CHAPTER II: THE PRESENT
27 мая 2021 г., 12:00
Чонгук провалялся на диване в гостиной вплоть до самого вечера. Сквозная пробоина в груди дымилась, старательно зарастала, возрождая кровеносную систему, а вместе с ней и сердце, что разгоняло пульс до запястий. Чонгук его старательно считал, замечая, что на моментах задержки дыхания он слабеет, при кашле усиливается, а если начинает болеть голова, то биение пробирается и в черепушку, настукивая по вискам. Чувство не из приятных, особенно, когда рядом бродит источник громких возгласов — Юнги — и вычищает все миазмы, разлившиеся по квартире. В помощь идёт неудачно спрятанная Хосоком святая вода, из-за чего тот скрывается в спальне, запрещая подходить к нему с этой мерзостью. Вот Чонгук и отдувается за брата: ловит священные брызги (якобы случайно отлетевшие) лицом и шипит, когда лоб покрывается волдырями. Юнги незаметно лыбится и ядовито извиняется — ни черта ведь демона не жаль. Ангел тут месть устроил: и за себя, и за Тэхёна, и за пропахший мертвечиной лофт. Он бегает из комнаты в комнату, раскрывая окна и выгоняя мерзкие запахи, пока Чонгук старательно Юнги игнорирует, прячется под веками, наблюдая, как в темноте взрываются разноцветные фейерверки. Те с каждым скачком аорты разлетаются на миллионы крошечных звёздочек, и демон сильнее жмурится, дабы пересчитать каждую — ничего не упустить.
Этот день проехался по Чонгуку скоплением грузовых вагонов, что переломали своими железными колёсами все кости и сплюснули мышцы. Боли как таковой не чувствуется — на демонов только божья сила может оказать влияние, — но под рёбрами всё равно какая-то дрянь мельтешит. Словно нож воткнули по самую рукоять и прокрутили с десяток раз, а теперь ждут реакции вечно безэмоционального подопытного. Чонгук лишь мажет кровью, пачкает ей всё вокруг и затравленно стонет, но совсем не от острого металла, а от поднявшегося песчаного вихря в груди. Он словно изнутри покрылся нервными окончаниями — оголёнными, как высоковольтные провода, — и теперь вздрагивает от каждого слова, взгляда и действия.
Потому что понимает значение и окраску, вкус и температуру, а оттого сжимается до крохотных размеров, не в силах выдержать давление. На Чонгука сейчас все километры чувств обваливались, какие он не мог преодолеть и теперь задыхается от нестерпимых контрастов. Все эти печальные надломы бровей, закуси губ и остекленение глаз; взрывы улыбок, переглядки с усмешкой и мурашки по коже; солёная влага на щеках, спрятанное на дне зрачка разочарование и припечатавшая тонкую складку на лбу обида — оно кажется Чонгуку новой главой толстой книги, на обложке которой опять изображена дурашливая девчонка, как напоминание о прошлых ошибках и единовременном их осознании.
Оказывается, есть такое человеческое знание, до которого ещё нужно дорасти. А до этого же момента оно чужое и бесплот/дное, сколько не пытайся докопаться до истины. Поэтому Чонгук чуть больше десяти лет просмотра фильмов, чтения книг, статей и разговоров с людьми одерживал сплошные поражения, закатывая глаза к потолку и думая: «ну, как же так? Почему не удаётся познать вес солёной слезы или широкой улыбки? Почему не получается так же нырять в отчаянье и принимать свою хрупкость, как должное, даже больше — как преимущество?». Вероятно, потому что не дорос, да? Вроде бы и возрастом шагнул на столетия вперёд, а всё равно несмышлёный мальчишка, который с высоты многоэтажки наблюдает, как люди шеренгой пересекают пешеходный переход. С ними вместе не получилось бы, ведь Чонгук обязательно выбьется из этого ровного строя за неимением чувства общности — ему в одиночку приятнее. Это такая королевская замашка.
Но вот вспышка — громкое озарение. Получается, дорос наконец-то? И радости в помутневших глазах это не придаёт. Казалось, живешь в спокойствии долгие дни, ведёшь диалоги разные, иногда очень долгие — но такое, конечно, только на пару с Тэхёном бывало; засматриваешься на бытовые, обыденные дела земных, которые, порой, не выходят гладкими под конец (или это исключительно Тэхён спотыкается о невысокие пороги?); всё гадаешь: как можно не испугаться триггера из фильма ужасов, но запаниковать из-за почудившейся тени в углу комнаты? — по крайней мере, Тэхён имеет такие странные замашки. Лишь сейчас, в этот самый момент, Чонгук будто бы иначе дышать стал, и моргать веками получается теперь только с тяжестью — по-ни-ма-ни-ем. И это понимание, это знание кое-чего о себе и других людях — боль, биение, которое ведёт к сомнениям, состраданию, терпимости, самостоятельному мышлению. И это уже не для митингов и протестов — это глубоко личное, глубоко режущее и убивающее.
