бы это ему придётся заводить будильник и в немом плаче расставаться с постелью.
— Кто рано встаёт — тому Бог подаёт, — серьёзно отчеканивает Юнги, и не оборачиваясь, исчезает в темноте второго этажа.
И не поспоришь ведь.
Тэхён накрывает коробку плотной крышкой, чтобы новый постоялец из неё не сбежал, и залазит к Чонгуку на диван, молча наблюдая за его действиями на экране макбука. Их диалоги чаще всего именно так и проходят — в тишине. И она совсем не создаёт дискомфорта или стеснения. Демон занят своими делами, а Тэхён старается не мешать и лишь иногда бегает на кухню глотнуть воды — Юнги весь ужин пересолил. Всё-таки жук неплохо так подкосил его менталку. Тэхён даже предложил вернуть того на улицу, но Ангел настойчиво убедил его в обратном, мол, всё отлично, всё хорошо, просто дайте каплю времени — привычка выработается. Чонгук лишь склонил голову набок. Привычка. Опять что-то человеческое.
Курьер должен прибыть в скором времени — об этом сигнализирует уведомление, — и Гук отвлекается от гаджета, касаясь кнопки выключения. Он хочет встать и открыть дверь, но надбавка к основному весу тела и захваченный в плен край футболки (та самая привычка) мешают. Тэхён заснул, сопит, прижавшись к чужому теплу, чужой темноте крыла. Его футболка привычно задралась, под ней почти сошли все синяки, а рёбра перестали выступать — откормили, сберегли эту хрупкость. А былые дни даже вспоминать как-то горько — жалостливо (наверно?). Чонгук не понимает спеси своих же ощущений, а они, вроде как, проклёвываются, или же ему просто кажется. Начитался всякого и теперь представляет: какого это — быть чувственным, плакать от горя и радости, тосковать, обожать. Жить в шкуре человека.
Правда, фантазия не дозволяет мечтать больше позволенного, и он, вздохнув, подхватывает Тэхёна на руки и аккуратно относит в его комнату, пристраивая под одеяло. Тот видит десятый сон, даже не думая обращать внимание на повисшую над кроватью людскую промашку — их седьмой грех. Не боится. А Чонгук, сверкнув огоньками в глазах, обводит каждый угол комнаты и, не отыскав в нём ночного кошмара, выходит, плотно закрывая за собой дверь. Курьер уже терроризирует звонок.
***
Ночной город шумит, насыщается переливами сотен горящих огней. Они здесь роль искусственных солнц отыгрывают — слепят, да не греют. В Аду такие же примерно светила на каждом этаже. Чонгук привык и по-своему возненавидел эту подделку мира земного. Что-то было в их лучах такого тревожного и одновременно раздражающего — будто бы дурной паренёк лезвием у глотки водит, но не режет. Хотелось затушить одним плевком и похоронить катакомбы в вечной темноте. Себя вместе с ними. Да, бывало, что подобные наваждения цеплялись за руки демона, но всегда куда-то слишком быстро уплывали, прятались. Ведь в Аду глаза даже у грязи есть, а уши у ядовитых кустарников — всё слышат, видят, и всё до хозяина донесут. А Чонгуку проблем и так хватало. Сейчас же проблемы минимизировались, что удивительно. Хосок всё-таки вытащил Чонгука на ночь глядя в известном лишь ему одному направлении. Своей коллекцией машин с подземной стоянки он воспользоваться отказался, но охотно согласился на поездку в такси. Не солидно, конечно, а иначе сегодня не получится. Планы грандиозные впереди, планы нетрезвые. Только братец об этом пока не знает: сидит себе на заднем сидении, ловит запонками отблески фар и незаинтересованно пялится в окно. Похож на красивую куклу в ночном освещении. Ещё бы не моргал и вообще идеально было. Машина резко тормозит перед высоким зданием, утонувшем в неоновых вывесках и басах громкой музыки. Пока Хосок расплачивается крупными купюрами (без сдачи) с водителем, Чонгук вываливается из салона, носком мощного берца упираясь в асфальтную лужу. Вокруг влажно и температура словно выше — лопает градусники, разливает ртуть, заставляет ту бурлить. Знакомо. И внутренности тоже бурлят, (не)привычно, приятно. Чонгук врастает в мокрый асфальт, провожает и встречает тёмным взглядом людей в округе, их липкие, искусанные улыбки, ощущая, как при каждом вздохе его лёгкие наполняются родными отдушками, щекочущими рецепторы и неустанно напоминающими любимую дрянь, любимое предназначение — смысл рождения, уготованную судьбу. — По воскресеньям тут всегда полно посетителей, — Хосок отпускает такси, забрасывая на плечо Чонгука руку и довольно посматривая на его вмиг помрачневшее личико. Вот оно — старое-доброе. Какое Сатана создал специально для сотворения разрухи и хаоса. — Сегодня воскресенье? — хрипло спрашивает Чонгук, слыша лишь смешки над ухом. Гордыня опять себе на уме — забавляется. Хосок молча подталкивает младшего к входу в здание, возле которого неизменно стоит охранник в чёрных очках. Он, конечно, узнаёт частого гостя — сливки среди сливок, высший класс, топ-уровень — и сразу же отступает в сторону, пропуская гостей и отработанно желая им хорошего вечера. Чонгук в его пожелание охотно верит. Они оказываются внутри длинного коридора, что выводит к эпицентру шума, дребезга, примерзкой людской сущности, какая пробуждается с наступлением сумерек. Чонгук ей дышит — дышит часто, — ловит на язык, под язык, в вену колит родное (своё) удовольствие, его создание. А Хосок только и может блистать довольной рожей, кивать самому себе, мол, не ошибся, сделал всё правильно. Он проводит его мимо танцпола, мимо сбившихся в танце тел, спутанных конечностей и смешавшихся потных желез, к покрытой диодами винтовой лестнице. Прямиком на второй этаж — в вип-ложе. Там не так много посетителей и все они отгорожены друг от друга тонкими стеночками, через которые отлично слышно стоны обкаченной бляди. Хосок никогда не изменял этому клубу. Он — его вечная подпитка, удовольствие, которое обдаёт все органы чувств похлеще алкоголя или же наркотика. Здесь все инкогнито, здесь всё дорого — меню измеряется зелёными бумажками. И речь не о еде. — Бутылку Баллантайнс и несколько лучших бабочек, которые только у вас есть, — бросает Хосок через плечо улыбчивому администратору, пока затаскивает Чонгука в самый дальний отгороженный уголок. С отличным видом на танцпол. Чонгук соображает туго, потому что мысли сбились в кучу и теперь путаются, специально меняются местами. Ему словно вкололи повышенную дозу адреналина, аж вены на руках проступают, а тонкая прослойка линз плавится прямо на зрачке, открывая публике беспросветную тьму радужки. Благо вокруг всё затемнено и только миллионы бликов с этажа ниже иногда пугливо забегают в ложе к демонам и, испугавшись, вылетают. Иначе тьма поглотит. А она набирает обороты, сочится, обдаёт холодом всех в округе, пускает мурашки по коже, что выдают за эффект экстази. Но вот незадача — Чонгук психотропов не глотал. — Как дома, правда? — криво усмехается Хосок, укладывая ноги на мелкий столик, отполированный для напитков, и любуется телами первого этажа. Его линзы тоже безвозвратно испарились в прокуренной дымке клуба. — Ты же понимаешь, о чём я? — он замечает, как сильно напряжённы плечи брата, и улыбается ещё шире. Конечно, понимает. Похоть каждым сгустком своей сущности почувствовала прилив небывалых сил, искр, что, казалось, остались на дне Преисподней, а сейчас поднимаются по