CHAPTER II: THE PRESENT
20 апреля 2021 г., 16:18
— Чонгук глупый, — пыхтит Тэхён, разливая чай в две кружки. Для Юнги-хёна посудина чуть больше.
В последнее время они не часто имеют возможность вот так сидеть на кухне и нарезать круги чаепития. А сегодня у Тэхёна выдался полноценный выходной: по субботам в школе нет занятий, а тренировку отменили из-за подготовки к показу. Обучение под крылом модельного агентства иногда подкидывает приятные неожиданности. В этот раз, например, из общего потока будет выбран десяток учеников, которые станут ассистентами настоящих моделей на момент показа. В их обязанности войдёт общение с командой профессионалов — буквально учебная практика, — и внимательное наблюдение за дефиле с первого ряда зрительского зала. Тэхёну очень хочется туда попасть, собственными глазами увидеть шоу и перекинуться парой фраз со знаменитыми моделями. Ещё и на представителей брендов посмотреть хочется, а по возможности даже поздороваться. Это обыкновенная мечта каждого, кто ступил на дорожку мира совершенства. Результаты негласного отбора должны сказать в понедельник, поэтому Тэхён продолжает всячески отвлекаться на посторонние занятия, дабы не сойти с ума от долгого ожидания.
Юнги и его предложение выпить чаю-поболтать пришлось очень даже к месту. Ещё и Хосока дома нет — в наказание за открытие дверей в Ад он был отправлен за покупками, — а значит можно расслабиться и не ждать подвоха. Этот хён слишком уж энергичен порой. Ему лишь бы напакостить да выпить на пару с младшим, попутно скуля на свою тяжёлую судьбу. Тэхёну не сложно быть ушами, но приятнее греть ладони о кружку чая в перерывах интересных разговоров с Юнги. Ангел, будучи архиважной персоной небес, знает очень много увлекательного — такого, вероятно, людям говорить не положено. Но он говорит: описывает в красках небесный город, открывает секрет того, что облака, на самом деле, делают из остатков человеческих воспоминаний, потому они такие бугристые и разные, а ещё (ну, так, к слову) упоминает о нестерпимых температурах Ада и косится на Чонгука, который несколько дней подряд ходит сам не свой. Слишком много думает наш красавец подземелий, переваривает в голове новую мыслю, иногда незаметно посматривая на панораму города. (В ней Тэхён отражается). И когда Юнги заводит разговор о противных чертятках, Ким оборачивается к (своему) демону и хмыкает, мол, не одни они такие противные. А на ангельское «Чонгук теперь тоже противный?», отвечает «глупый» — тихонько, по секрету.
Тэхён ещё пресную обиду держит за адскую псину и особо с грехом не контактирует. Обыкновенное «доброе утро» и «мне хорошо спалось». А Чонгук, кажется, и не замечает изменений в чужом поведении, загруженный собственными проблемками. Тэхёна это не обижает — просто бесит. И он привычно задирает свою родинку на носу к потолку, про себя посыпая бывалого «Гуки» недобрыми словами. Можно уже было и привыкнуть к равнодушию демона, да руки всё так же чешутся дать ему пару подзатыльников и прямо в лицо прокричать поток нелицеприятных. Ну, перестань быть таким холодным, вдохни тепла в свой взгляд! Чонгук же, словно специально, задерживает дыхание — никаких градусов тебе, Ким Тэхён. Не очень-то (очень, очень сильно!) хотелось!
Юнги на все эти заряды односторонних молний смотрит с усмешкой. Он метит на звание ясновидящего в этом лофте. Да и не заметить симпатию Тэхёна к Чонгуку мог только сущий идиот. Хосок, если что, тоже в курсе. А вот грех Похоти хоть и походит на рационального, а на деле лишь хлопает пушистыми ресницами — любовь (?) и с чем же её едят? С кровью, а закусывают побитым стеклом, в вашем случае. Тэ уже не первый год язык о стекляшки режет, кричит омутом глаз, а Чонгук накрывает уши ладонями — я спрятался, я в домике. И отчего-то Юнги уверен, что однажды Тэхён этот воображаемый домик снесёт к херам своим мощным ураганом. Особенно, если Хосок начнёт усиленно действовать на него в качестве личного чёртика на левом плече. Ангел даже не шелохнётся. Ну, а что? Зато будет весело.
— Неужели Гуки так плох? — с толикой язвительности спрашивает Юнги, обращая внимание, как Тэхён морщит личико на бывалом прозвище демона. Давненько он так его не называл. Перерос того мальчишку, что растянул добрую часть футболок Чонгука своими ручонками.
— Не то чтобы, — вздыхает Тэ, упираясь руками в стол и укладывая на них подбородок. Взгрустнул слегка. Смотрит-смотрит на мельтешащего у панорамы Чонгука, буквально прожигает спину с торчащей оттуда мглой крыльев. Те, как оказалось, только Ким и видит. Этакая особенность, подаренная при заключении контракта. — Просто понимаешь, у него ведь даже инстинктов самосохранения нет, — он закатывает глаза, припоминая кучу дерьмовых ситуаций, в которых демон творил необъяснимые вещи. Человек бы сразу на тот свет отправился.
