VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Когда громкий хлопок хореографа в ладоши прерывает ритмичную музыку, Тэхён шумно выдыхает, зачёсывая мокрые пряди волос назад. Два часа интенсивных занятий фитнесом, после которых горят мышцы всего тела, действительно помогают держать себя в форме и укреплять проблемные зоны. Но вот самочувствие под конец кардионагрузок отвратительное, мягко говоря. У Тэхёна плохо получается следить за дыханием и одновременно правильно выполнять упражнения, поэтому он чаще набирает побольше воздуха и мысленно ведёт отчёт до последнего приседа. Из-за этого у организма наступает кислородное голодание, а вместе с тем усиливается тошнота, которая под конец тренировки становится нестерпимой. Потому Тэхён всегда первым уходит из пропахшего по́том зала, и пока все остальные переводят дух, рассиживаясь на полу, он закрывается в душевой кабинке, позволяя прохладным каплям остужать мышцы.       Лучше бы сегодня был урок пилатеса или подиумной походки — от них Тэ получает больше удовольствия. А весь этот противный спорт, ну, совсем не его тема. Он ведь любит сладкое и долгие просмотры фильмов с баночкой колы, а руккола в нарезке с овощами его уже до трясучки бесит. Юнги-хён так замечательно готовит, специально изучает рецепты мировой кухни, но Тэхён уже который месяц отказывается от сочного бургера и карбонары, просто потому что калории бешеные, и конкуренция в моделинге тоже бешеная. Учитывается каждый лишний килограмм, а каждая непроработанная мышца может стать роковой ошибкой на пути к месту в агентстве.       Тэхён ведь пока только учится, нарабатывает навыки, собирает портфолио и рекомендации, чтобы потом без проблем попасть под крыло известных корпораций Кореи. Хосок, конечно, говорил, что и так готов помочь парню вступить в ряды популярного модельного пласта, но тот наотрез отказался. Хочет сам добраться, выбить себе местечко среди электронных билбордов в центре города и пройтись по подиуму, представляя продукцию соответствующей компании. Иначе зачем вообще было начинать всё это?       Действительно, зачем? — думает Тэхён, пока складывает мокрую от пота одежду в сумку. Вокруг него полно парней, которые рвутся в модные журналы словно за мечтой, они хоть и молоды, но уже категорично не видят себя ни в какой другой профессии. Большинство из них — дети знаменитостей или таких же моделей, — по стопам родителей, так сказать. Единицы тех, кто не пробился в айдолы, но лишать себя возможности стать известным не хочет — здесь моделинг рассматривается, как последняя попытка. А ещё есть Ким Тэхён (по документам «Чон»), и он хочет одеваться в размашистые блузы Виттон ради одного — даже не человека — существа. Эта цель не прибавляет гордости в груди, но мотивации даёт достаточно.       Потому что Тэхён Чонгука «лю», а Чонгук его «не».       Он для демона до сих пор видится ребёнком в свои-то полные восемнадцать лет. Чонгук словно застрял в прошлом: имеет дурную привычку подкладывать шоколадки на тумбочку и предлагать помощь с математикой, словно Тэхён до сих пор несмышлёный мальчишка, ошибающийся в таблице умножения. Всё это до взрывных звёздочек бесит. Шоколадок уже скопился целый стол, потому что Тэ перестал поедать сладкое в ненормальных количествах ещё несколько лет назад, а за каждый экзамен по бальной шкале вырисовывается пятёрка — учиться проще, чем отрабатывать походку на высоких каблуках. Именно из-за них он постоянно падает и калечится — преподаватель устал считать его синяки. А Тэхён устал выслушивать замечания от Чонгука. Синяки заживают за неделю, а вот все грубости греха надолго остаются в груди.       Он откровенно ненавидит то, чем занимается Тэхён, при любой возможности пытаясь заставить того бросить школу. Тогда Ким всегда спрашивает: «почему?». И Чонгук замолкает — он не знает ответа. Хотя на язык нагло рвётся: «просто я не хочу». Не хочу, чтобы ты приходил домой с подвешенной улыбкой, уставший, с очередной растянутой связкой — поскользнулся на полу. Не хочу, чтобы ты ровнялся на расплывшиеся силуэты девушек, увиденных в то ранее утро, и старался стать хоть чуть-чуть похожими на них. Если бы Тэхён услышал эти слова, то, вероятно, принялся работать над собой усерднее, посчитав, что Чонгук — врушка, которому нравятся красотки с имплантами и тинтовыми губами. Не Тэхён, как Вы понимаете. Не Тэхёном от Чонгука пахнет редким безоблачным утром.       