венам вверх, торопятся к быстро бьющемуся сердцу. После изгнания Луксурия потерял доступ ко второму этажу Ада, к его вопящим заключённым, что сутками напролёт питали своей опороченностью и грязными помыслами. Среди их ощущений демон чувствовал себя всемогущим, всеобладающим, ведь именно он поселил в грешниках любовь к беспричинному блуду, наслаждению запрещёнными плодами Рая. А попав в мир людей, Чонгук хоть и был пропитан силами, но не ощущал себя таким уж великим, как прописано в старых сказаниях. Будучи жителем лофта, он вёл непривычный, но по-своему привлекательный образ жизни. Даже отвык от своих грязно поданных, которые готовы были ноги поцелуями покрыть, а на блестящие от слюны губы Луксурии молиться — выдумывать свои заповеди. И сейчас, поглубже вдыхая смешения запахов, грех понимает, как же сильно он скучал по этому ощущению возвышенности над другими. Потому что любым человеком в этом проклятом месте он обладает — потому что все посетители клуба одержимы Похотью. Они стонут в грязных туалетах, за перегородками и на танцполе, изливаясь спермой и размазывая её по всем поверхностям — оставляют меточки невозврата. Чонгук от чужой глупости посмеивается, полностью принимая былой (первозданный) облик, и сбрасывает свой «чувственный» пиджак на спинку кожаного кресла. Тут никакие чувства не нужны. Хосок, видимо, шутки шутить изволил. Отец гордился бы своим старшим и младшим, увидев тех через не задёрнутую шторку Ада. Эти двое всегда могли удивлять и ненавидеть людей больше других грехов. Вроде бы и не было причины, но заложенный фундамент кричал об обратном. «Подчини — опорочь — овладей — уничтожь — забери». Это как считалочка, из которой победителем человек никогда не выйдет, сколько не переигрывай. Такой уж создана Вселенная — тигр догонит антилопу и обязательно её сожрёт. Никаких компромиссов Чонгук не видит — тьма глаза заволокла. Двое похабно одетых — таков дресс-код — девушек заходят в ложу к новоприбывшим посетителям. Их попросили обслужить по ценникам бизнес-класса. Хосок тут же грубо хватает одну грудастую бабочку за руку, утягивая к себе на колени, ведя полосу поцелуев по тонкой загорелой шее. Можно, конечно, и проломить — это запросто — и схватить душу, сожрать. Но Хосок держится. Не настолько ещё его голод по подземельям силён — он же не бес какой-нибудь, а высших кровей дрянь. Чонгук же свою «добычу» медлит хватать клыками, сканирует тяжёлым взглядом, а та взмахивает броско накрашенными ресницами, и разливает виски по стаканам, слизывая с пальцев сорокоградусные брызги. Она не боится — она одержима и чувствует, что сдохнуть готова в ногах обыкновенного (казалось бы) посетителя. Просто более молоденького, более притягательного. Чонгук откидывается на спинку кресла, призывно расставляя ноги шире. Он сейчас жарится в знакомой сковородке, ощущает себя на своём месте и прекрасно знает — уже в выигрыше. Девушка впивается нарощенными ногтями в его колени, приближается лицом к лицу с маской человека поверх настоящего ужаса, и ведёт ладонями выше, пристраивая те поверх обтянутых рубашкой плеч. Всё тягуче-медленно, плавно и растянуто, в отличие от партнёрши Хосока, которая с вульгарным стоном насаживается на его член. Но Чонгуку спешить некуда, он, наоборот, любит со своими грешниками играть, притворяться союзником, а после — сюрпризом — когтями вырывать душу. Самый смак удовольствия познаётся в его плавном пережёвывании. Блестящие силиконовые губы проходятся тинтовыми лёгкими касаниями по бронзовой коже демона, избегают родинки, будто угрозы, и переходят к острым ключицам, пока пуговицы атласной рубашки медленно покидают петли. Девушка дышит загнанно, будто бы испуганно, но виду не подаёт, скользя упругой задницей по паху Чонгука. Ей очень жарко и одновременно холодно — дикий дисбаланс, который кружит голову, делает движения более неосознанными, но вместе с тем безумно желанными. Даже начинает казаться, что клиент обсыпает мягкими поцелуями оголённую грудь, гладит бёдра и сдирает колготки, обделанные стразами. Но руки Чонгука покоятся на подлокотниках кресла — в ход идёт лишь душный взгляд, полный безграничного обладания. Девушка сама сдирает с себя одежду, она сама очерчивает ладонями упругие формы тела, и сама сгорает от мнимых нежностей, которые навыдумывала затуманенным разумом. Её ноги дрожат, с губ срываются непроизвольные стоны отчаянья, а глаза закатываются под череп, словно передоз. Одержимость. Больной встретил прародителя своего недуга и теперь как отблагодарить не знает — то ли ниц пасть и коснуться грязной подошвы берца языком, то ли разложиться на прохладном столе и позволить вкусить отраву каждой своей клеточки — твоей отравы, Луксурия. — Выбирай сама, — шепчет тот на ухо девице, наматывает белокурый локон на палец, и легонько приподнимает уголки губ. Наслаждается. Вспоминает, насколько красочны эмоции принадлежащих Похоти, и воочию наблюдает их раскрытие в загорающихся зрачках большегрудой особы. Там бесы выскакивают отовсюду и заводят песнь погибели, разжигают кострища, в которых и должен сгореть грешный дух. Она выбирает очень быстро, уже придерживаясь указаниям импульсов тела, а не выученным правилам блядовщины. Полный стакан с виски слетает со столика и бьётся под ногами демона, пока девушка услужливо прислоняется лопатками к прохладной поверхности, а руками помогает снять с себя последнюю вещь. Самостоятельная красотка. Хосок, удерживая шлюху на коленях, громко смеётся, пристально наблюдая за чужим грехопадением, и прямо из горла бутылки отпивает виски, прогоняя градус по глотке. Он уже не в себе — выходит за грань человечности, пока его брат сплёвывает на ладонь, растирая слюну по члену. Разве здесь нужна чувственность? Девушка ему навстречу тянется, выгибается, хрустит позвонками, несдержанно водя пальчиками по гладко выбритому лобку. Её худые ноги раздвинуты, а глаза горят от возбуждения, желания быть объятой лапами смертного греха. И ничего больше не нужно — забирай за бесплатно. Но Чонгуку такого добра не надо, ему подобного всегда хватало, потому он заполняет девушку одним размашистым толчком без прелюдий. Пространство рассекает протяжный стон. Он перебивает музыку, доносится до барабанной перепонки каждого и заставляет замереть, передёрнуться в конвульсии адского наслаждения. По венам гуляет жидкое возбуждение, граничащее больше с безумием, нежели страстью. Люди начинают набрасываться друг на друга, рвано кусать губы и рвать одежду в клочья, лишь бы добраться до пика, достигнуть второго этажа подземелий. Голоса разума больше не слыхать. Чонгук начал двигать бёдрами быстро, несдержанно, грубо хватаясь за голени извивающейся под ним девушки. Она стонет, кричит и сама подмахивает бёдрами, насаживаясь на член до основания. Глаза у неё закатываются от удовольствия, пока демон водит языком по её груди, играясь зубами с потемневшей бусинкой соска. А вокруг них мясорубка. Люди прокручивают сквозь неё свои самые кошмарные фантазии, превращая дорогой клуб в место содомии, где никто остановиться не попросит. Ведь все одномоментно стали едины — обручились с сыном Сатаны, наобещав свою грязную душонку заместо приданного. Резко Чонгук