— Быть не может! — наигранно отвечает Юнги. Он один из действующих героев пьесы. И так понятно, почему Луксурия родился без боязни умереть — он же бессмертен. Отчасти. Там, знаете ли, свои тонкости.
— Клянусь! — подскакивает Тэхён и, забывая про все килограммы обид, зовёт Чонгука, бодро помахивая ему ладонью. Будто бы не виделись. Тот, заметив копошение в отражении, оборачивается, слегка наклоняя голову. Внимательно слушает. — Чонгук, давай на перегонки вниз! — улыбается он, а демон послушно отступает назад, прижимаясь спиной к прохладному стеклу, и усмехнувшись, проходит сквозь него, вылетая на улицу через окно.
Стопроцентно расшибётся в лепешку, а потом потратит целый час на восстановление. Там же и кости собирать придётся, и органы, ещё и крови достаточно разольётся. Хорошо, что скоро должен вернуться Хосок — по пути подберёт (соберёт остатки). Но зато Чонгук победитель! Он ведь быстрее долетит до асфальта, чем Тэхён дойдёт до лифта или же лестницы. Но тот, наоборот, никуда не торопится, усаживается на прежнее место и отпивает из кружки глоток травяного чая с видом: «ну, я же говорил». Юнги ему одобрительно кивает, а потом как выдаёт смачную правду, отчего Тэхён обжигается кипятком.
— Разве ты его не любишь таким? — Юнги уже успел пожалеть о сказанном: Тэхён так пугливо смотрит, будто бы Мин демонстрацию, протест устроит по вопросу любви к демону.
А вообще, надо бы, конечно, промыть мозги парнишке, напомнить, кто таков Луксурия и скольким он жизнь отравил. Но Юнги кусает язык — не его это дело. Правда, Рай к вопросам отношений между представителями одного пола относится скептически, а о любви (настоящей) людей к грехам даже не заикается — это сразу добро пожаловать в Ад. Получается, Тэхён не увидит золотых ворот неба. И это заставляет Ангела сжать ладони в бледные кулаки. Жалко же. Но этого гордого мальчишку не отговорить, сколько ни пытайся. Если уж он добился своего и поступил в школу моделинга, не взирая на всеобщее неодобрение, то по части чувств тем более категорично самостоятелен. Да и не Юнги судить его, на самом деле. Он всего лишь Архангел — не Бог.
— Ты знаешь? — шепчет Тэхён, округляя карамельные глаза. Страх скачет по ободку зрачка. Ему всегда казалось, что свои чувства он скрывал хорошо и глубоко. Никаких лишний действий к Чонгуку не выкидывал — всем хёнам объятия поровну доставались. Но, возможно, для Гуки они были чуточку крепче, чуточку дольше. Но это же лишь секунды! Как Юнги мог заприметить такую ерундовину, а теперь ещё и так спокойно о ней говорить? Это ведь не диалог о погоде — тут более сокровенное замешано, какое Тэхён собирался навсегда забетонировать, держать целибат молчания до конца века.
— Несложно было догадаться, — Юнги старательно давит улыбку, не хочет расстраивать Тэхёна своим волнением в отношении этих запретных чувств.
Давайте будем откровенны — Луксурия не лучшая партия для поцелуев и воздыханиями под лунным светом. Похоть — грех страшный, грех неутолимый и изголодавшийся. То, что Тэхён с ним связан контрактом, уже довольно опасно: никто не знает, когда наружу просочится вся гадость подземелий. Это просто пока Чонгук будто дремлет, прощупывает почву, вливается в человеческий поток, а после может рвануть атомной бомбой и как в старые-добрые начать отбирать души у невинных. Не задумывались, кто же станет первым на очереди? Наш дорогой, Ким Тэхён. Сейчас он походит на сдерживающие цепи, и сложно сказать, как долго они прослужат оковами для демона.
— Только не надо мне читать нотации, — Тэхён выставляет вперёд невидимый щит, а сам руки прячет под стол. Трясутся, да? А вдруг теперь Юнги всё расскажет Чонгуку? Вдруг тот пропитывается злобой и больше никогда на Тэхёна не взглянет, не подбросит дурацкую калорийную шоколадку? Вдруг Чонгук откровенно скажет, что вся эта любовная мишура смехотворна? Это кажется самым страшным. Нет, Тэ выдержит, конечно, спокойно кивнёт и продолжит жевать салат, но внутри обрушится, королевство чувств превратится в щепки. — Я и так понимаю, в какое дерьмо вляпался, — вздыхает, облокачиваясь на спинку стула. Напряжение скачет по мышцам, хотя те успели отдохнуть после тренировки. Никто не любит, когда их секреты раскрывают, когда породнившиеся скелеты выходят из шкафов, пугая окружающих своей омерзительной натурой. Лучше бы всегда прятались в темноте, между осенней курткой и лёгким пальто.