И с чего-то Тэхён решил, что, став отражением тех девушек, Чонгук обратит на него внимание с другой стороны: подарит шоколадку не как ребёнку с любовью к красочным мультикам, а как парню, которого вдруг захочется полюбить. И пахнуть им тоже захочется. Тэхён красиво опускает разницу в возрасте, расе и понимании чувств. Он глупо закрывает глаза на то, что именно Чонгук убил его родителей, и продолжает жевать невкусный грейпфрут, который обещает сжечь парочку десятков калорий своей горечью.       Мимо Тэхёна проходит кучка парней, с которыми он занимается в группе не первый год, а имён толком так и не выучил. Возможности для знакомства не представилось. Здесь все слишком увлечены собственной важностью — и это правильно, — безобразной лживой игрой. Тэхён отказался учить к ней правила. Нет смысла заводить друзей в сфере моделинга, ведь по итогу все становятся соперниками за обложку, за комплект одежды, за открытие показа и далее по длинному списку. Жёсткая (жестокая) конкуренция в сфере моделинга как нигде процветает и её натиск выдержать порой сложно. Тэхёну, по крайней мере, точно. Иногда начинает казаться, что зря он всё это затеял; зря испоганил столько лет жизни и теперь натирает мозоли на ногах охлаждающим кремом. Ведь столько было возможностей, а Тэ их осмысленно пропустил, отдавая предпочтение диетам и ноющим щиколоткам. Но, когда его первым приглашают на личную съёмку под завистливые взгляды группы, когда походка выходит скользящей, манящей, верно вписывающейся в концепт дефиле, или когда Чонгук улыбается (это, конечно, самое важное), наблюдая за Тэхёном, присоединившемуся к вечернему занятию йогой Юнги — всё автоматически становится не пустым делом.       И наверняка большинство узнавших истинную причину рвения Тэхёна — покрутит пальцем у виска, вопрошая с вздёрнутыми бровями: «ты гей?», «ты умалишённый?», «ты не живёшь для себя». Пускай. Тэхён привычно гордо вздёрнет нос и продолжит просмотр документалки о высокой моде. Он всё давно принял, понял глубину самого себя и её тотальнейшую бредовость, а всё равно ничего менять не станет. Принимайте таким, объясняйте его глупость, как хотите — это уже Ваши проблемы. У Тэхёна-то в голове все цели считаются истинно правильными, безошибочно осознанными.       До дома Тэхён решает добраться пешком, дабы окончательно добить мышцы ног и немного проветриться. Не зря же он предупреждал Хосока, что будет поздно. Тот уже, вероятно, прикончил несколько стаканов «отвёртки» и метит в главного бунтаря дома, пытаясь пробраться на второй этаж. Юнги его грандиозной пакости, конечно, случиться не даст, а вот парой пинков под зад добродушно наградит. Тэхёну потом, кстати, выслушивать нытьё старшего по этому поводу, мол, дом — мой, а дальше лестницы я последний раз заходил десяток лет назад. Вообще, заявление очень даже оправданное, но против Юнги никто пойти не рискнёт. Драмы в жизни каждого и без гнева Ангела хватает.       Город попадает в плен сумерек, позволяя клубам сиять диодами, а огромным стеклянным зданиям в центре загораться вывескам разносортных брендов. Тэхён их изучает жадно, запоминает новые постеры и повторяет старые. Рекордсмен висит уже второй год — реклама бутика Dior с топовыми моделями Америки в главной роли. Электронный билборд настолько впечатлил парня, что, закрыв глаза, он обязательно вспомнит позы, контраст, расстёгнутое женское пальто и небрежную причёску мужчины с пустоватым взглядом. Всё это наработанное, отработанное — заслуженное, — и Тэхён уверяет себя, что сможет также. Этот затёртый его завистливым зрачком билборд сменит хозяев в один прекрасный день. Тогда лицо мальчишки (к тому времени уже состоявшегося в образе знаменитой модели) будет видно даже из окон двадцать третьего этажа, а точнее — фешенебельного лофта. Не то чтобы Тэхён именует это мечтой, но стремлением — запросто. У каждого свои прицелы — не обессудьте!       