хватает девушку за подбородок — пытается установить зрительный контакт, чтобы обглодать, как кость. Забрать уже принадлежавшее себе. Его глаза и без того тёмные, словно углубляются в контрастах — становятся прорезями в голове — пустыми-пустыми. Через них можно всю мерзость грешницы разглядеть. Очень сильно испугаться и просить Бога забыться. Но девушка одурманена: она кричит, сливается в унисон посторонних тональностей, и сделав несколько толчков навстречу Чонгуку заставляет того кончить, и излиться прямо внутрь. Тогда её подобно охватывает оргазм, душит горло и бьёт вольтажом, принуждая изгибаться на столе, подобно кошке. Демон смеётся ей над ухом, хватает за волосы и сбрасывает на пол, любуясь сверху-вниз, как подобает мировой системе господства над смертными. Он оттирается от спермы её же коротеньким топом, звеня бляшкой зауженных джинсов, и поправляет воротник атласной рубашки. Девушка цепляется за его ногу, льнёт лицом к берцу и скулит, как сука. Хочет, чтобы догнавший зверь наконец-то её загрыз насмерть, довёл дело до конца. Но Чонгуку липкая шлюха и даром не сдалась. Он с усмешкой на губах гладит её по голове, как собачонку, пристроившуюся в ногах хозяина, и завоевателем оглядывает танцпол первого этажа. Там стонут, там кричат и там свирепствует полнейший хаос, селится сорняками в блудливые сердца. Вот она — полнейшая однородность людей. Их всеподчинённость своим же грязным изъянам, клокочущим в глотке всхлипом наслаждения. — Не заберёшь её? — неожиданно спрашивает Хосок, кивая в сторону голой девушки, по бёдрам которой спускаются полосы склизкой спермы. Речь, конечно, о душе. Сейчас самое время схватить и вырвать вместе с корнем. Но Чонгук кривит лицо, отнекивается, падая обратно в кресло и принимая протянутую бутылку виски. Отпивает так же из горла. Впервые пробует вкус человеческого алкоголя спустя века. Честно — не нравится. Да и секс с силиконовой девицей на троечку — слишком уж крикливая. Вот Астерот поумелей была, поскладней и посимпатичней. Все «по» себе забрала. Хосок зовёт администратора, просит принести ещё алкоголя и пару кубинских сигар — хочет брата удивить. А тот неотрывно пялится в гущи танцпола, глубже вдыхая все совокупности запахов, насыщаясь похотью в чистом виде. Заскучал по такой её концентрации за века пребывания в адских чертогах. И насколько бы Астерот искусна ни была, а подарить такой силы не могла. Она всё-таки демоница, а не человечишка с бьющим светом в груди. Им-то Чонгук и питается сейчас, гасит каждую вспышку, присваивая себе беззаботно. Они с Хосоком будто бы на века назад вернулись, расселились по городишкам, тавернам, борделям и храмам, пропитывая те своим мертвенным духом. Люди тогда им в ноги табунами падали — прямо, как и сейчас, — пресмыкались, сами залезали в пасть своего тигра. Беззащитные, глупые антилопы. Но по-прежнему самые подходящие для роли подкормки, подпитки сил безграничных. Луксурия отчётливо видит в этом положительную сторону жизни смертных. В остальном сплошные минусы. Хрупкость, быстротечность, кривизна, всеподчинение и краткосрочность счастья — неужели нравится собственная слабость? Находиться на ступень ниже третьесортных бесов — им ордена Сатана никогда не выдаст — совсем невесело и фонит отчаянностью. Чонгук бы не смог так жить. Он, привыкший к власти в ладонях, кривит лицо от вида услужливой девушки, что выстилается перед ним дешёвым ковром. Пару раз наступи на него и кровоточить начнёт. Зачем тогда людям подарили жизнь, если растерять ту проще простого, а насытиться ей и получить искринки радости походит на невыполнимую мечту? Чтобы вот так сдохнуть в ногах греха, будучи полностью одержимым? Людям сложно сопротивляться своим желаниям. И пускай они отравлены, пахнут адской гарью — а всё равно кажутся прекрасным бутоном, коснись которого, в лицо полетит обжигающий пепел. Вот и уходят человечишки обожжённые, осквернённые, с дырой в грудине; закрываются в квартирах, прячутся под слои одеял и с позволения тишины громко плачут, жалеют себя; жалеют за то, что опять упали в знакомую пропасть (выученную наизусть нору), поддались искушению, соблазну и теперь все в шрамах и гематомах, которые вылечить-зализать некому. Людям свойственно ошибаться. Лишь единицы из них расчётливы, делают выводы из своих же действий. Остальные рвутся грудью на штыки, борются, барахтаются, обжигаются — в общем, творят неописуемые вещи, лишь бы выпала возможность ухватиться за желаемое. Чонгук их не понимает. Он ведь всегда избегал проблем, собой не жертвовал, а из бокалов пил лишь удачу, в то время как смертные без закуси хлебали промахи. Их, кажется, прошлое ничему не учит. Если сам не коснусь огня, то не поверю в его ожоговые языки пламени, да? Демон же предпочтёт в то пламя бросить кого-нибудь на пробу — интересно, сгорит? И вся она нечисть такая самобережливая, хоть и имеет в кармашке припрятанных сотню жизней. А вот людям с одной удаётся заживо скоптиться, да ещё и улыбаться до последнего. Глупость? Отвага? Сила? — Безумие, — вздыхает Чонгук, аккуратно обходя горы голых уставших тел, разлёгшихся под неоновым свечением танцпола. Уже утро и они измотаны, они обесточены, не понимают, что за таблетка заставила их прижиматься к незнакомцам и урывать липкие поцелуи. Капельки стыда сползают вместе с потом по спинам, а Похоть цепко наблюдает за всем и посмеивается. Благодарит за хорошую службу и грешность души. У Луксурии словно долгожданный отпуск случился — именно в таком мерзком выходном он нуждался, столько лет напролёт выпрашивал у отца. Хосок на славу постарался, угодил своим подарочком брату. Он ведь как никто другой знает, что клубы и райончики, полные люминесцентных вывесок — место скопления дряни человеческой. Их с Чонгуком дряни. Днём все люди прячутся в офисных костюмах, школьных формах и объёмных толстовках, настойчиво пытаются выглядеть обыкновенными земными, со светлыми помыслами в голове. Но с наступлением сумерек всё меняется: черти носятся по улицам, увиливают за одержимыми грехом и восхищаются их гнилости. Хосок тоже восхищается — он, всё-таки, не ради мира и процветания на земле. — Зачем они тебе? — устало спрашивает Чонгук, наблюдая, как старший, придерживая двух проституток, пытается вызвать такси. Забирает свои трофеи, и даже не прочь поделиться кусочком с братом. — Я не стану убивать людей. Мне и так проблем хватает, а прибавлять к ним травлю от инспекции совсем не хотелось бы. — А я и не собираюсь их убивать, — улыбается Хосок, прижимаясь щекой к искусанной шее одной особы, — это же просто развлечение, Чонгук. Не принимай всё так близко… К сердцу? Его же у демонов нет. Неужели позабыл? — Я просто не понимаю зачем тащить домой всю эту грязь, — Гук поправляет лацканы пиджака. Утро обдаёт город холодом. Из баров в округе вываливаются пьяные тела, пряча тремор рук в пустых карманах. А одна из прихваченных Хосоком бабочек обнимает Чонгука за плечи, льнёт побитой собачонкой. Чего только хочет? Ласки? Это точно не к Чонгуку. Он своё за ночь уже получил, а взамен ничего не обещал. — Уже восемь утра, — Хосок смотрит на наручные часы, отбрасывающие крохотные лучики своей дорогой поверхностью, — Юнги и Тэхён