— Я и не собирался проводить воспитательных бесед, — пожимает плечами Юнги, делая глоток подостывшего чая, — если уже решил всё для себя, то продолжай страдать в том же духе. Но мой тебе совет — будь осторожен. Кому-то наверху может не понравиться, что два разных мира одновременно «играют». Мне ли не знать, — его взгляд становится более мрачным, а нимб затухает, будто бы рвётся в попытке прировнять Юнги к обыкновенному человеку. Им быть проще, чем святым — больше возможностей открывается, можно прикрываться своей несусветной глупостью и вымаливать прощение у алтаря. И вот ты в Раю. Юнги же допускать ошибки не позволено. У Ангелов за такое грозит ссылка на просторы Чистилища. В его бесконечные песчаные бури и скалистые берега, полные одиночества. В человеческом мире это место обозвали бы хосписом для душевнобольных. Там лечат, помогают, заставляют переживать муки сердечные, а потом полумёртвым возвращают домой. Да, Чистилище очень сильно смахивает на стерильную палату, где к койке привязывают прочными верёвками.
— Эй, Тэхён! — доносится из коридора бодрое. Вернулся хаос лофта — Чон Хосок. А ведь Тэ только хотел ляпнуть откровение, даже попросить совета у Юнги. Возможно, он бы и подсказал что. Не по части совращения Чонгука — это Тэхён и сам может, — а как бы демону чувства приобрести. Наверняка, Ангел в курсе, просто помалкивает, наблюдая за действом со стороны независимого эксперта. Но Хосок стабильно возникает в самый неподходящий момент, шуршит пакетами, стучит каблуком лакированных оксфордов, торопясь ворваться в кухонную идиллию. — Тэхён, ты кое-что обронил!
Радостный Хосок залетает на кухню, оставляя на паркете следы пыльных подошв. Все его руки залиты вонючей чернотой — кровь демона, — а через плечо перекинуто дымящееся тело Чонгука: с переломанными конечностями, разодравшими кожу костями и разбитым в дребезги черепом — по отросшим волосам стекают капли белого вещества мозга. Тэхён сразу же отворачивается, прикрывая рот ладонью — салат лезет вверх по пищеводу. А Хосоку срать вообще на чужой бледный вид: он пританцовывает с разбитым телом в руках и посмеивается, направляясь в свою спальню. Так уж и быть, пускай Чонгук там отлёживается!
Юнги же как пил, так и продолжает хлебать кипяток — опять кто-то подогрел невидимой адской рукой. А Луксурию ему не жаль, кстати. Ещё успеет вернуться к прежнему облику; ещё успеет напакостить.
***
Из последних новостей: Тэхёна продинамили, его не взяли в качестве помощника на предстоящий показ. Отобрали всех из первой линии и парочку детей знаменитостей, а Ким Тэхёна со своим неизвестным папиком оставили в стороне. Речь, если что, о Хосоке. Это ведь он оплачивает каждый год обучения в школе моделинга, оставаясь красивым инкогнито, что иногда заезжает за парнем на Астон Мартин (это уже Чонгук, но всем плевать — слухи продолжают рождаться). Тэхёну нет до этого дела — пусть думают, что он шлюшка какого-нибудь богатея, — но, когда все дрянные слова выплывают в такие «недоразумения», его всего хуевертит. То есть, он действительно не заслужил хотя бы разок взглянуть на настоящее шоу? Тэхён, который из группы числится самым востребованным для пробных фотосессией и имеет превосходные параметры — походку в счёт не берём, её ещё можно доработать, — то есть, он сейчас в списке запасных официально числится? Ой, спасибо, как приятно! Ради этого стоило выжиматься на полу тренировочного зала, подыхать от тошноты в спортзале и жевать невкусное брокколи. И Тэхён, конечно, понимает, мол, будут ещё возможности, будет ещё время проявить себя и доказать всем, насколько он хорош в создании образов. Но оно «будет» когда-то там — не сейчас! Дикое раздражение, злость — обида — гуляет по венам, забродила отравой у самого мозга. Поэтому Тэхён, сославшись на недомогание, уходит с урока пораньше и, игнорируя пропотевшую футболку, накидывает плащ, намереваясь вызвать такси класса люкс. Вот такое сегодня настроение. Было бы совсем неплохо, если бы меня продольно переехал дорогой спорткар. Но нет, приходится запрыгнуть в салон блестящего Мерседеса и залить тоску остатками воды из шейкера. Всё, что ни делается, — к лучшему, да? Нотка оптимизма разбавляет мысли Тэхёна, ютится в уголке, окружённая завистью, желанием оторвать ноги у каждого, кому выпала счастливая возможность подышать одним воздухом с известными моделями страны. Тэ суждено дышать специями с кухни и ароматным вином, которое Юнги иногда крутит в прозрачном бокале. И нельзя сказать, что эти запахи уступают вони лака для волос или же композициям разношёрстных духов, но в данной ситуации являются описанием: «это не то, чего бы мне хотелось больше всего». Ощущается такая неприятная тянущая струна, подсказывающая об упускаемом, о том, что многое было тщетно и столько же ещё будет. Хосок классный «папик», но пизже оказались второсортные актёры дорам со своими