По дороге домой Тэхёну встречаются шумные компании, подростки, дымящие на бордюрах и плескающие энергетик под тяжелую подошву собственных конверсов. Непроизвольно вырывается улыбка, возникает желание сфотографировать девчушку с крашенной макушкой, а на следующей фотосессии накинуть на свои плечи изрисованную баллончиком джинсовку (местами качественно изодранную), прямо как у неё. Это мода захудалых улиц Кореи, её переломанные напополам скейты и намотанные вместо поясов светодиодные шнурки. Тэхёну такое нравится, хотя стилистика души просит более расслабленных образов, без эпатажа. Что-то типа бежевых кюлотов с выпущенной поверх рубашкой — простота хороша в комфорте. Удивительных образов хватает на примерках. Хотя до настоящих вкусовщин перекрёстков неоновых клубов большинству брендов ещё далеко. Эту атмосферу сложно перенести на ткань, а правильно преподнести выстроченное — ещё сложнее. В этом вся прелесть уличного дребезга.       Консьержка встречает Тэхёна без восторга. Тот помнит её ещё совсем молоденькой и вьющейся за Хосоком мерзким сорняком. Сейчас присмирела: подкрашивает волосы и натягивает морщины — выравнивает кожу вместе с тоном. Демон-то вечно молод и за ним не угнаться, сколько не старайся. Тэхёну даже представить страшно, что однажды он на вид станет старше Чонгука, растеряет всю молодость, в то время как грех продолжит цвести, лишь изредка подравнивая отросшие волосы. Это, кстати, ещё одна из причин, почему Тэ никогда не признается в своих чувствах. Они заведомо обречены на провал, тотальнейший крах воздушных замков. Но мечтать, ревновать, любить и злиться этот негласный итог совсем не мешает. Тэхён же человек, а людям свойственна глупая эмоциональность, необдуманность действий. Он представляет себя на месте обожателя шоколада, который заработал на него аллергию в осмысленном возрасте. Хочешь-любишь, да нельзя — умрёшь.       Тэхён ненавидит все эти мысли. Это травмирует его и без того изнемождённое тело, но только изнутри. И оно кажется больнее. Вот бы мне не любить тебя никогда! Каждый раз подходя к двери квартиры, задумывается он об этом. Вот бы мы встретились при других обстоятельствах! Тэ набирает пароль, ошибаясь дважды — пальцы подрагивают из-за накатившей тошноты — это с голода. Нужно перекусить яблоком и запить парочкой стаканов воды. Ты бы разглядел меня среди толпы? Юнги наверняка опять будет ворчать и обещать, что скоро начнёт кормить Тэхёна с ложечки, заранее привязав к кровати. А-то все эти диеты лишают настоящего счастья в жизни. Я бы смог; я бы отыскал тебя среди тысяч одинаковых лиц. Дверь поддаётся верной комбинации цифр и Тэ заходит домой, устало прикрывая глаза и поглубже вдыхая слившиеся воедино ароматы Рая, Ада и мира человеческого — сумасшедший флакон. Но, увы, мы застряли в проигрышной вселенной, Чонгук.       Он разлепляет глаза, закашливаясь. Темно. Нет запахов. Запахов трёх отличных существ больше нет в лофте. Всё заволок беспросветный чёрный туман, от которого пахнет гнилью — пахнет смертью. Тэхён прикрывает рот ладонью, надеясь не глотнуть миазмов, и боится с места двинуться — впереди горят красные огоньки. Ноги держат крепко, а сердце подводит. Оно щемит и скачет-скачет: совсем не помогает отогнать приток страха в спотевшей ладони. Происходящее нагоняет воспоминания многолетней давности. Тэхён в тот день только встретил Чонгука и от него также смердело, веяло грубой, всепоглощающей силой. Она коварно отнимает всякое желание дышать, моргать, даже жить.       Потому Тэхён замирает, когда из темноты появляется огромных размеров чёрная собака с окровавленной и местами пылающей шерстью. Её глаза горят пламенем — знакомым, породнившемся. Адским. Тэхён вжимается в дверь, задыхается от запаха гари повсюду, пропуская мысль, что очень не хочет умирать таким образом. О бое и речи быть не может. Мощные лапы пса с деформированными когтями одним махом раздавят, забрызгивая идеально отмытый пол внутренностями. Юнги точно расстроится.       