наверняка успели уйти, так что не стоит фыркать на меня. Тем более, ты эту «грязь» сам трахал всю ночь напролёт, — он говорит вкрадчивее, понижает тональность, хватаясь темнотой глаз за незаинтересованное лицо Чонгука, — раньше ты мыслил иначе. Раньше Чонгук не жил с пятилетним ребёнком в одной квартире и не был связан с ним узами контракта. Но вслух он этого не произносит. Первым отводит взгляд и сбросив руки девушки, садится на переднее сидение подъехавшего такси. Водитель хмурится, поглядывая на Хосока и его вульгарных спутниц, но в поездке не отказывает, только потише просит быть. В ответ раздаётся девичий писк — Чон скользнул рукой под коротенькую юбку. Он редко следует чужим указкам, так что Чонгук не удивляется, когда слышит за спиной чей-то склизкий поцелуй, вероятно, с ранками на сухих губах. Чонгук поцелуями прошедшей ночи сыт по горло. Его даже слегка воротит от количества чужого (людского) пота на своей коже. Это с непривычки — думается ему, — после многолетнего воздержания от плоти человеческой. Со временем приспособится, вспомнит, каково это — высасывать огонёк из одержимых, оставляя тех пустышками валяться на полу. До квартиры добираются с остановками. То Хосоку приспичит поссать прямо на обочине дороги, то поиздеваться над пешеходами, спешащими на работу. Мол, посмотрите, я только домой еду, довольный, удачливый, не горбатясь получаю зелёные на счета, пока вы приклоняетесь перед начальством. Девушки опять смеются на весь салон, водитель недовольно вздыхает, а Чонгук скучающе смотрит в окно, на маленького мальчика, которого мама тащит подальше от агрессивного пассажира такси. И правильно делает — с Хосоком лучше лишний раз шутки не шутить, в глаза не смотреть. Гордыня ведь у каждого есть, просто может под слоями кожи прятаться, а старший грех её насильно вытащит и овладеет бедолагой. Хотя Чонгук тоже не особо от него отличается. Просто слегка уравновешеннее. Хосок, как и всегда, платит крупной купюрой и вылетает из машины, волоча за собой проституток. Консьержка встречает его без былой влюблённости — просто отвешивает кивок и продолжает заниматься своими делами. Чонгук ей мерзко улыбается (специально), довольствуется, что та, наконец-то, уяснила, насколько гнилой её обожаемый Господин Чон, и забегает в переполненный лифт, чувствуя, как к нему прижимается женское тело, а острые ноготки пробираются под рубашку, царапают пресс. Губы со смазанной помадой кусают мочку уха, отодвигают пряди волос, что слегка завились от влажности утреннего города. Чонгук не отворачивается, но крепко хватает руку девушки, когда та просовывает её под ремень джинсов. Она скулит, разочаровывается, словно у ребёнка вкусную конфетку отобрали, но от демона не отлипает до самой квартиры, стараясь урвать хотя бы капельку вкуса его смуглой шеи. Для неё конец наступил уже давненько — Хосок последними частичками разума овладел, оставляя заведённую экстази шлюху на десерт. Правда, Чонгук резко решил сесть на диету. Свет панорамных окон не даёт гостиной потонуть в сумраке. Можно даже диоды потолка не включать. Хосок громко хлопает дверью, притворяясь, будто бы пожалел, но быстро забывается, в спешке скидывая обувь и буквально пропихивая вцепившеюся в его губы девушку в следующие комнаты. Она, конечно же, игриво, заливисто смеётся, падает спиной на диван, утягивая за собой хозяина квартиры, хищно моргающего темнотой. Под её юбкой ничего нет — колготки остались валяться грубо содранными на втором этаже клуба, а нижнее бельё в дресс-код не вписывается. И она торопится раздвинуть ножки (на коленях синяки), пристроиться ближе к паху Хосока, заставляя действовать. Парализованный разум даже про презервативы забывает — и как же хорошо, что демоны в принципе ничем заболеть-заразиться не могут. Они же существа не телесного происхождения. Это просто сейчас временно облик сменили. Чонгук созерцать издевательство брата над человеком не желает, а потому сразу проходит к бару, выискивая самое старенькое вино. Градус понижает. Рядышком с ним спешит пристроиться наглая девица, которая уже успела подкрасить губы. Зачем только? Невкусно ведь. Она всё не сдаётся, залезает на колени к Чонгуку, ёрзает, а тот вино мимо бокала льёт и огрызается. Ненавидит таких вот приставучих, якобы безотказных, но на деле безумно ломких — только надави на хребет и что-то щёлкнет. Девушка свою оплошность видит и повернувшись на коленях Гука к столу, начинает медленно вылизывать поверхность, собирать терпкий алкоголь языком. Знает, что за ней наблюдают — знает, что (за)хотят. Но демон смотрит на неё без пелены желания, а снисходительно, покровительственно; щурится и, схватив за волосы, пригвождает щекой к поверхности стола — вместо тряпки. Дряни, конечно, всё забавней становится — она не мыслит трезво и специально подаётся назад бёдрами, всеми силами старается вызвать возбуждение у Чонгука. А тот уже злиться начинает, порывается выбросить мерзость из окон высотки, как вдруг кто-то знакомо цепляется за низ его пиджака и тянет, тянет вниз, зовёт. Чонгук, честно, не хочет оборачиваться. — Гуки, кто это? — хрипло-хрипло, послесонно. А «Гуки» молчок. Он шелохнуться боится, думает, что всё это наваждение. На часах ведь давно за семь, и Тэхён не мог остаться дома — планы Юнги штука нерушимая. Он обещал перенести мальчишку в огромный торговый центр через комнату света, чтобы раздетым по улицам не шастал; хвастал, что скупит лучшую одежду и отведёт в детский мир — все полки с игрушками заберут домой. Конечно, Ангел и личные мотивы имел на такое спонсорство — ну, не нравится ему пресловутое «хён», а так, возможно, Тэхён бы мнение своё изменил, сбросил с пьедестала демона. Но теперь смысла об этом думать нет. Ким Тэхён привычно стоит рядышком, держится за чужой перепачканный пиджак и говорит с Чонгуком. Отвечай же, ну! Да не́чего говорить — язык у тигра отсох! Чонгук быстро скидывает с себя девушку, та ударяется локтем о паркет, но боли не чувствует — спасибо, экстази. Не до сцен сострадания сейчас. В гостиной творится полнейший пиздец — герой-любовник Хосок от шлюхи до сих пор не отлип, выбивает из неё стоны, находясь в своём измерении. А тут, недалеко, стоит Тэхён, хлопает глазками, пребывая в некой прострации — смотрит лишь в глаза демону. Он его хватает и спешно прячет в дальней комнате, прислоняясь спиной к двери, испуганно дышит через раз и бегает взглядом по лицу мальчишки. Бледное-бледное, уставшее и слегка расфокусированное. Значит, ничего толком понять или увидеть не успел. Чонгук расслабленно выдыхает и съезжает на ворс мягкого ковра, так и не выпуская Тэхёна из рук. От него, наверняка, разит алкоголем, по́том и мешаниной чужих духов, но сопротивления в ответ всё равно не ощущается. Ким покорно греется в грязных ладонях, лишь иногда обращая внимание на агрессивные крики, доносящиеся из гостиной и звуки бьющейся посуды. Юнги спустился. — Кто это был, Гуки? — вопрос повторяется с пущим интересом. Но ответ умалчивается. Как соврать-то правильно? Научите глупого демона. Самого безнадёжного, который доверился не менее безнадёжному брату. Его, вероятно, уже прикончила сила божья, громовой раскат бушующего посланника небес. Аминь. — Это