туповатыми детьми. Тэхён уверял себя — им не тягаться со мной; чужие деньги ему на это лишь кривовато улыбались. И, конечно, можно было бы известить Хосока о случившемся, объяснить всю суть проблемы и выпросить пачку зелёных с обещанием вернуть, как только настигнет слава. Но Тэхён обрубает этот план ещё на начале. Не хочется опять бежать к хёну, опять просить — подрывать родную гордость. Нужно уже привыкать к самостоятельности, воспитывать в себе раскалённый стержень, а то всю жизнь придётся строить глазки старшему демону в надежде на безграничную помощь. И знайте — Хосок бы ни за что не отказал, ещё бы и сверху купюр накинул со словами «поешь уже, золотой». А Тэхён на диете — овощной и словесной. Диете не просящей; диете самостоятельности. Потому он на расспросы Ангела о прошедшем занятии отвечает ровно, а про отказ со стороны директората рассказывает не дрогнувши. Ну бывает же такое — не подошёл, не приняли. Значит в следующий раз постараемся. И не важно, что уже в этот еле-еле концы с концами сводили. Юнги старается верить, приглашает за стол, попутно рассказывая о новинке сегодняшнего ужина — запечённой индейке с овощами. Калорий по минимуму. Тэхён за неприкрытую заботу благодарит и, попросив отрезать ему самый большой кусок, уходит в свою комнату. Возвращаться не станет. Притворится спящим с плачущим желудком, в который за день упало лишь яблоко и протеиновый батончик. Тэхён скидывает спортивную сумку на пол, туда же беспорядочно летит взмокшая одежда и плащ. В душ идти не хочется, потому Тэ напяливает домашнюю футболку и ложится на нерасплавленную кровать, ожидая увидеть на потолке звёздное небо. Но там лишь идеально-белое натяжение. Никакой тебе потрескавшейся штукатурки и противно зудящей мухи. Нечем отвлечь мысли, которые сверлит обида. Уже вроде бы перегорело слегка, но воск до сих пор капает на раскрытые ладони. Жжётся, зараза. Тэхён отворачивается к двери спиной, сворачиваясь в калачик, и прикрывает глаза. В них точно лопнула пара капилляров, поэтому так неприятно глядеть на мир и прекрасную панораму. И даже если бы сейчас Тэхёна закрыли на сто замков, подпёрли дверную ручку спинкой стула — он бы не дёрнулся, а, наоборот, поблагодарил. Одиночество порой необходимо каждому из нас, оно дарит нужную сосредоточенность. Обдумать, простирать в своей голове каждую тряпку и вывесить сушить на ветер, что обещает унести противную рубашку, у которой не отстирался поцелуй на воротничке. Дабы не вспоминалось о ней и лишний раз не обсуждалось тет-а-тет с самим собой. Тэхён ведь частично понимает, насколько глупо расстраиваться по пустякам, тем более, если возможность восполнить эти «пустяки» появится. Но ему так чертовски обидно за пролитые слёзы и пот, за некупленную пачку начос и сырный соус, за подвернутую голень и мозоли. Неужели мало? Неужели надо было больше мяса и крови? А если игра вообще не стоит свеч? Тут сразу вспоминается, для чего (точнее — кого) всё это начато, и уныние усиливается десятикратно. Чонгук из-за моделинга только бесится и огрызается, недобрым взглядом сверля пару туфель с длинной шпилькой. Это как бы такой своеобразный намёк на то, что Тэхён в любом случае будет в проигрыше? Хах, ожидаемо. Гук хоть и олицетворяет собой всепоглощающий грех, да только своего главного воздыхателя уверенно обходит стороной. Кажется, он даже на встречную полосу выедет, лишь бы Тэхёна не задеть. А тот ведь во всё горло кричит: «переедь меня шинами, истопчи». Это смело можно назвать новой формой мазохизма, но только тихого, потерявшего всякую надежду на внимание монстра. Хотя тот всегда-всегда рядом. Чонгук, конечно, не собирается никого переезжать — он выучил правила дорожного движения, — но на красный свет светофора пару раз проехать готов ради Тэхёна. Только пожалуйста, не думайте, что речь идёт о реальных дорогах — мыслите шире. Не рассуждайте, как глупенький восемнадцатилетний мальчик, который настолько увяз в печали, что не замечает присевшего возле кровати демона, склонившего голову и уставившегося на трепещущиеся пучки ресниц Тэхёна. Запретное зрелище? Как отравленный плод дерева яблони в Раю. Но Чонгук уверен в своей полнейшей ядовитости и без этого, потому не одёргивает взгляда — очерчивает контуры, не находя в Тэхёне Тэхёна. Вырос, получается? Его узелки расстройства передаются Чонгуку — связь контракта иногда пугает, — оттого он морщится, ощущая, как живот мерзко крутит. Там невысказанные слова и обиды серые. Демон плохо разбирается в их конституции, не знает, почему они выбрали домом душу парнишки. Как бы вас, невкусных, выселить? И тут рука сама поддаётся невидимой силе, тянется и ложится на макушку Тэхёна, невесомо гладит, пока Чонгук испуганно замирает. Ну да, страшно ему — новое всегда пугает, и мы, кажется, уже говорили об этом. А демона будет пугать вдвойне, ведь в отношении людей он всегда был отрицательным