Существо рычит, надвигается, словно призрак, брызгая слюной, что по консистенции сравнима с сернистой кислотой — всё расщепит. От Тэхёна даже косточки не останется, даже волоска не найдут в уголке. За это, конечно, горько становится, но не настолько обидно, как за несъеденный кусок чизкейка, смиренно ждущий своей участи в холодильнике. Да, сейчас как никогда захотелось съесть сладкого. Тэхёну? Или собаке? Последней, кажется, больше. Она в жалких сантиметрах — уже приседает для мощного прыжка, а Тэ закрывает глаза, не думая кричать, звать на помощь. В квартире не пахнет жителями дальнего берега. Никто руки не подаст.       И вот секунды до смерти — под веками его лицо с искренней улыбкой (жаль, в последний раз видимся) — Тэхён съёживается, в ожидании кровавого укуса, как вдруг слышит скулёж. Свет в прихожей загорается, а обладатель шаркающей (пьяной) походки спотыкается о свою ногу и чертыхается. Ему можно.       — Оу, — тянет Хосок, неаккуратно присаживаясь на корточки и зарываясь собаке в чёрную шерсть, — Тэхён, ты только взгляни на этого малыша, — адская гончая угрожающе зарычала, а её слюна капнула на ладонь греха, шипя на мёртвой коже, — такой маленький, очаровательный щеночек, — воркует он, не замечая, как Тэхён сползает по двери на пол, молчаливо наблюдая за развернувшимся действом. В ноги вступила слабость, а тошнота лишь усилилась. Это так себя должны ощущать те, кто уже успел сказать «прощай» горячему земному солнцу?       — Тэхён? — позади Хосока появляется Чонгук. Он в секунды позволяет безэмоциональному лицу придаться волнению, какое, вообще-то, только у людей бывает. Кажется, кто-то играет, игнорируя правила. Гук подлетает к Тэхёну, присаживаясь напротив и всматриваясь в замыленный взгляд. Там читается испуг, и он тушуется, совершенно не зная, как поступить. В дорамах на таких моментах обрушиваются с крепкими объятиями, но этим сопливым сериалам, как выяснилось, верить нельзя. — Всё в порядке? — тот замедленно кивает, внимательно оглядывая Чонгука. Живой (теоретически). Значит Тэхён тоже жив (физически). Он моргает, а в уголках глаз скапливается соль. Издержки перенесённого стресса.       — Тэхён! — громко зовёт его Хосок, наконец-то выпуская собаку из медвежьих объятий. Его нисколько не смущает повисшее напряжение между парнями, он в него насильно вклинивается, опираясь о плечи Чонгука, пока тот ловит кончиками пальцев чужую одинокую слезу. Тёплая. — Это подарок! — провозглашает он, тыкая пальцем в сторону оскалившейся гончей. Тэхён на него даже не смотрит. Только Чонгуку — глаза в глаза. И бегущей строкой в зрачке светит: «обними». Но, увы, наш демон плох в немых языках. — У тебя нет друзей, но собака запросто может их заменить.       Ляпнул.       Тэхён отмирает. Он глупо хлопает глазами, переваривая сказанное Хосоком, а океаны вод веками иссушаются — теперь в пустыне бушует гроза. Собака поодаль опять скулит, пряча морду под лапой (ей стыдно за глупого хозяина). Это надо ведь было проговориться! Юнги строжайше просил молчать о походе к директору, Чонгук обещал даже не вспоминать, а Хосок, видимо, всю память пропил: теперь стоит над помрачневшим Тэхёном и что сказать не знает, сильнее хватается за плечи брата, словно за борт корабля заблудившегося в шторме волн. У этой парочки демонов всегда дела идут не гладко — повсюду горы и огромные овраги. Тэхён сидит в одном таком и сводит брови к переносице, сжимая ладони в бледные кулаки.       — Что всё это значит? — спрашивает он, угрюмо смотря на Чонгука. Этот точно не соврёт. Просто не умеет. И в его пустоте глаз тускло блестит сожаление. Настолько тускло, что Тэхён подрагивать от злости начинает. Недобрый тремор, даже не грустный — свирепый. Антилопа эволюционирует, а тигр поджимает хвост, отступая в сторону от добычи. Каждый шаг — ошибка. Научись уже чувствам!       