А ведь всем жителям дальнего берега хорошо известно, что чувства губят — они вспарывают естество, заложенные парадигмы и рубят на мелкие кусочки, словно для салата, который ты сам и пережуешь. То есть просветление — это каннибализм в каком-то смысле. Новый «ты» отобедаешь собой прошлым, кроша эмаль зуба о кости (старые истины) и хрящи (глупые доводы). Чонгук вот уже трапезничает, переосмысливая, переворачивая, казалось бы, табуированное. Потому что дорос — выслужил своими действиями орган, что поможет, подскажет верное направление в сложном, многоугольном мире смертных. Люди ведь, оказывается, не картиночки из игры «найди отличие» — на то они и разные. Абсолютно. Даже если думается, будто плачут все одинаково, по одним и тем же причинам, улыбаются и страдают тоже — а нет. Здесь у каждого всё отличное, противоположное. Эту глобальную идею Чонгук осознал. Опять же — потому что дорос? Очеловечился.
И об этом хочется рассказать Тэхёну. Ну очень хочется! Ты только посмотри, какой я измазанный — весь собственной кровью облит, — но вместе с тем осознавший слёзы счастья и смех печали, радости первому снегу и последнему выстрелу войны. Я, конечно, на себе всё это пока не испытывал, но уже готов принять и пережить, даже капнуть потемневшей слезой. Тэхён никогда не просил быть Чонгука хотя бы слегка чувственным, он его никогда не принижал за это, но нередко (теперь это хорошо ощущается) отводил печальный взор, явно греху посвящённый. Что-то заставляло Тэхёна кусать губу и по глупой привычке отрывать кожу вокруг ногтей и это «что-то» корнями цепляется за Чонгука. Но теперь Тэхён, без опаски быть не понятым, может рассказать о своей грусти: его дурацкий, несносный демон обещается понять каждое слово и протянуть руку, спасти утопающего из наплаканного океана.
Только вот спасатель пока не в курсе, что он и есть тот самый океан, а Тэхён ему руки никогда не подаст — не надо помощи, здесь так хорошо задыхаться. Нет-нет, только не трогай, дай набраться мёртвой воды с целые лёгкие!
И вот хлопает входная дверь. Тэхён привычно оповещает: «я дома», и скинув обувь, проходит в гостиную. Его слегка влажные после тренировки волосы растрепал ветер, а после вихрем усталости и неоднозначной растерянности закрутился в зрачках. Будто бы право и лево резко перепутались, небо и земля поменялись местами. Тэхён принюхивается, различая в воздухе еле заметные нотки адской гнилости и застывает перед диваном, на котором свернувшись, лежит Чонгук, хлопающий своими чёрными глазами. В них — что удивительно — встречаются просветы, лёгкие и непринуждённые.
Ну, и как же там подвесной мост поживает?
Раскачивается под влиянием властителя грешных душ. Но Тэхён упрямо стоит на ногах, даже за перила не хватается, и облизывает сухие губы вместе с остатками прозрачного девичьего блеска на них. Чонгук этот жест замечает, считает пульс в висках, что неожиданно стал скачкообразно повышаться. В лёгких и без того ненужный кислород заканчивается, а по конечностям проходятся заряды беспощадные, из-за которых немеет тело. Хочется поскорее соскочить с дивана, сгрести внезапно возмужавшего мальчишку в объятия и всё-всё рассказать, попытаться перенастроить родную пустоту на канал красочного повествования с эпитетами и метафорами. Но ноги приросли к поверхности дивана, а сердце неподъёмным грузом легло на грудину, прижимает, запрещает лишний раз совершать желаемые поползновения к Тэхёну. А тот и не спешит подсобить: всё стоит посередине комнаты, не зная, куда себя деть да что сказать. Вроде бы и надо диалог начать, а темы никак не находится, хотя, на самом деле, их бесконечно много.
Но Тэ молчит — он с себя обещание взял выстоять не войну, но хотя бы эту битву. Бросить попытку, как игральные кости, и в ожидании выигрышной комбинации повыдирать себе все волосы. Чонгук об этой борьбе, конечно, никогда не узнает, а если и догадается каким-то чудесным образом, то не поймёт всех тонкостей, наверняка. Хоть Тэхён и очарован промелькнувшими просветами в его глазах — очень хочет наброситься с расспросами об этом чуде, — но упорно делает вид обыкновенного, замученного подростка с подпортившимся зрением за годы чтения мелкого шрифта книг. Он глупо выстраивает баррикаду, в то время как Чонгук свою успешно рушит. Разбирает не по досочке, а сразу бетонными блоками — подрывает и расчищает путь к окончательному, полному знанию.
Знанию едкому и больно жгучему. Чонгук о его болезненности догадывается в тот самый момент, когда сердце больнее ударяет по стенкам лёгких, словно пробить пытается. А всего лишь стоило уколоться о чужой взгляд тягучий (тревожный, измученный) и обратить внимание на поблёскивающие губы. Не от слюны. Ну, или хотя бы не от своей. Грех Похоти своё дело знает — он всякие притяжения тел за версту чует, и потому в удивлении ещё шире распахивает глаза, осознавая, что Тэхён надкусил гнилое адамово яблоко. Демон ощущает капли своей силы в парне — те совсем невинные, можно сказать «касательные», но оттого не меньше режущие. Режущие? Чонгук касается груди, опасаясь вновь ощутить на ней кровь. Но на поверхности ладони пусто, зато в глотке засел ком из внутренностей. Кашлять Гук не спешит, всё проглатывает — молчит.