знаменателем. И сейчас, наблюдая, как ладонь разглаживает мягкие пряди волос, Чонгук боится, что опять наступает на неверную полосу, что распахнувший глаза Тэхён начнёт огрызаться и царапаться. Но он, на удивление, молчалив. Антилопа выжидает в засаде тигра? У неё нет когтей или клыков, но ранить она научилась больнее — смертельно. Тэхён шумно набирает в лёгкие воздуха, вроде бы дыхание задерживает, а вместе с ним остекленевший взгляд, который норовит лопнуть и излиться солью. Вот так ужасно действует на него рука демона: нарочито вырывает из купола самобичевания или же, наоборот, нагло в него залезает, устраивая дебош. Чонгук всегда был пустотелым. Если Тэхён спотыкался и разбивал коленки, он, конечно, спешил помочь и подлатать, да только на мимику лица был скуп; если мальчишка ревел над смертью Хатико, то Чонгук лишь подавал ему платочки, пялясь чернотой глаз — там опять же пусто. А сейчас безо всяких посторонних подначек пришёл. Тэхён не плакал, не показывал грусти, даже на ужин согласился — состроил идеальный каркас обычного себя, — а Чонгук учуял неладное и теперь сидит подле, перебирая волосы меж костлявых пальцев. Приятно? Да не то слово. Будто бы сон. Самый долгожданный. Тэхён своему «сну» улыбается, и одна слезинка предательски срывается с его глаз, растекаясь едва заметным пятнышком на покрывале. — Почему ты плачешь? — спрашивает Чонгук, чувствуя себя при этом ужасно неловким и неуклюжим. Словно ходить учится, делает первые шаги навстречу распростёртым объятиям матери. Вот-вот упадёт в них и заливисто — по-детски — рассмеётся. Странные ощущения. Даже в груди щемит, там точечно колит. — Просто я рад, — в подтверждении сказанному Тэхён улыбается шире, замечает, как чужие брови на секунду приподнимаются от удивления. Ах, да, демон не смыслит в счастливых слезах. Глупый хищник не дорос до травоядного, хотя старался прилежно учиться. — Я хочу спать, — Тэ прячет блестящую радужку под веками, а рука в его волосах резко тормозит, норовя вовсе исчезнуть. Только парень реакцию хорошую развил: перехватывает Чонгука за запястье, пока тепло не успело ускользнуть со светлой макушки (пару раз перекрашенной). — Останься здесь, — маленькая просьба, лёгкий надлом гордости. Демон кивает, хоть и понимает, что его согласие никто не увидит. Он устраивается поудобнее, шикает на появившегося в дверном проёме Юнги, и вновь проводит ладонью по волосам. Свои у Чонгука опять отросли — скоро плеч коснутся, — а Тэ волосы каждый месяц стрижёт, ещё и маски всякие мажет. Поэтому так приятно? Или другие есть причины? Вообще, Чонгук до сих пор не понимает, что побудило его отвлечься от ленты новостей и прийти в эту комнату. Какая-то дрянная (ли?) сила, которая дёргала подол футболки и грела стекляшку в кармане. Да-да, она до сих пор лежит в пальто демона, а перед стиркой заботливо прячется в кулак. Чонгук не помешанный — он бережливый. Своё никому никогда не отдаст; своё просто так не оставит. Такого «своего» у него в списке раз, два и обчёлся. Тэхён нумеруется первым. И чёрт разберёшь почему. Контракт? Привязанность? Сочувствие? Замаскированная манипуляция? Большее? Меньшее? Увы, Чонгук плохо понимает, но уже начинает раздражаться от возникшей неопределённости. Он всё-таки решительный демон, демон осознанного дня. То есть нет в его жизни внезапностей — ну, ладно, «чаще всего» их нет. А тут Тэхён со своей светлой макушкой, спокойным дыханием, блестящими от слюны губами, и всё прямиком катится в тартарары. Уже не тот ребёнок, и даже не тот парень из средней школы, который разгребает конспекты по истории на кухонном столе. На один из них, кстати, Хосок тогда пролил виски и после этого инцидента всегда пил исключительно за барной стойкой. Теперь Тэхён редко пишет конспекты — всё успевает на уроках, — да и выпускается он чуть ли не в следующем месяце. Чонгук начинает замечать, как выросли его амбиции, а походка стала уверенней. Тэ отлично справился с прошлым и без страха смотрит в будущее, словно в объектив камеры. Он представляет жизнь бесконечной съёмкой с беспрестанной сменой нарядов, поэтому иногда устаёшь, плачешь и отчаиваешься. Ну, в рукав блузы не сразу рукой попал или штаны стали маловаты — обидно и горько. А когда пальто садится идеально, приталивая виражи фигуры — это уже наслаждение и счастье. Вот такое своеобразное устройство мира, которое Чонгук не видит. Он даже больше — в него не вписывается. И тут возникает колючий вопрос: «а ты меня там видишь, Тэхён?». Рядом с собой? (Мне не хочется быть порознь.) Неожиданно Чонгук замирает, ощущая, как внутри растекается отвратительная волна чего-то болезненного, и она вздрагивает при каждом повороте. Колотится, стучит, отбивает ритм, будто бы азбуку Морзе. Демон её, конечно же, никогда не учил, потому прислоняет свободную руку к груди, считает биение. Сердцебиение. Тэхён уже спит, расслабившийся от