были модели хёна? — вдруг неожиданно. — Модели? — в удивлении переспрашивает Чонгук, не совсем понимая, к чему клонит мальчик. — Хён рассказывал, что он богат, — и почему-то сразу становится ясно, о каком конкретном хёне идёт речь, — он показал мне шоу, которому он подарил деньги, — проспонсировал, если сложным языком, — там были такие же девушки и хён назвал их «моделями», — демон хмурится, пытаясь припомнить, когда Тэхёну позволили остаться один на один с психом Хосоком. Он же границ дозволенного не видит — всегда льёт сок в стакан так, чтобы слегка выливалось. Перебарщивает. — Гуки тоже нравятся модели? — будто бы обиженно спрашивает Тэхён, приближается к лицу демона, дует губы. — Тогда я тоже стану моделью, когда вырасту. Ну, вот и всё. Форумы для молодых мамочек диктуют золотое правило — каркас взрослого закладывается в крохотном возрасте; всё, что ребёнок услышит, запомнит, всё, что произведёт на него впечатление — станет отражением его будущей жизни. И тут, конечно, Чонгук проебался по-крупному. Тэхён выглядит серьёзно, настроен безотлагательно и, кажется, уже все курсы судьбы проложил. И ведь никак не объяснишь, что совсем не модели повстречались ему, а самые отвратительные падальщики мира человеческого, и Чонгуку они нужны были для подпитки, для грязной работёнки, а не обожания и восхваления. Мальчишке на них ровняться никак нельзя — такую плесень, наоборот, изводить нужно, поливать химикатами, а не брать примером. — Это были плохие модели, Тэхён, — серьёзно отвечает Чонгук, буквально внушает, — мне они не нравятся. — Я стану лучше! — пыхтит Ким, а демон от бессилия немо открывает рот. Дальше-то что говорить? Он только по заученным сценариям умеет, рутинным разговорам обучен, а вот к таким сбоям программ не готовился. Тэхён ведь не выглядел угрозой! Зато сейчас внушает толику страха — а вдруг хрусталь налёт паршивости подцепил? Чёртов Чон Хосок и идеи его тоже чёртовы! Чонгук же с самого начала был против таких «гостей», он будто бы предчувствовал, что тащить проституток домой, ну, не самая лучшая затея. Это словно потрошитель куски жертвы в магазинных пакетиках рассовывает по шкафам — сам себе создаёт улики. Тем более бабочки всю ночь порхали подле проплаченных хозяев, услужливо наполняя стаканы терпким — неужели не хватило? Чонгуку вот сполна, а Хосоку, видимо, по причине долгожительства на поверхности всегда мало будет. Он истощён и это, конечно, видно. Но никак не оправдывает поступка — их общего проступка. Им ещё «повезло», что Тэхён сонным глазом ничего странного заметить не успел. Например, содомии в гостиной или же искусанных ключиц Чонгука, которые он шустро скрыл под атласом. Но даже так — случилось дело безпохвальное, за него «спасибо» не скажут. И демон в растерянности (не подготовился к уроку) глаза стыдливо прячет. Об-ла-жа-лся. Вся уверенность сдулась, когда носителя контракта лицезрел лично, когда выслушал. Чонгук не то чтобы клялся защищать Тэхёна — он ему, вообще-то, совсем ничего не обещал, кроме капли нужности, — но сейчас чётко ощущает смятение в груди. Словно нарушил запрет, словно позволил ножу мальчика насквозь проткнуть, хотя обязан был непроницаемо закрыть от всех бед. Как же всё исправить теперь? Помощь (беда) пришла, откуда не ждали. Пока Чонгук мысленно ныл о бренности бытия (своей несусветной глупости), сквозь закрытую дверь просунулись чьи-то руки и с силой схватили демона за ворот пиджака. Тот ничего понять не успел, сообразив лишь посильнее прижать Тэхёна к себе, как уже они оба оказались в коридоре — перед лицом разъярённого Юнги. Ворот «чувственного» пиджака остался оторванным у него в руках. И знаете, для Юнги стало резко ничего не жалко — все моря и реки твои, только не трогай! Но из гостиной слышится скулёж Хосока и все надежды на спасение рушатся, заставляя Чонгука слегка отступить назад. Сейчас рванёт. — Ничего сказать мне не хочешь? — Юнги улыбается враждебно, глаза наливаются злобой, а темнота в уголках помещений растворяется, испуганно прячется под кровати и ящики с одеждой. — Это всё Хосок, — находит отговорку Чонгук, выставляя ладонь вперёд, словно щит от всякого свечения. Второй рукой он всё также придерживает Тэхёна, а тот угрозы не чувствует, мотает ногами в воздухе. Довольный-довольный, и вдруг — невзначай так, будто бы для справки — выпаливает: — А я стану моделью! — и ярко улыбается, пока Чонгук жмурится от страха, а у Юнги челюсть отпадает. Даже Хосок затихает. Им пиздец. Это первый в истории случай, когда бессмертное существо познает вкусовщину смерти, добровольно позволит той прибрать свою бесконечную жизнь в костлявые ручонки. И ведь не вспомнят парочку грехов хорошим словом! Наоборот, все миры закатят праздник, счастливо встретившись стаканами, полными выпивки. Тэхён не в счёт. Его Юнги заботливо отбирает у Чонгука, как-то мертвенно тянет уголки губ и просит вернуться в кровать. Мальчик немного протестует, расстроенно хмурясь, но услышав обещание, что Гуки скоро придёт, кивает и уносится под одеяло, дёрнув на прощание демона за штанину. «Гуки», конечно, не уверен в обещании, но голову держит высоко — чтобы было больнее падать, когда лавина божественной силы обрушится на макушку. — Хорошо отдохнули? — огрызается Юнги, поворачиваясь спиной и следуя по коридору дальше, в гостиную. Чонгук без указаний идёт за ним, подмечая наступление тишины в комнате Тэхёна. Хоть бы уснул и всё забыл. — Я, конечно, всё понимаю — сущность любого демона безобразная и мерзкая, а жизнь на импульсах, — он проходит мимо скрючившегося на полу Хосока, как бы случайно наступая тому на ладонь, — но иногда стоит пораскинуть мозгами и вовремя остановиться. Хотя бы из-за Тэхёна. Юнги больше расстроен, нежели зол. Вероятно, всю свою агрессию он успел выплеснуть на Хосока, у которого сейчас лёгкий дымок от лица исходит — световые ожоги исцеляются. Чонгука пронесло — лишь святым разочарованным взглядом задело. Девушек уже нет, даже их сладковатый запах духов и тот испарился. Зато вокруг бара валяется пара разбитых бутылок, с ароматными лужицами на паркете. Коллекционных, дорогих. Юнги специально такие выбирал. Только вот Хосок не расстроился особо: он обездвижено лежит посередине гостиной с расстёгнутым поясом джинсов и угрюмо пялится в потолок. Думаете, о своих ошибках рассуждает? Нет-нет — Гордыня не признаёт промахов, она разносторонне идеальна. То, конечно, лишь её мнение. — Почему вы вообще оказались дома? — огрызается Хосок, приподнимаясь на локтях и подставляя утренним лучам ноющие раны. Тут Юнги расстарался: живого места на лице демона не оставил, даже черепушке позволил в паре мест выглянуть из-под слоёв гнилого мяса. Всё это, конечно, затянется, вылечится за пару десятков минут, да только энергии уйдёт достаточно. Так что Ангел вдвойне победителем вышел. Он Хосоку даже побыть насытившимся долго не дал. Получается, прошлая ночь зазря прошла. — Тэхён заболел, — оглашает Юнги, сложив руки на груди. И это чистая правда. С утра он начал совсем немного кашлять, да и выглядел чересчур бледно в сравнении с прошлым вечером, но на расспросы о самочувствии отвечал, что всё хорошо. Ещё и улыбался так примерно (натянуто) — как