Тэхён же словно различает во взгляде демона обиды, лёгкий укол совести, а потому сжимает губы в тонкую полоску. Прячет. Сокровища? Нет, поцелуй, который Наён стеснительно подарила Тэ на прощание. Обыкновенный чмок — без пошлостей и взрослых заморочек — с привкусом арбузной жвачки и скользкого тинта. У парня никаких искорок в тот момент не было, зато Наён забавно стеснялась, наматывая белокурую прядь на палец. Ждала чего-то, вероятно. Она оказалась не такой уж и стеснительной девчонкой. Тэхён думает, что её розоватость щёк — это показное, ради лучшего мнения о себе. Иначе бы не стала она целовать его первой, да ещё и после пары часов разговоров. Это ведь совсем ничего, даже не первая ступень длинной лестницы. Но Наён предпочла сразу взять всё в свои руки и толсто намекнуть на большие ожидания после одной непримечательной прогулки в местном сквере. Ну, Тэхён ей улыбнулся, конечно, подмигнул заученно (как учили мастера позирования), и предложил обменяться номерами. Тривиально, просто — безвкусно. Но радости Наён не было границ, да и Тэ не был против продолжения этой истории. И пускай, если не долгосрочной. Ему тоже нужно делать перерывы в окопах своих плачевных мыслей, ему тоже хочется любить и быть любимым. Да, не с тем самым, но тоже неплохо. Надо пробовать, пытаться. Вдруг Чонгук вообще обманул Тэхёна своими тёмными глазищами — заворожил? Похоть ведь не по теме любви правдивой, а обманчивой, закутанной туманом, словно одеялом — даже тут ложь.
А тогда зачем ты, Тэхён взгляд прячешь и губы кусаешь? Неужели мост раскачивается?
Нет-нет, — парень трясёт головой, прогоняя дурное. У него всё под контролем, баланс не нарушится от одного лишь овитого тьмой крыла демона. И Тэхён смелется выдавить из себя лишь сдержанный кивок перед тем, как пройти в свою комнату. Ответа не дожидается — всё в лучших традициях. Хотя Чонгук не смог бы и слова выдавить. Во рту сухо — пустынно и песочно. На сердце прочно залегла мгла, она железными скобами скрепила вены между собой, перебивая потоки крови. Оттого больно, да? И Чонгук сжимается, сворачивается, прижимая ладони к груди, и считает про себя пульс. Это новый тип убийственной считалочки, последнее слово которой ознаменует нечто новое — конец начала или начало конца. Демону пока неясна эта тонкость, но он намерен докопаться до истины и окончательно во всём разобраться. А если уж Тэхён — очевидная причина всех землетрясений внутри него, то вопрос тем более требует ответов. Чонгук обещает их ухватить и уликами на стол разложить. Только подождите, дайте отдышаться — набраться сил перед прыжком в пропасть.
***
Чонгук больше не стремится к разговорам с Тэхёном, и со стороны это видится, будто он его вовсе избегает. Раньше-то выслушивал любые, даже самые незначительные реплики, не понимал тонкой сути, а всё равно кивал, стараясь проявить малейшую заинтересованность. Не то чтобы Тэ устраивали такие беседы, что рикошетом тишины отлетали в лицо, но привычка взяла своё, и он перестал замечать чужую немоту — смирился, проще говоря. А сейчас бесится (неописуемо расстраивается), когда Чонгук ходит где-то в стороне, на завтраке и обеде не появляется — сидит под тенью шкафа, листая книжку, пропуская колкие фразочки Юнги мимо ушей, — ещё из дома постоянно сбегает, прихватывая с собой кошелёк и без того мрачного Хосока. Он почему-то который день подряд живёт образом бледной тени, оглядываясь на брата маской необъяснимой печали. Но Гордыня не позволяет ему объяснятся так же, как и Тэхёну она запрещает подступаться с волнующими вопросами к демону; с залёгшей под глазами тревогой, вопрошать: «неужели ты снова был в клубе?» или «почему в твоей черноте поселились смятения?». Но Тэ набирается отрешённости и напыщенности — кончик носа к потолку, — и каждое утро бодро ускользает за порог дома, а возвращается пропахший сладким ароматом женских духов. Он провожает Наён до дома уже почти неделю, улыбается ей и смеётся над совершенно несмешными шутками. Они вроде как встречаются, и Тэхёна это вроде как не парит. Поступает он, конечно, отвратительно, но оправдывает себя тем, что никогда не обещал девушке клятв у алтаря и счастливых концовок. (Ему бы кто такую подарил). Поэтому Тэхён без зазрения совести продолжает видеться с Наён, помнить про подвесной мост и стараться с него выбраться без использования перил, которые больше на протянутые руки демона походят. За них бы ухватиться и тепло впитать, да только ожогов боишься — страшных и вечных, каких и так полна душа. Вот и продолжаешь внимать тинтовым губам, запоминать их неприятный вкус — химический — и оплачивать два капучино в кофейне. Чонгук тоже времени зря не теряет. Он идёт по второму кругу: читает ранее прочитанное и смотрит уже когда-то увиденное, слушает интервью звёзд по радио в машине и просто говорит с людьми в парках, не боясь выглядеть при этом дурачком. И, казалось бы, получил сердце — теперь и знания проще даваться будут, понятнее. А на деле хмуришься