лёгких поглаживаний, потому Чонгук прислоняет к груди и вторую руку, что пропахла персиковым шампунем. Да быть такого не может… Внутри что-то бьётся, да точно бьётся — нарастает волнением и пульсом на запястье. Как человечно. И вместе с тем страшно. Чонгук выходит из комнаты, тихо прикрывая за собой дверь. Ладони от межрёберного стука не отнимает. Это всё надо выяснить; это всё надо вытащить и на столе разложить, допросить с пристрастием и попросить больше не возвращаться. Никаких тебе новоприобретений и открытий. Чонгук не учёный, он и в подопытные не отдавался, а всё равно таковым себя ощущает. Ему будто бы что-то лишнее вживили и на пробу выставили за дверь. Ну, поживи теперь с дополнительной дрянью в груди, пообвыкни, а потом в подробностях распиши: каково это, пугаться себя самого? Каково? Дико. Словно единственный твой соратник — то есть ты сам — повернулся спиной, предал и теперь строит россказни. Сейчас ещё яму глубокую выкопает и везде ловушек наставит, дабы точно уж переломать бывалому дружку все ноги. Чонгук в одну из них, кажется, уже угодил. Только вместо конечностей надломился каркас, и трещины идут от места основной тишины — тотальной пустоты. Ведь в каждой легенде кричат о бессердечности демонов, так о каком биении может быть речь? Это всё ошибка, вирус. И от подобных нужно быстро избавляться. — Юнги! — Чонгук залетает на кухню, где Ангел ведёт милую беседу с Хосоком о чемодане денег в шкафу. Мол, куда теперь пустим, когда наконец-то сменим плитку в ванной, а-то нынешняя уже начала раздражать. Вот они, проблемы богачей. Но, услышав нервозный голос Чонгука, Юнги останавливается на полуслове, удивлённо вскидывая бровь. Что это за проблески эмоций в чужом вечно дремлющем голосе? — Разве у грехов может быть сердце? — сразу в лоб выдаёт. Хосок молчит, хоть и знает ответ. Юнги тоже не щедр на диалоги. Устройство любого существа с дальнего берега довольно сложно. Во-первых, да, сердце у них не заложено ещё с самого начала. Это такая ненужная штучка в мире мёртвых. Ангелы, кстати, тоже к этому миру относятся. Они не живые, а, следовательно, проводят век за веком без сердечной мышцы в груди. Но её запросто можно развить, самому себе подселить. Случай один на миллион, конечно, но вполне себе реален. Достаточно пошатнуть мировоззрение жителя обратной стороны мира человеческого, и все его составляющие надломятся, создавая нечто новое, нечто влекущее за собой сотни бед. — Почему спрашиваешь? — Юнги настороженно окидывает младший грешок взглядом, замечая, как тот вцепился в ткань футболки в области груди. И глаза его чёрные бегают быстро, испуганно, небывало. — Здесь стучит, — оглашает он, тыкая в место, где и должен биться злополучный орган. Хосок отворачивается к панораме, поджимая губы. Бесится. Сам не знает на что; сам не знает отчего. И это не зависть, как, возможно, многие могли подумать. Гордость такой ерунде не подвержена. — Ну, я не могу утверждать точно, — задумчиво, специально медленно отвечает Ангел, — возможно, тебе просто кажется, Чонгук, — сразу же бросает словесное успокоительное. Нихера не помогает. Плацебо. — Но чисто теоретически у грехов может появиться сердце, — тише добавляет он, переплетая пальцы рук и сжимая их до бледноты. — Если? — нагнетает обстановку Чонгук, повышая тон голоса, — ты потерял чёртово «если». — Если грех начнёт расставаться со своей сущностью, — завершает Юнги, ловя на себе потрясённый взгляд. Гук расширяет глаза, руки обессиленно бросает вдоль туловища. А в глотке беспрестанно что-то бьётся, усиливая ритм. Как это «расставаться»? То есть навсегда? Терять настоящее предназначение? Ко-нец. Чонгук вновь ощущает узлы в желудке и теперь они не принадлежат Тэхёну. Это всё его чувства, родные. Скребутся, сука. На сердце уже наскребли, теперь ещё какую дрянь выкинуть хотят. Не нравится оно демону, ой, как не нравится. Заигрался, засиделся в святом лофте. Позабыл языки подземелий и их нестерпимый жар, что кожу в миг покрывал бронзой. Тут, наверху, Луксурия бледный, с новой длиной волос и рутиной, в которую уже не вписываются вопли грешников. Здесь завтрак по расписанию, а апельсиновый свежевыжатый сок всегда можно найти в холодильнике. Разве бывало такое в Аду? Так как же тебе, Чонгук, сейчас ощущается? Ты вроде бы «диким» происходящее называл. Но уже совсем другое слово рвётся гнойником на язык — неправильно. Демон попал не в тот котёл, а даже если и в тот, то варился в неверном направлении. И только это осознал. Облился золотом прозрения — теперь весь в ожогах, а единственный, кто способен те залечить, спит, ворочаясь на двуспальной кровати от сверлящей боли миокарда. Но это и к лучшему, — думает Чонгук, разворачиваясь и под окрики брата покидая кухню, — пускай Тэхён дальше видит хорошие сны, его личный демон все кошмары заботливо отогнал. А со своими кошмарами он сам и справится. Чонгук