мама научила. Тэхён скрывал позывы кашля в рукаве свитера, попросту боялся расстроить и разочаровать хёна. Но Юнги не настолько глуп. Достаточно было прикоснуться к его лбу ладонью и понять — температура выше положенной. Мальчишка ещё и ладошки под рукава свитера прятал, потому что мёрз, а сказать страшился. Картина кошмарная. Какие тут походы по магазинам? — Заболел? — переспрашивает Чонгук, удивлённо распахивая глаза. — Просто кто-то слишком часто кормил его мороженым, — Юнги всегда намекает толсто, так, чтобы даже самый тупой демон всю суть понял. И Чонгук понимает. Опять ошибку допустил, опять провинился и одними извинениями тут не отделаешься. — Я позвонил знакомому, скоро он должен приехать и осмотреть Тэхёна. Сам я не разбираюсь в человеческих лекарствах, — но Чонгук уже не слушает. Он быстрым шагом покидает гостиную, по пути скидывая с себя «бесчувственные» шмотки. Нужно принять душ и легонько постучаться в соседнюю дверь. Тэхён ждёт Гуки. В гостиной наступает тишина. Юнги разочарованно оглядывает Хосока, а тот в свою очередь, ухмыляется победителем. А разве кто-то затевал спор? Нет, но у греха весь смысл существования — сплошная игра, из которой обязательно нужно выйти награждённым за отвагу, смелость и тотальное превосходство над другими. Гордыня жаждет похвалы и самопревознесения — она есть Чон Хосок без прикрас и прочих обманчивых оболочек. И Юнги ненавидит это больше всего на свете. Он ненавидит, когда Хосок живёт рядом с ним замечательным парнем, внимательным и, на самом деле, безумно добрым, но в какой-то момент его предательски клинит — взгляд становится полным высокомерия, нетерпимости ко всякому рядом стоящему. Неупорядоченное желание превосходства — весомая составляющая Хосока, которая отнимает у него часть благоразумия. Так говорят на небесах и так пишет Библия. Юнги, увы, сколько бы не бился, а изменить заповеди не может. Супербия из раза в раз продолжает жалить Ангела своим ядовитым эгоизмом и полнейшим отсутствием сострадания. — Это та самая часть, в которой люди обычно просят прощения, — Юнги говорит измученно, устало, будто вот-вот сползёт по стене и заснёт прямо на полу. Он истратил крупную часть силы, дабы нанести хотя бы минимальный урон сильнейшему демону, да и за Тэхёна оброс переживаниями. Всё навалилось. Ещё и боль по вискам ударяет. Она от сердца идёт. Точно от него! Только вот сердца у Юнги нет. — Я знаю, — Хосок поднимается с пола, отряхивает несуществующую пыль — на деле мешкается. — Тогда почему ты ничего не сказал? — Потому что мне не жаль. О, вот как. Юнги понимающе кивает, сжав губы в бледную полосу. Ничего другого можно было и не ждать. Седьмой грех никогда не чувствовал вины — он ведь ошибок не допускает, по-своему (не)скромному мнению. Хосок всегда поступает правильно и верит в начертания своей бесконечной судьбы. Ну и пускай дальше верит. Юнги молчаливо пробегается взглядом по потрёпанному Хосоку, кивает сам себе (делает умозаключение?) и уходит, поднимается на второй этаж. А хотелось бы прямо в Рай, чтобы больше не встречать наглых глаз соседа снизу, не ловить его улыбку за завтраком и не улыбаться самому. А-то как-то глупо это всё получается у них. Очень глупо.***
Чонгук расхаживает около комнаты Тэхёна, наматывает круги по коридору, чем откровенно бесит Хосока, прислонившегося к двери и вслушивающегося в сопение мальчишки. Тот уснул буквально несколько минут назад, наконец-то перестав закашливаться. Юнги строго-настрого приказал демонам не заходить к мальчику даже тенью, даже в образе сновидения в голову не залезать, а-то он своего Гуки через метры чувствует и сразу же просыпается, что только вредит слабому организму. Ему нужны килограммы отдыха и спокойствия, а не веселье на пару с грехами. Чонгук прекрасно понимает, что Юнги прав, но успокоиться никак не может, крутит себе извилины словно кудряшку на пальце и бесится. С самого себя бесится. Ему ведь даже в голову прийти не могло, что мороженое способно нанести такой урон человеческому телу. Он столько раз размышлял на тему хрупкости, а на практике крупно облажался, напакостил, хотя того совсем не планировал. Возможно, такова сущность греха? Вроде бы и хочется, как лучше, а получается несносно, совершенно отвратительно. И пускай Тэхён не в обиде — всё так же тепло улыбается, хватаясь за одежду демона, — но легче этим Чонгуку совсем не делает. Ему, наоборот, как-то горче становится, даже грудина напрягается — воздух застывает в глотке. А когда Тэхён тихонечко начинает кашлять, то хоть за голову хватайся, мол, что же я натворил. И не один Чонгук такой дёрганный. Все жители лофта с волнением дышат, прислушиваются, делают заметочки, выводы своей несносной «заботы». Им помочь Тэхёну хочется, да специальности не те. С демонами всё ясно сразу — они по природе своей вредители, так что прогнать заразу не смогут, зато наградить ей — это всегда пожалуйста. А Юнги мастерство лечения обошло мимо. Он, будучи приближённым к Богу, выполнял непосредственно его поручения, а остальным не интересовался. Теперь жалеет. Мог ведь хотя бы немного углубиться в изучение людей, как системы, что способна выйти из строя по причине обыкновенного, мать его, мороженого. Сейчас бы все меньше стрессовали, а так сидят смиренно, ждут обещанного знакомого Юнги. Каждая минута походит на час, проведённый в адском пекле. Люди такие хрупкие — красной, мигающей вывеской в голове Чонгука, — они могут умереть от обыкновенной еды. Здесь бесспорно присутствует лёгкая гиперболизация, но, в принципе, демон мыслит в верном направлении. Он только и может ругать себя за всё подряд, смеяться с того, что помочь ничем Тэхёну не может, хотя энергии полный бак. Зачем он тогда нужен? Можно было бы комнату подогреть на пару градусов, чтобы мальчишка не мёрз, но возникает навязчивый страх — вдруг сожгу. Чонгук же нервничает и это сказывается на управлении силами. С ним такое впервые случается, потому он позволяет нервничать себе с двойным напором. Это когда вся кожа вокруг ногтя большого пальца оборвана в кровь, а нога отстукивает нервный лейтмотив. Бездействие выматывает. Гук всегда мог управлять ситуацией, знал, как грамотнее выйти из схватки победителем, а сейчас поджимает крылья к спине — прячется. Хосок пытается подбодрить, мол, люди частенько болеют, но большинство из них выживает — это чистая статистика, от которой младшему демону становится ещё хуже. Что за «большинство» такое?! Почему они не могут все быть здоровыми?! Какая поразительная мысль для творящего смерть. Спустя каких-то два часа раздаётся звонок в дверь. Чонгук клянётся — прошли века. Юнги пулей спускается со второго этажа и набирает пароль, впуская в лофт юношу с него ростом, излучающего в точности такой же тёплый свет. Ангел. Чонгук видит его нимб. Он сияет намного ярче, чем у Юнги, но будто бы сделан из менее драгоценной позолоты небес. Это сложно описать, но создаётся ощущение, словно этому Ангелу Бог отвёл более низменное местечко среди облаков. — У вас весь дом провонял падалью, — первое, что произносит Ангел. Кажется, в Раю живут исключительно наглецы. Юнги примерно также разговаривает, с неким наездом и осуждением. Святоши в некотором