Тэхён поднимается, бросая разгневанные взгляды на демонов и бесстрашно обогнув развалившегося на полу пса, спешит на кухню. Повсюду стоит жуткий запах подземелий, из-за чего приходится дышать через раз, и часто-часто моргать — воздух словно жжётся. Юнги, видимо, не в курсе всего происходящего. На втором этаже свет не горит, а на столе пусто — ужин отменяется. Но не для Тэхёна. Он хлопает дверцей холодильника, жадно хватает чизкейк и коробку сока. К чёрту ложки, стаканы и тарелки. Сегодня настроение есть руками, потреблять запретные углеводы, как брокколи, и не жалеть. Но только сегодня! Завтра уже можно плакать на прибавившиеся сто грамм веса, и потеть на беговой дорожке битые два часа. Обида заедается, стресс запивается — у Тэхёна комбо. Он вообще мальчик не из ранимых, но слова Хосока наделали котлованов в груди.       «У тебя нет друзей» — звучит до безумия невкусно, как самый чёрствый десерт. Тэхён на нём засохшей вишенкой лежит.       Он и так знает, что в контактах телефона пусто, а в соцсетях сплошные незнакомцы, запавшие на профессиональные фотографии парня. Не на Ким Тэхёна, а его лицо модели. Это не грустное замечание — обычное. Тэ уже неоднократно понимал, что друзья ему не нужны. У него времени в обрез, да и продолжительное общение с кем-то видится дополнительной нагрузкой. В конце концов, дома Тэхёна ждут люди — ладно, не совсем люди, — которые могут выслушать и помочь, чуть что случится. Правда, эти же самые «помощники» кольнули правдивой, и вместе с тем обидной, фразой; притащили собаку из загробного мира и испортили всю ауру квартиры, которую местный Ангел всеми силами старался поддерживать чистой.       — Тэхён, я сделал что-то не так? — Чонгук появляется из неоткуда, хватает за руку, а Ким тормозит на последней ступени ко второму этажу. Там тепло и пахнет свежестью; там Юнги-хён и его крепкая ладонь, которая неоднократно гладила по спине — вот к ней и надо бежать. Но Тэхён стоит, жуёт губы, не желая оборачиваться. Встреча с пустотой, словно ножом по свежим ранам.       — Нет, я просто устал, — вздыхает он, чувствуя, как чужая хватка лишь крепчает.       Чонгук не верит, потому что хорошо Тэхёна знает — наизусть, словно бесконечную пьесу. Осознавать собственную никчёмность, без права на исправление — даётся с осложнениями в виде головной боли и ночей, проведённых под дверью мальчишки. Они с Тэхёном почти ровесники — остались жалкие годы, — а ладят лишь по выходным. Ну, то есть совсем редко. И Чонгук хотел бы забраться и в будни, да только бьётся головой о стенку, о злость Тэхёна, что он не смог скрыть в тусклом освещении коридора. Расскажи мне, как всё исправить? Как через фиолетовое стёклышко разглядеть цветной космос?       «Не скажу», — словно отвечает Тэхён, плавно избавляясь от вцепившийся в толстовку руки, — «ничего тебе не скажу, даже не проси». В темноте Чонгуку хорошо видно, как тот закусывает губу, пережёвывает слова и глотает. Так до них демон точно не доберётся. Он Тэхёну живот не станет распарывать, потому что дорожит — это очевидно. Но не любит любовью неправильной — это заметно. Хорошенько бы врезать ему по голове, возможно, и прояснится. А-то ходит, как кукла, хлопая угольными ресницами.       — Чонгук, уберите собаку, — вот, вместо «спокойной ночи» тебе, — Юнги-хён расстроится, — и уходит, оставляя демона на тет-а-тет с колющей грудиной.       Лучше бы ты всё рассказал, Тэхён. Лучше бы ты остался.

***

      Хосок укладывается спать ближе к утру. Он всё обнимается с псом, просит его не скучать и верно сторожить проход на родной девятый круг Ада. Тот, словно всё понимает, рычит и трётся горячим носом о коленку демона — скучал и расставаться не хочет. Но Луксурия грозно смотрит на горящую в темноте шерсть и выжидает момент, когда вредные чертята позволят открыть врата на земли мёртвых. Они поиграть удумали с сыном Сатаны, а тот даже не сопротивляется — крутит прядь волос на пальце и попивает односолодовый. Вымотался-запутался-оступился. Уже знакомый треугольник с известными прямыми.       