хватает кожанку Хосока, брошенную на комод в прихожей, и выбегает из квартиры, нажимая в лифте на кнопку нулевого этажа. Стоянка. Там ряды дорогих иномарок, и одну из них — её ключи сейчас звенят в чужом кармане — Гук себе присвоит на ночь. Хосок, конечно, не расстроится. Ему ведь для брата целого мира не жалко, только выбери материк. А вот Юнги все мозги вынесет, осуждая (неожиданную) вспыльчивость Похоти. Не её это стиль — чужая симфония. Да, Чонгук знает, понимает, да только ничего поделать не может — родную музыку биение в рёбрах прерывает. Никак не затихает. Он даже с дуру бьёт себя в грудь, сильно бьёт. Слышит хруст. Мерзкие кости подвели, крошатся, запрещая дышать безболезненно. Ну, Чонгук и не дышит. Идёт по длинной парковке, ощущая во рту мешанину крови и слюны. Он специально харкает на асфальт, засматриваясь на чёрную ползущую кляксу. Спасибо, что не алая. Спасибо, что не очеловечилась. Ключи оказываются от дальнего Авентадора, блестящего, видно только пару раз выгулянного. Сейчас случится третий, незабываемый. Чонгук заводит мотор и щурится, когда яркая панель зажигается, приветствуя владельца на очаровательном итальянском. Демон неосторожно жмёт на газ и выруливает с длинной площадки, оставляя после себя следы от шин и закладывающий уши вой. Женщина с ресепшена (да-да, уже женщина — постарела девчушка) наверняка вздрогнула от столь сильного шума. А Чонгуку в самый раз: он вклинивается на незагруженную машинами дорогу и, сдерживая себя, дабы не рвануть на красный, направляется в хорошо знакомый клуб. Думали, у него нечто более грандиозное в голове? Ну, нет. Не перехваливайте. Чонгук более не уверен в себе и своих силах, а потому собирается отравить бьющееся внутри уродство деяниями мерзкими — больше подходящими для таких, как он. Сейчас развезёт грязи, примет её, словно микстуру и вернёт опору, уверенность. Переболеет. Чонгуку же никак нельзя занижаться до статуса человека — он есть высшее существо, какое под неосязаемым крылом хранит кровососущих червей. В нём нет положительных контактов, не отыщется даже жалкого сочувствия, а дарованный при рождении титул великого седьмого греха оберегается печатями Сатаны. То есть, не может Чонгук просто захотеть и опустить все свои начала, чтобы сформировать другой конец — пестрящий и безоблачный. Если было даровано предназначение развращать, втаптывать, отнимать чистейшие души, значит оно обязано быть нерушимо. Демону позволено не дышать, но помнить голоса собственного «Я» он должен. Сейчас оно кричит, срывается с трона и мечется по золотому залу в желании придушить, низвергнуть в пучины Ада любого, кто под руку попадётся. Злится, беснуется — душит своей громоздкостью. Чонгук не сопротивляется. Он со скрежетом тормозит около клуба и, хлопнув дверцей Авентадора, направляется ко входу. Там привычно стоит охранник, что сейчас с усмешкой на губах рассматривает внешний вид потенциального посетителя. Чонгук явно не соответствует дресс-коду: футболка, спортивки, натянутые впопыхах кеды на толстой подошве, да кожанка — вот она, кстати, единственная выделяется, пахнет настоящей кожей за версту. Но это последнее, что сейчас волнует Гука. Не ради завистливых взглядов, обращённых на пиджак ограниченной линейки Армани, он тащился через весь центр города, пряча черноту глаз от ярких вывесок. Но у охранника другое мнение: он преграждает парню вход, выдавливая роботизированное: «Ваш внешний вид не соответствует дресс-коду заведения». Чонгук неоднозначно оборачивается в сторону Авентадора, мол, неужели не видишь на чём я приехал или каждого второго за рулём спорткара видишь? Но мужчина глух, слеп и нем — стоит на своём, неприятно щёлкая мятной жвачкой. Эти хлопки у демона в ушах эхом раздаются и отчего-то выводят больше положенного, оттого он резко хватает охранника за горло и приподнимает над землёй, заслушиваясь чужими хрипами. Вот она — самая подходящая Чонгуку симфония! Тут даже сердечный ритм затихает, прячется подальше от злостной сгущающейся тьмы. Мужчина, охваченный сильными руками, дёргается, барахтается ногами в воздухе, пока его лицо краснеет, а вены на шее выделяются сильнее. Зато щёлкать противной резинкой перестал. Чонгук громко смеётся, задирая голову к покрывшемуся звёздами небу. Он ощущает власть в своих ладонях, жилку человеческой души, которая вот-вот покинет этот мир, направляясь прямиком в Рай — это плата за предсмертные муки. Приятное чувство, а послевкусие вспоминается ещё более приятным дурманом. Только вот хватка не становится сильнее, доступ к кислороду не ограничивается, а, наоборот, предоставляется — Чонгук с презренным взглядом откидывает чуть ослабевшее тело мужчины в сторону. Тот жаден до воздуха: глотает-глотает, никак надышаться не может, а завидев приближающегося к нему паренька, отползает, хрипя мольбы не трогать и кучку извинений с предложением всё-таки