роде омерзительны своей любовью к чистоте. — А, грехи, — без энтузиазма произносит он, морща нос, — Юнги, какого Дьявола? И всем им обязательно нужно упомянуть бедняжку Сатану. — Чимин, сейчас совсем не до этого, — Юнги хватает его за руку и прямиком в обуви тащит в комнату к Тэхёну. Все объяснения можно оставить на потом. Чимин не отнекивается, спешит по коридору, успевая обрезать своим пренебрежительным взглядом. Нетерпимость. Вечная вражда неба и подземелий делает некоторых их обитателей чересчур агрессивными по отношению к противоположной стороне, хотя перемирие давно заключено. Этакие остаточные нотки ненависти, неумирающие воспоминания о страшных временах, когда весь люд был повержен демонами. Чимин из такой касты. С ним не то что дружбу — даже разговор построить не получится. Он перед носом Чонгука хлопает дверью, не позволяет подступиться к Тэхёну, шипя сквозь зубы злостное: «не смей заходить». Гук огрызается, зияет раскатами грома в глазах, но сдерживается, дабы чужой священный дух не испепелить. Ему просто повезло, что Тэхён болен, иначе бы Ангелу пришлось пролить пару слезинок. Похоть обидчиков не прощает и не щадит. — Сбавь обороты, — Хосок кладёт ладонь на плечо брата и несильно сжимает, — не привязывайся к мальчишке. Тебе требовалось убить его, а не сторожить псом. Отец не оставит это всё просто так, — Чонгук знает, он даже спорить не будет. Все они находятся в подвешенном состоянии — никогда не знаешь в какой момент Сатане надоест ждать сыновей. Через год он достигнет пика озлобленности? Через два? Или же десять лет пройдёт? Наступит нечто страшное, откроется очередной уровень игры, выдуманной Владыкой тьмы со скуки. Тогда свершится момент покаяния, когда всё живое приклонится перед глубинной темнотой, а блудные сыновья вовсе распрощаются с головами. Но, а пока, Чонгук скидывает руку Хосока с плеча — не отвечает на чужие предостережения, — и отходит в сторону, вслушиваясь в разговоры за стеной. Сейчас ещё рано думать о плохом, не время делать шаг назад. Когда грехи пропадают из поля зрения, Чимин светлеет, приобретает более мягкосердечный облик. Он подходит к кровати со спящим мальчиком чуть ближе, внимательно выслушивая все жалобы Юнги. Тот заметно нервничает и сильно расстроен — переживаниями затопил пространство. И Чимин понимающе кивает на каждое его слово, касается лба Тэхёна прохладой ладонью, роется через покровы во внутренностях, а у самого страх клокочет в глотке. На демонов шипит, да всё равно побаивается котлов сернистых. Чимин же обыкновенный рядовой — даже именем святым обделён, — живёт в больницах с пищащими кардиомониторами, выслушивает мольбы умирающих, стараясь наладить пульс их сердца и побороть опухоль в голове. Чимин не ровня Луксурии — тем более Супербии. В нём нет силы войн, силы борьбы, которые могли бы защитить чуть что, а гадости с языка всё равно срываются, будто бы тьма нипочём. Он вытаскивает пули — не стреляет. Но бьющий внутри фонтан справедливости не даёт притворствовать, потакать силе грешной. И если не драться, то хотя бы на лице пренебрежение отразить Чимин считает обязательным. Он здесь лишь по просьбе Юнги, и если не его грустная мордашка, то вовсе бы ушёл, как только адский смог ударил в ноздри. Но они с верховным Архангелом уже не раз друг друга выручали — практически приятели, — и отказаться облегчить болезнь ребёнка лишь по собственной нетерпимости к нечистым было бы как минимум некультурно, как максимум — бездушно. Тем более обыкновенная простуда больших затрат не требует: пара взмахов ресницами, жар ладони на лбу с выступившими капельками пота и температура приходит в норму, а бронхи очищаются от хрипов. Тэхён просыпается от лёгкости в теле и наступившего тепла. Озноб спадает вместе с режущей болью в горле, а на лице наконец-то проступает здоровый румянец. У него появляются силы приподняться на кровати, и словив чужую улыбку, застенчиво улыбнуться в ответ. Тэхёну сложно даются диалоги с незнакомцами, особенно с обладателями таких пристальных взглядов (чего же ищешь своими зрачками карамельными?), поэтому он натягивает одеяло на себя чуть выше, оставляя виднеться лишь макушку. Чимин искренне смеётся, пропуская сквозь пальцы пряди своих светлых волос. Мальчишка способен его видеть, словно человека, и это как-то сумасшедше забавит. — С вашим утренним цветком всё в порядке, — Юнги расслабленно выдыхает, позволяя себе пропустить нервный смешок. Только Чимин способен до безумия любить людей, и так же до безумия ненавидеть жителей Ада. Они же населяют внешний мир всякой заразой, а Ангел её всеми силами пытается вытравить, заковать в цепи, чтобы перестала помогать Смерти морить человечество. Странно, что Бог не замечает таких подчинённых, а благоволит лишь Архангелам, что верно стерегут концы миров. Чимин в тысячи раз больше благих дел творит, а ему и отблеска с небес не пошлют. Юнги обидно за него становится. Спокойствие комнаты рушится, когда в неё залетает Хосок, чуть ли не с ноги открывая дверь. Он вдруг вспомнил, что является хозяином этого дома, и вообще-то может позволить себе всё в его стенах. Будем откровенны — Хосок позволяет себе всё и вне границ лофта. Чимин, завидев потенциальную опасность, сразу же отходит назад, хмуро оглядывая слегка побитого демона. Личное пространство святого сотрясает смрад и тянущаяся дорожка темноты из коридора. Там Луксурия грозовой тучей стоит прислонившись к стене, ждёт, когда ему позволят войти. Он же не дилетант — старается прислушиваться к другим с недавнего времени. Если этот Ангел способен помочь Тэхёну, и если он просит быть снаружи, то обмен считается равноценным. — Ты вылечил его? — звучит грубовато. Сегодня Хосок плохой полицейский. Хотя ему всегда недоставало такта и любезности. Все уже успели привыкнуть, а вот Чимина такой тон разговора не устраивает. Он, конечно, всё понимает — Супербия всем известный сынок Сатаны с короной на голове побольше отцовской. Да только это скидки ему никакой не делает. Гордыня считается самым мерзким грехом, с огромным количеством убитых душ за спиной. А Чимин ведь эти души пытается всеми силами защитить! — Так чем мне отплатить тебе? — вдруг спрашивает Хосок. Тут даже Юнги слегка напрягается, боясь, что грех выкинет «что-нибудь этакое», а ему потом извинениями трясти. Но всё не так плохо. В конце концов, Хосок умеет ошарашивать, по-настоящему удивлять. — Чем? Голосом? Удачей? Моим первенцем? — перечисляет он, загибая пальцы. По лицу видно — не шутит. Правда, ведьм с Ангелами путает, чем вызывает непроизвольный смешок у Чимина. — У тебя есть наличка? — Чимин запускает руки в карманы бежевого плаща, стараясь выглядеть как можно более незаинтересованным. На деле же, его действительно поражает эта мелькнувшая благодарность в сумрачных глазах демона. Он действительно знает о существовании «спасибо»? Ну, только в форме другой. Денежной, например. Хосок просит подождать, а сам уходит за бумажником, надеясь, что после утреннего инцидента он остался в сохранности. Юнги же начинает подбивать Чимина остаться на чай, поздний завтрак, напрочь забывая о том, что тот человеческой едой не питается. Этот Ангел рождён жить на земле и его сил хватает