Взрослый Тэхён отличается от того мальчишки, который при знакомстве подарил Чонгуку его корявый портрет и обозвал Ангелом, при этом улыбаясь счастливо. Тот рисунок, кстати, демон до сих пор хранит в потёмках личной темноты — на память. Сейчас же от Тэхёна взгляда лишнего не дождёшься. Он стал слишком дорогим, и Чонгук не может себе его позволить. Миллионов не хватит, чтобы взять в прокат одну искристую усмешку. И вроде бы стараешься, бежишь следом, рассматриваешь родинку на кончике носа и двигаешь ртом, пытаясь вытащить оттуда слова, а Тэхён всё равно ускользает. Гук будто бы хватается за несуществующий призрак пятилетнего мальчишки, а оборачивается к нему уже взрослый парень с собственными сформировавшимися мнениями. За Тэхёном уже не угнаться.       Он вырос. Его, кажется, не постигают волнения или смятения, а череда поступков заранее продумана. Чонгук же, наоборот, всегда действует по ситуации и больше склоняется к выгоде самому себе. Это адская привычка, с ней рождаются. Можете называть эгоизмом, но то будет лишь капля всего дерьма, которым наполнен грех. Ему просто не дано приравняться к людям, окончательно осознать всю тоску Тэхёна, его проблески радости и азарт, с которым он рвётся вперёд. Даже будучи одиноким, с разодранными об пол коленками и локтями, растянутой лодыжкой или скопившейся во рту слюной от желания сожрать торт с взбитыми сливками — он всё равно не теряет стремлений. Этот мальчишка вырос сильным, будучи обладателем изящного тела — Чонгуку с ним не тягаться. Поэтому усиливается желание вцепиться в горло и усадить на недвижимую точку: отдохни, подумай, перестань пытаться тягать металл — кости крошатся. Ты хоть и наделён весомым рвением, да под одеждами прячешь трещины хрусталя. Чонгук ощущает себя виновным за каждый скол.       Когда портал в Ад открылся и позволил псу скрыться в родной мгле, Хосок переместился на кровать, обещая тишине дома не проснуться с утра. Он тут дел натворил: специально споил Юнги, дабы тот пораньше отправился спать и не смог оторвать голову наглым демонам за создание дверцы в мир мёртвых. Ангел ведь сполна сил отдаёт за создание барьера от всяких тварей — ему тяжело даётся восприятие их рядом со своим нимбом, — и он точно бы не позволил притащить в лофт адскую гончую. Псина всё-таки ужасные дела творит и воняет смертью, что аж харкать желчью хочется. Неудивительно, что Тэхён сразу же сбежал на второй этаж, к святой чистоте. Об этом Чонгук даже и не подумал как-то. Хотел как лучше — даже пресловутого жука-носорога вспомнил, обожающего его маленького Тэхёна, — но вот ошибся. Уже не в новинку. Надо было сразу воспроизвести в памяти всю теорию о разнице миров, относительной нелюбови людей к потусторонним силам. Луксурия и Супербия для Тэхёна просто вошли в список исключений. Приятно, конечно, но вместе с тем и горько.       Ты исключение, но не табу.       Чонгук опрокидывает в себя ещё пару глотков виски, и поднимается с барного стула, следуя к панорамным окнам. Небо медленно начинает светлеть, нагоняя на калейдоскоп ночных клубов тоску. Днём танцевать не так головокружительно; днём выпивать совсем не вкусно. Чонгук, как истинный покровитель темноты, готов согласиться. Ему тоже больше сумерки по душе, с их превосходными запахами людского страха. Но по ночам весь лофт спит (Тэхён в первую очередь), потому наваливается какая-то необъяснимая тяжесть на плечи. Чонгук её сбрасывает на пол вместе с одеждой и по щелку пальцев облачается в любимое кимоно. По нему он совсем заскучал. А так как вся квартира уже провоняла миазмами, то терять нечего.       Ткань прохладой оседает на коже, трепещет при воссоединении с хозяином. Сколько же капель крови с тебя было отмыто — не сосчитать. Чонгук проводит пальцами по цветкам ликорисов, распустившихся на подоле кимоно, вспоминает, как века назад эти цветы росли целыми полями, травя ядом несмышлёных детишек. Те велись на необыкновенные лепестки растения, а после мучились с горячкой, заставляя взрослых нарекать сею красоту «цветком мёртвых». Может быть, поэтому Чонгуку они всегда нравились? Он затягивает обшитый пояс туже — тот холодный из-за золотых нитей, блестит от малейшего света. Потрясающая вещь, на самом деле. Чонгук даже мысленно восхваляет себя за то, что принял кимоно в подарок от обыкновенного человека. Хотя в те времена их толпами рубил.       