посетить «Papillon». Демон на его россказни лишь хмурится, резко оборачиваясь к спрятавшейся в пыли неоновой вывеске. И правда, «Papillon» — бабочка из Франции. Это название навевает какие-то странные фантомные воспоминания, клокочет в венах наркотиком, хотя Чонгук совсем их не фанат. И вообще странно, что он сразу вывески не приметил; странно, что ту будто бы специально спрятали, поставили в угол, наказали. Хотя за что? Её неон слишком хорош и привлекателен. Чужой фоновый кашель отвлекает от созерцания светящихся букв, и Чонгук, более не тронув мужчину, заходит в клуб, охваченный битами. Они отдаются в груди — идут в унисон с сердцем. Но, если последнее уже притихает, то клубная музыка, наоборот, только начинает набирать обороты. Значит правильное место для усмирения мёртвого органа демон выбрал. Тут оказывается полно всякой дряни, да и нечисти. Невидимые глазом человеческим чертята скачут по длинной барной стойке, отбивая копытцами им одним известные лейтмотивы, а чуть поодаль, в углах скопления теней, прячутся инкубы. Они чуют своего господина за версту и склоняют головы, поблёскивая преданностью в бесовских глазках. Чонгук даже предположить боится, как они на поверхность попали — неужели скелеты-иссушители позволили пропустить нечисть? Отец будет в ярости. — Ты один? — шёпот обжигает Чонгуку ухо, пока чьи-то руки протискиваются под куртку, крепко обвивая талию. Руки явно неженские, без нарощённых ногтей и капелек стразинок на них. Но демон нисколько не протестует, поддаётся влиянию человека, следуя за ним на середину танцпола. Все взгляды сразу же устремляются на них. И это не потому что Чонгук заявился в домашней одежде, нет, — его чуют гнилые души, которые отражают усмешку Похоти в расширенных зрачках. — В прошлый раз ты приходил с другом, — смеётся симпатичный мальчишка, облизывая покусанные губы. Ему на вид лет двадцать, не больше. — Но ты мне больше понравился, — и целует. Конечно больше. Гордыней от этого незнакомца и не пахнет, зато страсти и соблазна навалом. Он прижимается теснее, нескрываючи скулит в поцелуй, кусается, зализывает проклятую кровь, пока Чонгук просто наслаждается действом, не проявляя инициативы. Было бы забавно, знай грешник о том, что сам себя травит и гонит в гроб — Похоть не ручается за жизнь вкусившего её бурлящую в венах черноту. А танцпол тем временем сужается: люди обволакивают Чонгука, они всеми силами пытаются урвать кусочек внимания своего Владыки, касаются, ныряют под одежду и зацеловывают бледноту покатых плеч, татуировку на груди. Она, кстати, появилась при изгнании демона на землю и порой жжётся каждой витиеватой латинской буковкой сформировавшей всем нам уже известное имя — «Luxuria». Это напоминание тебе, Чонгук. Не забывай, откуда корни растут. И он помнит, а оттого бесцеремонно угрожает всем присутствующим темнотой радужки, заставляет пасть на колени и слизать кончиком языка каждую песчинку с подошвы. Никто, конечно, не спорит: отбивают ноги в синие гематомы и жуют грязь зубами, скрипя эмалью и сходя с ума от нехватки слюны — не глотается соринка. Зрелище отвратительное, но Чонгук только начинает веселиться: машет перепуганному бармену, прося налить виски, а неугомонного парнишку оставляет прижатым к себе. Он небрежно хватает того за жёсткие, окрашенные в яркий цвет волосы, и отлепляет от собственных губ. Достаточно на сегодня прелюдий, и так уже мерзко от послевкусия алкоголя во рту. Но парень грубостей не замечает, ластится, ныряя руками под резинку штанов, а там и боксёры. Но проблема — Чонгук от неё даже замирает, а после с силой впечатывает парня лицом в пол с подсветкой. У того кровь из носа и вопли страшные, ещё выпирающий из штанов член. Гук на него надавливает носком кроссовка — чистого, блестящего от чужой слюны, — и мальчишка сразу же издаёт приглушённый стон. Но, а что там с проблемой? О чём речь? Ах, это… Просто Чонгук растерял последние крупицы сознания: разглядел в чужой мерзкой улыбке его неповторимую; в непомерной тактильности и ласке шлюховатого мальчишки его крепкие объятия; а в бурлящей жажде глаз каждого в этом клубе Чонгук узрел его неповторимый стан и грациозный всплеск руками во время репетиции подиумной походки. И вот уже замирает музыка, приглушается биением сердца внутри груди — аж кашлять хочется, откашливать вредоносный орган с капиллярами. (Чтоб весь мир горел в адском пламени за такое наказание). Но Чонгук лишь глотает кровавую слюну и с пустой улыбкой посматривает на подползшего к его ширинке парнишку. Ещё и стакан односолодового принесли — официант весь вспотел, трясётся, боясь оказаться на мушке глаз, впитавших черноту Преисподней. Чонгук ему в лицо смеётся. И получается этот смешок больше нервным, нежели надменным. Вся прыткость испарилась, когда заливистый смех Тэхёна прозвучал на другом конце танцпола.Часть восьмая: Дыши, считая сердечный ритм.