от восторженных девичьих писков, что загадочно пытаются поговорить с тобой о любви. Чонгук девушек встретил в книжном, попросил книгу посоветовать, так как сам больше по тематике сафари и мировой истории будет. Те, конечно, насоветовали: всучили стопку романов, парочку комиксов, одну мангу (так уж и быть!) и листочек с номерами телефонов, по-дурацки посмеиваясь. Гук поблагодарил, с туповатым видом пялясь на цифры, и осознал, что ему срочно нужно купить телефон. Ага, спустя почти двадцать лет жизни на земле. Ну да, ну да, пора бы обзавестись! Не для того, чтобы записать номера своих советниц, конечно. Чонгуку и одного единственного абонента будет достаточно. В итоге он проводит сутки напролёт перед новенькими книгами и экраном навороченного смартфона, который после надёжно прячет в кармане, дабы Юнги не успел его окрестить или потопить в святой воде. С Ангелом шутки плохи. Чонгуку очень повезло, что он не нуждается во сне и пище — так он полностью концентрируется на чтиве, а после долго пялится на город, переосмысливая предложения и складывая их в более-менее ясные выводы. В перерывах от художественной литературы Чонгук уходит в медицину, досконально изучая строение, привычки и функции объявившегося сердца. Оно оказалось той ещё проблемой. Демон из-за этого даже в больницу помчался: кое-как уговорил кардиолога принять его и проверить на наличие страшных болезней. Начитался форумов и теперь думает, что захворал, забывая про бессмертие. Вот и врач разводит руками, мол, всё в порядке, Вы полностью здоровы, опишите-ка свои симптомы ещё раз. — Чувство нехватки воздуха, слабость, одышка, стойкое учащённое сердцебиение, будто вот-вот карман миокарда лопнет, — в красках изъясняется парень, ловя на себе удивлённый взгляд мужчины. Тот что-то черкает в медицинской книжке и, поправив съехавшие на переносицу очки, спрашивает: «как часто беспокоит?». — Стоит только увидеть одного человека, так сразу, — заключает демон, на полном серьёзе. А вот врач склоняет голову набок и щёлкает ручкой, громко вздыхая. — Простите, но такие болезни вылечить не в моих силах, — смеётся он, а Чонгук хмурится, поражаясь чужой наглости. Это, то есть, он потешается над умирающим? Факт бессмертия явно выпадает. — Почему же?! — возмущается Гук, одним своим грозным видом сгоняя тьму из углов кабинета. Вспыльчивый какой. — Любовь не поддаётся медикаментозному лечению или операционному вмешательству, — заключает врач, ставит в воздухе печать и подпись. Это официальный документ, в котором ты, Чонгук, болен поистине страшным недугом. Так и приходится вернуться домой без прописанных таблеток и назначенной даты операции, с задумчивой мордашкой да стучащим сердцем в груди. Не избавишься теперь от него, не вылечишь сумасшедшие скачки, которые, как выяснилось, созданы по вине собственных чувств — внезапно рождённый орган нечего винить, ты сам корень произошедшего. Потому Чонгук порастает агрессией, как паразитирующим лишаем, грубеет и на вопрос Хосока: «ты где был?», просто и лаконично отвечает: «в пизде». Мысли путаются в прочные морские узлы — их демон так просто не развяжет, — а губы рвутся при чтении книг и просмотре сериалов от Netflix, где от одного упоминания слова «любовь» начинает дёргаться глаз. Кто бы мог подумать? (Вообще-то все, но опустим это). Чонгук Тэхёном безусловно дорожил и оберегал, но про такие глубокие уровни даже не думал. Он же буквально вырастил этого мальчишку, видел, как у того искажалось мировоззрение, уплотнялась гордость и появлялся калейдоскоп родинок на щеках. Тэхён всегда вызывал неописуемые эмоции, какие-то волны в районе груди. Им тогда демон не мог давать наименований и примерных объяснений, а сейчас хмурится от последней главы прочитанной истории. Хэппи-энд, первый поцелуй и последняя в этой жизни любовь, к которой главные герои пришли спустя триста страниц испытаний. Со стороны за этим наблюдать очень даже интересно, но самому переживать тяжко. Чонгук непроизвольно хватается за футболку в районе груди: неужели ему тоже придётся проходить круги мучений, как и своим грешникам, дабы добраться до Тэхёна? А Тэхёну это нужно? А тебе, Чонгук, необходимо? Это, кстати, основная загадка. У книжных возлюбленных всё просто и ясно, а Гук всего-то неделю с сердцем живёт — он в тупике, бьётся лбом о стену, разговаривая с внутренним «Я». Оно изъясняется туповатыми и неоднозначными фразами, мол, сам всё поймёшь и без труда разберёшь. Чонгук не уверен. Раньше дело имел лишь с душами людей в адских подземельях, в которых был на месте знаменитого (своими проёбами и заёбами) стража, а теперь спустился с трона, приоделся, волосы заколол, и вроде бы человек. Заболевший любовью к другому человеку. Никакие статьи на дадут точного ответа на то, как бы избавиться от возможных чувств и опять же сомнений на их счёт. А может быть и не надо от них избавляться, сомневаться и всё в этом роде? От всех этих противоречий голова кругом. От Тэхёна тоже голова