Интересно, узнай об этом Тэхён, то всё так же продолжал бы жить с ним под одной крышей? Он безусловно в курсе родословной демона, его отвратительности внутренностей и обманчивой наружности, да только всех ужасов ещё не слышал. Чонгук — нет, Луксурия — издевался над родом людским, он насильно изымал их души, а после забавлялся с мёртвым телом. Он мерзок по своей натуре. И ему не жаль. Тигр загрызает антилопу, люди разделывают мясо на скотобойнях, демоны пожирают бьющиеся сердца земных — это обыкновенная цепь питания. Сильнейший уничтожит слабое звено. Вроде бы не стоит за такое сильно осуждать. Оно естественно.       Да, оно «естественно» было бы, если Тэхён не родился бы человеком, если бы его аура стала чуть холоднее. Чонгук задумывается об этом иногда. Не пожив в шкуре тигра, ты никогда не поймёшь, почему по утру хочется бежать за антилопой. Такое с лёгкостью можно назвать инстинктом, а пораскинув мозгами, вовсе подойти к слову «желание». Желание жить, быть, дышать — существовать. Полосатый умрёт без сочного куска окровавленного мяса — Луксурия превратится в пепел с исчезновением последней грешной души. Взаимосвязь, о которой наивному сердцу Тэхёна лучше не знать. Чонгук ведь взялся беречь владельца своего контракта, принял то, что проводит парня под кладбищенскую землю, и лишь после вернётся домой. Домой-домой. Туда, где ядовитые пары и бьющие об острые скалы ветра. Приказ отца будет считаться исполненным, а значит пропадёт смысл и логика находиться среди человеческой толпы.       Тогда пропадёт Тэхён.       Чонгук дотрагивается до шеи, прощупывает кожу. В глотке странная сдавленность, словно ком, и он негромко кашляет. Неприятные ощущения. Будто кто-то душить удумал, чьи-то знакомые руки с длинными пальцами держат за ворот кимоно, смотрят пылко, двигают губами молчаливо. Чонгук смаргивает бред, глубоко вздыхая и становясь к панораме спиной. Наверняка, из-за открывшегося сегодня портала в Ад по лофту расползлись галлюциногенные кошмары и теперь донимают.       — Нужно отвлечься, — мямлит Чонгук и подходит к книжному шкафу, наобум вытягивая из ровных рядов толстую книгу. От неё воняет святостью, на обложке свет от отпечатков ангельских ладоней. Кажется, Юнги часто с ней возится, что-то пишет внутри, старательно выводя завиток каждой латинской буковки. Наверняка он разозлится, узнай, что мерзкий демон ворошит его добро. Чонгук гаденько посмеивается и, захватив книжку, плюхается на диван, свешивая концы длинного кимоно на пол. Ликорисы рассыпаются полукругом вокруг демона, а их алые лепестки трепещут в ожидании взгляда хозяина.       Страницы в книге аккуратно пронумерованы, разбиты по главам и заголовкам. Стилистика жителей небес: всё разобрано по полочкам, в баночках спрятано самое сокровенное — идеальный порядок. Чонгук привык таковой нарушать, презирать правила, а потому небрежно перелистывает чуть выцветшие странички, вчитывается. На разлинованных строчках ведётся учёт умерших. Обыкновенная рутина, какой в Аду тоже хватает, но чертята ей часто пренебрегают: оставляют документацию на потом и бегут издеваться над толпами новоприбывших в катакомбы. А Юнги, хоть и оставлен Богом на погибель — будем называть вещи своими именами, — а до сих пор продолжает хранить книгу, ещё и добавляет в неё что-то. Ангелам не видано разочарование во Всевышнем — преданные заразы.       Чонгук быстро пробегается взглядом по именам неизвестных, их последнем месте пребывания и незаинтересованно листает письмена. Изо дня в день умирают тысячи тысяч, и печалиться над каждым слёз не хватит. У демонов их, кажется, вовсе нет. Физиология иная — бессердечная, бесслёзная, бездушная. Чонгук усмехается сам себе, когда вчитывается в очередную ровную закорючку, застывает на секунды, спускаясь взглядом ниже по странице и еле заметно моргает. Юнги, верно, ошибся в этой главе — все буквы сплошные опечатки.       Такого просто не может быть.

Глава 10. Люди первой ступени жизни. Распределение: Рай. «» умер от пули, когда ему был год. «» была изнасилована и убита, когда ей было два года. «» погиб на улице, когда ему было три. «» потеряла душу, когда ей было четыре года. Рак забрал жизнь «» в возрасте пяти лет. «» был обезглавлен, когда ему было шесть лет.