на бесконечное множество лет — никакие подпитки в виде завтраков и обедов не нужны. Это слегка колет Юнги в лопатку. Он уже и забыл, что один такой брошенный среди людей остался. Обидно, конечно, но виду не подаёт — плохие думы светлого ума не стоят. Чимин чувствует напряжение, исходящие из коридорной темноты. Луксурия блестит темнотой глаз, пристально следит за мальчишкой, который на мгновение высунулся из-под одеяла. Создаётся впечатление, что защищает. Одно неверное движение и вцепится в глотку любому. Это словно Король готов встретить острие меча вместо обыкновенного слуги, затесавшегося среди обносков общества. Чимин не умеет разгадывать мысли грехов, но их целью всегда видел разруху, уничтожение неповинных. А тут даже теряется. Луксурия явно не со злостью наблюдает за Тэхёном — это не отношения тигр-антилопа. Возможно, Чимин просто лицезрит мираж? Он промаргивается, когда понимает, что бестактно пялится на демона с минуту, и подмигнув Тэхёну на прощание, выходит из комнаты. Чонгук его будто не замечает — смотрит насквозь, — и от услышанного шёпота «ты можешь зайти» (уже более мягкого, без грызни), отрывается от коридорной стены, приобретая мирный облик. Тьма Ада действительно сходит с его лица, придаёт человечные очертания. Ангел даже о собственную ногу запинается. Неужели великий грех размягчается ради обыкновенного мальчишки?.. Разве такие исключения из правил существуют? Чонгук заходит в комнатку Тэхёна, легко улыбаясь, и прикрывает за собой дверь, дабы возмущения Хосока стали чуть менее слышимы. Чимин отказывается от предложенной крупной суммы денег, пока Чон пытается всеми способами засунуть купюры в карманы его плаща. У Ангела это вызывает сплошное возмущение и желание приложить Хосока чем-нибудь тяжёлым, лишь бы тот не лез к нему своими ручонками. Ещё испоганит одежду запахами подземелий, а Чимину потом с ним в палаты к больным возвращаться, невидимкой пытаясь подарить умирающему шматки сил. Демон это во внимание не берёт и всё-таки впихивает Ангелу положенное вознаграждение, произнося обескураживающее «спасибо» — чётко, без запинки. А ещё сжимает ладонь Чимина в крепком рукопожатии и высокомерно улыбается (случайно вышло). Юнги одобрительно кивает Хосоку, а Чимин отчего-то краснеет, осознавая, что руки грехов полны тепла, а не коварного мертвецкого холода, как гласят сказания. — Место для Гуки, — Тэхён отодвигается на одну сторону кровати, хлопая ладошкой по свободной. Приглашает. Чонгуку спать не нужно, да и усталости он не чувствует, даже, наоборот, в нём бурлят скопления энергии после вчерашней ночи. Но мальчик ждёт, светит незамаскированной надеждой в зрачках, не хочет слышать отказ. Наверно, потому Гук и принимает предложение, ложится поверх тёплого одеяла, захватывая боковым зрением детское довольное личико. Добился своего. — Это был Ангел? — Тэхён елозит по простыни, придвигаясь ближе к Чонгуку, и хватается за край его футболки. Так спокойнее. Демон утвердительно кивает, а Тэхён смотрит на него как-то задумчиво, смаргивая сонную пелену. Чонгук тоже смотрит, даже пялится, внимательно сканирует детское лицо на присутствие былых симптомов болезни. Но мальчик как и раньше забавен, дышит ровно и не глушит чихание наволочкой подушки. Он в какие-то считанные минуты приобрёл здоровый облик, благодаря Чимину вернул искорки жизни в движения. Ангелом Чонгук без прикрас восхищён, а вот над собой посмеивается, ругается с внутренними чертями и впадает в глубоко спрятанную печаль. Подорвался статус. Нашлась точка беспомощности. Демон Тэхёну помочь сможет лишь топкими путями, плохими способами, и-то, как оказалось, не всегда. Это огорчает. Луксурия же уверенно считал себя всемогущим, а перед людской лихорадкой разводит руками — от смерти не умею спасать, уж прости. — Все хорошие мальчики попадут в Рай, да? — Тэхён вздыхает понимающе, и как бы между делом укладывается на руку Чонгука. В его голове опять прячутся мысли взрослые и перевариваются они подолгу, просят дополнительных объяснений. Ты скажи, докажи, подтверди слова, что мне говорили без устали. Опровергни. Чонгук прикрывает глаза, ощущая лишь чужое дыхание на своём предплечье и бессменную хватку кромки футболки. За окнами полдень, клубы давно выключили неон вывесок, а работяги портят зрение за компьютером, печатая боссу новый отчёт за последний квартал. Хосок, вероятно, удаляет Библию с ноутбука, а Юнги протирает зеркала в комнатах второго этажа. Всё нормализовалось. И только Тэхён продолжает сыпать горьковатыми вопросами. Ему, видимо, хочется всё окончательно понять и выбрать сторону: светлый путь веры или же сплошная темнота коридоров. Лучше, конечно, всегда гостить на периферии. — Нет, хорошие мальчики могут попасть и в Ад. У Бога тоже есть враги, — отвечает Чонгук пустоте. Тэхён успел задремать. Но оно и к лучшему, — думает демон, плотнее накрывая Тэхёна одеялом, чтобы опять не подхватил какую болячку. Второго такого раза Чонгук точно не вынесет. Его холодность и беспрерывность эмоций испытала всплеск, какого никогда ещё не бывало. И это нельзя назвать чем-то потрясающим. Оказывается, Луксурии совсем не нравится переживать, нервничать — в особенности за кого-то. Человеческие чувства чересчур болезненные и голодные — грызутся в груди, оставляя ноющие раны. Потому Гук больше не намерен доводить дела до концовки, где придётся принижать свою значимость и неврастеником нарезать круги по комнате. Он уже успел привязаться к Тэхёну и с этим ничего не поделаешь. Этот мальчишка привлекает своей живучестью, своими необычными взглядами на мир — приземлёнными, но, в тоже время, с неким налётом необычности. Тут замешана многогранность, какой у мёртвых душ Чонгук не встречал. И Тэхёна хочется узнавать всё больше, радоваться повторяющимся мультикам на экране плазмы вместе с ним, смотреть на солнце сквозь стёклышки, находить ладонями его лучи и ловить — уносить в кармашке «на память», — кормить жука завтраком, приготовленным Юнги специально для Хосока, и виновато выслушивать его недовольство. Чонгуку интересно, почему Тэхён улыбается, как часто смеётся и отчего (очень редко) с какой-то звенящей печалью смотрит на город сквозь панорамные стёкла. Это называется тоска? Твоя очередь объяснять и рассказывать. Чонгуку хочется надеяться, что он привыкнет к жизни в лофте, не даст придушить себя подушкой ночью, когда Юнги обнаружит, что вся святая вода вылита в канализацию; что отец угомонится или вовсе позабудет о сыновьях, которые неплохо так умеют разочаровывать; что Гук всё же сможет перебороть себя и попытается разгадать все секреты жизни в шкуре человека, понять их и, возможно, навсегда покинуть пост стража этажа Похоти в адском Королевстве. А ещё Чонгуку очень сильно хочется верить, что Тэхён позабудет всю ерунду про моделей и продолжит оставаться таким же искренним мальчишкой с огоньками озорства в глазах и дикой привязанностью к сладостям. Что он вырастет достойным Эдема парнем с очаровательной улыбкой и бьющим изнутри ключом счастья, который однажды поможет отыскать карту сокровищ, стать потрясающим закатом на чьём-то небе. Но (увы) Тэхён никогда не забудет своё обещание.Часть пятая: «Я стану моделью».