кругом. Он ходит чернее тучи, хоть и пытается казаться ярким солнечным лучом. Чонгук всё видит, но ничего не говорит. Ему бы в себе для начала разобраться, а после другим помогать. Но о таких планах-идеях лучше заранее предупреждать, а не сбегать в уголок от любых диалогов или взглядов. Тэхён из-за этого ещё больше теряется, заваливает пробный экзамен по причине отсутствия банальной концентрации (мысли не в том направлении плывут) и постоянно допускает ошибки при позировании на камеру, не слушает указаний фотографа и бесится из-за холодной ткани блузы. За пределами объектива слышатся смешки и шепотки — ох, уж эта ядовитая конкуренция. Тэхён не привык на такое внимание обращать, но когда в раздевалке ему загораживают выход и плюются вопросами по типу: — Что за кислая мина? Папочке перестал нравится твой гнилой рот? — и смеются гадко. А почему, собственно, гнилой? Ну, Тэхён порой остёр на высказывания, особенно, если те задевают его глубже положенного. И да, у этого имеется своя мера. На низкосортные подколы Тэ даже не отвечает. Но сегодня у него выдался плохой день и настроение, мягко говоря, хуёвое. — Ох, ты думаешь, что ему нравится только мой рот? Всегда есть альтернативы, — Тэхён подмигивает и, оттолкнув красавчика блондина в сторону, наконец-то выходит из душной раздевалки. Ему некогда болтать, а на споры нет сил. Мысли о Чонгуке всё естество сожрали. Хотя именно от них Тэхён так рьяно старался (и до сих пор старается) избавиться. Но вот не получается, хоть и мост вроде бы замер. Только теперь Тэхён сам начинает прыгать на нём, раскачивать и пинать перила. Обратите на меня, пожалуйста, внимание! Ну, или хотя бы объясните своё невкусное молчание. Тэ уже весь извёлся, изозлился, обкусан ревностью и тоже жаждет покусать. Так, чтобы до крови, мяса и костей. И плевать на чужую быструю регенерацию и природную пуленепробиваемость как физическую, так и эмоциональную — попытаться всё равно можно. Хотя бы ради собственного удовлетворения, возможности думать, мол, я его точно задел, расстроил и разочаровал. Ты меня тоже — так что квиты. И да, Тэхён ведёт себя по-детски. Он бегает от одного мнения к другому, будто меняет полюса: из тропиков в арктические морозы. И везде ему плохо, везде не очень. Потому что Чонгук вне зависимости от погоды дурачок. Он привык к немым диалогам, безрадостным улыбкам, а теперь и того Тэхёна лишил, прячась с ноутбуком в уголке гостиной, отказываясь выпивать на пару с Хосоком или жаловаться на громкую релаксирующую музыку, под которую Юнги неустанно занимается йогой. Чонгук окончательно поломался, наверняка удумал какую подлянку и отмалчивается. Либо уже натворил дел и ждёт, когда правда всплывёт. Тэхёну на это уже ровно как-то. Он подустал от игр в догонялки и прятки: вот как выйдет из укрытия, перестанет считать и обнаружит плохо спрятавшегося за отросшими прядями демона. Поймает с поличным, и даже если тот не расстроится, то хотя бы обратит на парня внимание, вспомнит об его безликом существовании.***
Чонгук до сих пор немного не понимает, как он докатился до того, чтобы смотреть фильм в компании комментирующего любые действия главных героев Хосока и затыкающего его на ключевых моментах Юнги. Они таким раньше лишь по инициативе Тэхёна занимались: по-семейному собирались в гостиной и хрустели снеками, пока в выбранном фильме не начинали показывать мерзкие сцены по типу вываливающихся внутренностей или отрубленной конечности. Такое мог выбрать лишь Юнги, как бы толсто намекая на то, что все его заебали. Но сегодня на экране плазмы транслируется обыкновенная романтическая комедия, Тэхён до сих пор не вернулся с тренировки, а закуски вовсе стоят нетронутыми. Атмосфера натянутая, у кого-то словно стрела, а у Чонгука как верёвка на шее. Он внимательно смотрит выбранный им самим (!) фильм, скептически наблюдает за глупыми порывами чужой любви и не находит в них себя. Экранный паренёк не может и пары секунд провести, чтобы не взглянуть на свою возлюбленную, а та, в свою очередь, лишь и думает о его признании, размазывая жидкую помаду по губам. Чонгук точно не их проекция. Он спокойно способен провести сутки без привычных разговоров с Тэхёном и даже отказать тому в зрительном контакте. А взамен приобрести странную привычку разглядывать мальчишку через отражение панорамных окон. Но это не считается, так ведь? В остальном Чонгук совсем не изменился. Чувства не вскружили ему голову, но они (вроде как) поселились в сердце и устроили там шабаш, громкое чаепитие, из-за чего жилка на шее пульсирует. Но это так, пустячки. Хоть врач и наплёл про любовь — ещё уверенно так щёлкнул ручкой, — а всё равно ведь мог ошибиться. Он по людским болезням специалист, но в организме демона, вероятно, совсем не смыслит. Оно и ясно — мало кто станет верить в существование смертного греха в облике обычного человека. Неужели стоило намекнуть, что Чонгук не из команды смертных? Он же существо более высокой организации, более