      Чонгук останавливается, перечитывает, листает главу дальше, находя миллионы констатаций умерших детей. До десяти здесь дотягивают единицы, а дальше всё словно обрывается. Первая ступень незаметно стала последней на пути к скалистому обрыву. Да как такое может быть? Применить насилие к ещё не научившемуся ходить, перекрыть ему кислород ножом и выбросить тело мёрзнуть на улице — на такие деяния способна рука человека? Человека породившего человека. Чонгук ни в коем случае не выставляет себя святым — он крал души людей километры веков назад, — но детей и пальцем не трогал. В этом даже выгоды никакой нет. Они пустоваты и не наполнены богатствами — не нажили ещё положенного. А тут, на земле, среди антилоп, происходит страшное. Чонгук на этом моменте Тэхёна вспоминает и кусает губу — мальчишка должен был пополнить этот бесконечный список. Его родители самолично предложили демону, как яство высших сортов. Семья Ким ничем не отличается от убийц, что начали список десятой главы райской книги.       — Сказка на ночь? — голос Юнги над ухом, заставляет Чонгука вздрогнуть и до крови прикусить нижнюю губу. Ликорисы тянутся на заманчивый запах мёртвой плоти. Ангел не выглядит бодро, но и налёта злости на лице не держит, хотя принюхавшись, морщит нос. — Адская вонь, — он садится рядом, немощно падая на спинку дивана.       Юнги до сих пор слегка мутит после «фирменного» коктейля Хосока — на деле водки и бренди в одном стакане. Он быстро опьянел, и словив головокружительные вертолёты, ушёл спать, оставляя пьяного демона на пару с Чонгуком на свой страх и риск. Тот наобещал, что не устроит погром и даже закажет доставкой еду для Тэхёна. Но вот что-то продуктами в гостиной даже и не пахнет. Одни миазмы да спирт. А Тэ, что приплёлся ночевать в одну кровать с Юнги, в которой он, кстати, и ел чизкейк, посматривая безэмоциональным взглядом на стену — доказательство провала обещаний Хосока. Ничего другого можно было и не ждать.       — Понравилось? — Юнги кивает на открытую страницу книги, посматривая на отрешённую мордашку демона. Прежняя пустота тут не соперник. Чонгук сейчас не глухой сосуд — он залит сернистой, а открыв рот, боится всю её пролить на дорогой ковёр. Ох, вау, сам грех Похоти что-то почувствовал в груди, а оттого сильнее зажимает страницу между пальцев, норовит оторвать клочок и сожрать вместе с застрявшими на языке словами.       — Нет, — сухо отвечает Чонгук, аккуратно закрывая книгу, и передавая её владельцу, — ужасное чтиво.       — Соглашусь, — Ангел ведёт ладонью по обложке, гладит, будто бы жалеет. Нимб над его головой повышает тон света, а глаза наполняются печалью. Эта книжка — единственный отголосок Рая в мире людей. Юнги захватил её случайно, думал разобраться со всеми бумагами в свободное время, даже не подозревая, что свобода эта затянется. А теперь вот цепляется за писанину, словно за руку божью, долго и упорно вспоминает, кого же не успел внести в список, когда всё ещё жил на небе, слегка пренебрегая просьбой вести учёт. Юнги не станет коверкать правду — он был глупым Ангелом и относился к людям, как к мусору: проверял, не сгнил ли тот в общей сточной яме и, если всё-таки находил усопшего — небрежно черкал о нём в небесных книгах.       Но с появлением Тэхёна всё кардинально изменилось. Он открыл новые двери, показал все прелести чудаковатого мира людей и научил ценить элементарное — кусочек горького шоколада или же первые капли летнего дождя. Юнги, привыкший смотреть на всё с пушистых облаков, заземлился, распробовал вкус нахлынувшей радости и неописуемой свободы. Крылья больше не жмут, а нимб не слепит глаз — они ощущаются на правильных местах. И пускай Ангел среди людей затесался, спрятался лучиком солнца, а продавцу в цветочном магазине улыбается — видит схожесть в покровах.       Люди, демоны, Ангелы — они же по сути все одинаковы, просто у каждого имеются свои преимущества, свои недостатки. Юнги их видит; Чонгук пока слеп — неокрепший птенец, что пытается выпрыгнуть из гнезда раньше положенного времени. Рвётся в воздух, не осознавая даже толики его загазованности. А ведь всё дело в истине, в том, что земные не хрусталь — они нержавеющая сталь.       — Почему все так боятся демонов? — вдруг спрашивает Чонгук, рассматривая предрассветный горизонт, — разве люди не страшнее? — они убийцы ужаснее дикого зверя.       Юнги удивлённо моргает. Неужели один глаз приоткрыл? Прозрел. Никакие книги, документалки, исторические справочники и разговоры с людьми не помогли, а непримечательное чтиво, статистика смертности, уколом отдалось в грудной мышце — в пустоте. Опять Тэхён постарался. Как привязал грешок к себе в детстве невидимыми цепями, так и таскает его всегда за собой — по всем чувствам и событиям. Чонгук ступает на ножи (опять же вслед за мальчишкой), и вот, спустя десяток лет, трещит по швам, позволяет острию проткнуть ноги. Что-то осознаёт, где-то чувствует боль. Удивительные вещи творятся.       — Тебе решать, — неоднозначно отвечает Юнги, пожимая плечами. А сам тянет уголки губ, улыбается, пока Чонгук щурится на солнце, проникающем через панораму города. Оказывается, даже самые глупые демоны имеют свойство меняться, прерывать поток, казалось бы, бесконечно мутного течения. Сейчас же всё проясняется, и дело совсем не в наступающем утре. Оно здесь лишь в качестве ознаменования нового дня.       Просвещения.

Часть седьмая: Адская гончая, у которой нет друзей.