величественных размахов, что не стало бы ухаживать за предметом своего воздыхания, как тот парень из фильма — с помощью цветов и банальных слов. У него даже такое было бы с королевским размахом. «Было бы», да? Для Чонгука любовь — это что-то светлое и больше подобающее небесным мотивам. То есть в Аду такого чудного цветка не встречается, ему точно не вырасти среди сернистых ручьев и пропитанных тьмой дорог. Любовь видится Чонгуку чем-то воздушным, дарящим запасные крылья, на случай, если старые сожгутся палящим солнечным диском реальности. Но его обвитые мглой перья до сих пор за спиной, прячут в тени часть дивана, напоминают, откуда родом кровь родная. Значит не дозволено любить и понимать значение сего прекрасного знания? Отчего «прекрасного»? А по фильму ясно: демон хоть и забраковал его, но лёгкий укол зависти в сердце почувствовал. Так же хочется и «так же» определённо ему нельзя. Слишком уж сказочно и приятно для того, кто в далёком прошлом людей вкушал, словно обычные яблоки, сорванные с ветки. — Что такое любовь? — уже на титрах, вслух, спрашивает Чонгук, пялясь на скользящие имена актёров. Юнги от этого вопроса передёргивает, как от брызг горячего масла, и он косится на демона недоверчиво. Ему, конечно, и так понятно отчего (из-за кого) такие темы в оборот пошли, а спокойней всё равно не становится. Мало ли чего Чонгук задумал и почему спрашивает о любви, как о дне недели или же времени суток — привычно, явно смысляще. Неужто кое-что понял? — Это что-то неприятное, — фыркает Хосок, из-за чего обращает на себя всеобщее внимание. Никто не ожидал, что именно он решится ответить. Хосок вроде как не фанат душевных разговоров, а тем более если они ведутся о любви. — У каждого по-своему проявляется и чувствуется. Кто-то, например, — он кивает на черный экран телевизора, — воодушевлен и счастлив, испытывает тепло где-то здесь, — и касается пустой грудины, задумывается, — а кого-то это чувство сжигает, и по итогу человек просто сгорает, подхваченный сотней искр, — замолкнув, Хосок сильно сжимает одежду на груди, вот-вот порвёт. — Но это бессмысленно, — отрицает Чонгук, хмурясь. Он бо́льшую часть жизни провёл среди костров и наизусть знает ощущение, когда огонь охватывает тело и греет. Он демонам не страшен — он им второй отец, природный и молчаливый. — Однажды ты поймёшь, — печально улыбается Хосок, поворачиваясь к брату лицом, выражающим неподдельное желание закричать, — и тогда заметишь все следы от ожогов. Чонгук очень чётко прослеживает жёсткое «ты» и, сжав челюсти, кивает. Он переплетает пальцы рук, прощупывает кожу — та пока цела, без единой царапинки и рваной раны. Тёмные вены петляют под ней, затягиваются в узлы, разнося гнилую кровь по телу, прямо к сердцу. То в страхе притихло — Чонгук тоже умолк, прикусив губу. Невидимая петля на шее будто стала туже, оставила окружности синяков после себя. Куда теперь деться от ощущения окольцованности, захваченности в непробиваемые объятия кострища? Ведь если Чонгук не чувствует себя счастливым, будучи обладателем любви, то — по словам Хосока — он обязан заживо сгореть. Ощущения явно не из приятных должны быть. Получается, остаётся надеяться на скидку, на то, что языки пламени вспомнят ребёнка, которого они самолично взрастили и одолжили пару пропитанных темнотой глаз. Хосок сразу же замечает, как Чонгук поумолк, набрался тишины, получив не самый ободряющий ответ. От него уже заметно пахнет гарью. Юнги молчит, конечно, (жалеет), а всё равно ведь чувствует плавящееся нутро демона, его кровянистые, прилипнувшие к черепной коробке мысли — они-то всё рвутся наружу, сокрушают своей необычайной заинтересованностью. Чонгук таким раньше не был, а сейчас наглотался пожарищ и дымится изнутри. Хосок бы потушил каждый уголёк, да знает, что брат таких еще сотню подожжёт, а потому не рвётся бойцом на поле, помалкивает. Он — честно — люто ненавидит любые проявления чувств, будь то обыкновенное сочувствие или же любовь. Его буквально трясёт от такого. Потому что подчинения у сумасшедшего биения сердца нет, у него нет понимания своей убийственной силы для любого живого и давно мёртвого существа. А великой конституции жители — грехи в нашем случае — больше всего боятся именно отсутствия своего авторитета в каком-либо аспекте. Чонгук с любовью на «Вы», Хосок с ней даже здороваться не станет — такую заразу сразу нужно в котёл и без спасительных выходных. Ведь любовь, как чувство, как ощущение и как оружие погубило намного больше живых душ, нежели проворные бесята или могущественные демоны. Отчего же её до сих пор держат в мире людском, а не на привязи в Преисподней, у ног самого Сатаны? И будь Хосок хотя бы на полноги вхож в обитель тьмы, имел бы над ней хоть толику обладания, то давно бы вывел любовь из мира, из Вселенной, словно какой-то сорняк или противное пятно с накрахмаленной рубашки. Бог неподрассчитал, создавая эту мерзость, а Гордыня бы с удовольствием помогла ему исправиться, добиться идеального совершенства земного населения. И Хосок не желает брать в расчёт то, что свою ненависть он питать начал лишь из-за болезни — для демонов уж точно — Чонгука. Без него всё выглядело бы иначе? Безусловно. — Всё-всё, съёбываем, — шипит Хосок на ухо Юнги, подталкивая локтём. Тот медленно поворачивается к нему, жаля холодным взглядом за щеку. Он шутка для этого демона? Сидит себе, философствует поначалу, а теперь тыкает в ребро и тащит за собой, словно живую игрушку с подсветкой над головой вместо нимба. — Я не хочу говорить о любви, — он забавно морщится, как от самой кислой конфетки, и понимая, что Чонгук даже не заметил чужого исчезновения, торопится к бару за бутылкой чего покрепче. Хосок даже не предлагает Юнги выпить, а просто молча разливает градус в два стакана, уворачиваясь от пронзительного осуждения Ангела. Мол, спаиваешь меня, грешник? Хочешь Всевышнего разгневать и на себя тучи молний нагнать? (Но не стоит забывать, что Бог про своего верного почитателя давно забыл — нагло и без объяснений разорвал все связи). Хосок вдруг смотрит на Юнги долго, вздыхает, и залпом опустошает стакан мерзковатого на вкус алкоголя. — Я планирую умереть завтра, чтобы избежать ответственности, — заявляет он и, улыбаясь, пританцовывает странные трендовые движения из сети. Юнги смеётся, подхватывает плещущийся алкоголь, делая небольшой глоток. Ох, если бы ты только мог умереть, Хосок, тогда бы и проблем у половины населения земного шара не было. Но, знаете (по секрету!) Ангел совсем не желает счастья этой части человечества, если из-за её благополучия мироздание решит уничтожить Гордыню. Хосок по-своему неплох, иногда совсем хорош и, если быть самим откровением, то Юнги ни разу не молился за его просветление. Ему тьма больше идёт — сидит костюмом тройкой с обшитым золотыми нитками воротничком. Странное, однако, мышление у нашего святого, совсем не подобающее законам небес. Там всех бесов и родословную Сатаны ненавидят, презирают и без утайки читают псалмы за их общую смерть. Звучит абсурдно, ведь они и без того мертвы, а костлявая им верной подружкой приходится, что порой, заглядывает на чаепитие к отцу Ада. Она, вообще-то, ни к одной стороне себя не причисляет — находится на периферии тьмы и ослепляющего света, — а всё равно больше времени проводит в пропахших затхлостью подземельях, избегая наигранного дружелюбия Ангелов. И Юнги Смерть хорошо понимает — сам дружбу ни с кем из облачных жителей не водил, зато сейчас обедает за одним столом с сыночком Короля тьмы и пропускает с ним же по стакану Лимончелло. Ну, разве не дикость? Может быть, поэтому Бог упрямо молчит, избегая любых диалогов с Архангелом и его погибающей сущностью. Юнги тоже, как и Чонгук, как и тот же самый Хосок, чувствует заземление — превращается в человека, боясь думать, какая всё-таки развязка его ожидает. Если у Вас случайно промелькнула мысль о счастливом конце, то отбросьте на корню. Жители дальнего берега не имеют прав становиться людьми — это страшно наказуемо, за такое прячут в пески одиночества для переосмысления, а после совершают обряд уничтожения духа нечисти или же святости. То есть, прожитые годы беззаботно стирают из памяти, доводят тело провинившегося до нуля, а его самого возвращают на место рождения, дабы позволить начать жизнь заново и уже на этот раз провести её безошибочно. Это нельзя назвать смертью телесной, но вот душевной — самое то. И никто из присутствующих в лофте не желает перерождения, у каждого есть чем (или кем) дорожить, дабы сгореть в отчаянии от услышанного приговора уничтожения эмоциональной памяти. Но до такового ещё не доходило за миллионы столетий существования неба и подземелий, что придаёт Юнги некую уверенность в шаге и осанке. Значит на них, неправильных, плевать — главное вовремя успевать подпитываться и бороться с рвущимся наружу обликом человека. — Я дома! — хлопает дверь. Сегодня вновь позже обычного. Не то чтобы Чонгук считал минуты или секунды, но все эти задержки Тэхёна на тренировках с привкусом женских духов уже успел выучить. Его теперь даже после учёбы выловить сложно — всё куда-то спешит, предупреждая не ждать к обеду. Чонгуку на обед вообще до лампочки, но отсутствие Тэхёна в больших количествах пагубно влияет на демона. Лучше бы передоз был. Тэхён вновь не пышет радостным настроем — больше боевым, готовым пустить нож в лобешник одному глупцу. Тот сидит, свесив ножки с дивана и приветливо машет парню, молчаливо оглядывая его уставшего, замученного давлением со стороны учителей и мажущей помадой в уголке губ. Она блестит под диодами гостиной, и Чонгук заламывает руки, лишь бы не рвануть и не стереть кончиками пальцев ту гадость, совсем не подходящую ко внешнему виду Тэхёна. Он героически терпит, специально вслушивается в биение у висков, взволнованно осознавая его необычные скачки. Это своеобразный гимн, песнь зачинщику страшного и уже неизменного. Чонгук без войн и ругательств смирился со своей участью сердечного демона — ладно, пускай, придумаем ему ещё применение, только язык доучим и сразу к практике перейдём. Тэхён не в курсе всех этих планов: он полон обиды, останавливается посередине гостиной так, чтобы его со всех сторон было видно. Танцующий у бара Хосок затихает, и облокотившись о стол, тянется вперёд, дабы разглядеть мальчишку, от которого за километры разит разыгравшейся гордостью. (Не к добру это). Он буквально переваливается через стойку, но Юнги подставляет плечо, и демон за него хватается, прижимаясь раскрасневшейся щекой к чужой, но бледной щеке. Все замирают, вслушиваются, даже Чонгук обращает на Тэхёна больше внимания, чем во все прошлые дни недели (ох, вау, вот это благосклонность — отдельное тебе «спасибо»). — У меня появилась девушка, — оглашает Тэ, натягивая свою самую широкую улыбку. А в карманах растянутого свитера кулаки сжимает, обманщик. Лофт на секунды затихает. Оттого начинает казаться, что унисон дыханий одномоментно останавливается, делает своеобразную передышку, дабы разложить информацию по полочкам в своей голове, утрамбовать. Даже Хосок молчит, выхватывает у Ангела недопитый стакан алкоголя и в один глоток осушает, устраивая гляделки со святым зрачком. Тот полон многоточий и кривых вопросительных знаков, мол, я не знаю, что говорить и как улыбаться, начни ты, а я постараюсь подхватить. Хосок сводит брови к переносице и очень трезво кивает, отлипает от Юнги, и врываясь в напряжённую ауру Тэхёна, кричит: — Ну, поздравляю, цветок моих ночей, — он подлетает к парню, специально закрывая застывшего Чонгука спиной, — я и не заметил, как ты стал совсем взрослым, — натянуто смеётся он, хлопает Тэхёна по плечу. Тот кивает небрежно, автоматически, и взглядом ловит поднятый палец вверх от Юнги. У него, видно, слова кончились от такой внезапности, что неудивительно. Ангел-то всё это время уверенно считал мальчишку несчастным, отдавшим свою драгоценную любовь демону. На деле получается сплошной обман. И Тэхён бы только рад говорить правду, да только она здесь совсем вещь ненужная — пустая, как и реакция Чонгука. Тэхён на вид отлично держит планку счастья, а внутри затухает. Его глупый демон не хочет бросить даже тусклого вопроса или того же самого поздравления, мол, всего хорошего вам, без меня и без моей очевидной нелюбви. Мост давно не раскачивается обладателем, а попавший на его хрупкие дощечки кусает щёку изнутри, чтобы не закричать о просьбе наслать бурю на хлипкое строение. Возможно, так Чонгук удостоит его хотя бы мимолётным взглядом, полным чего-то, а не дрянной прозрачности. Я же ради тебя одного всё это затеял! И под этим «всё» разрешается подразумевать половину жизни Тэхёна, начиная с занятий моделингом и заканчивая постановочной любовью с Наён. Вот так и бывает порой — бьёшься-бьёшься от желания стать кому-то больше, чем важным контактом в телефоне, а заканчиваешь неприметной пылинкой, что была когда-то заботливо взращена и выхожена. Так и хочется спросить: «а для чего, собственно?», да гордость не позволяет прервать пьесу, потому Тэхён продолжает гнуть уголки губ, поддаваясь уговорам Хосока выпить сегодня с ним. — Значит, ты любишь её? — вдруг, до боли родным голосом. Тэ даже глаза округляет от удивления, позволяя улыбке рухнуть под ноги. Это что же, с ним сам Чонгук разговаривает? Да ещё не абы как, а вопросы (!) задаёт. Вопросы, что похуже стекла ранят, похлеще пуль проходятся по сердцу. Ну, какая любовь, Чонгук, не говори ерунды! — хочется прокричать, и сразу же позабыть о Наён, будто бы она была обычным сном, а её липкая помада шоколадным мороженным, после которого Тэхён просто забыл вымыть губы. Но в кармане вибрирует телефон, на экране надпись — женское имя — Вам сообщение с множеством красочных эмодзи на конце. Вот в такую реальность Тэ вляпался и теперь ловит взгляд Чонгука, — облитый дымкой тьмы, прищурившийся, словно терпящий страшную боль, — и сам как-то теряется, хлопая ресницами и зажимая кнопку выключения телефона. — Это же очевидно, — усмехается Тэхён, в ответ натыкаясь на пожарища в чужом зрачке. Очевидно, что нет — не люблю. — Это как в кино, да? — Чонгук поднимается с дивана, медленной походкой направляясь к пытающемуся казаться сильным Тэхёну, — свидания, поцелуи, подарки и совершенно глупые комплименты? — он хмыкает, вспоминая историю главных героев просмотренного сегодня фильма. Там замечательный конец, хоть и приукрашенный местами. Чонгук прямо чувствует насколько сильно его «конец» будет отличаться от сценарного. Потому что всё — читать романы больше нет смысла, и без того ясна буйность сердца, суть его безжалостной дробилки рёбер. Чонгук останавливается в паре сантиметров от Тэхёна, вдыхает безвкусицу чужих духов и уже заученного кондиционера для белья, смотрит прямо, без осечек, требует не ответов — подтверждений. В его глазах сгущается чернота, будто хочет сформировать зрачок — на деле воронку, куда падает каждый луч света, отскакивающий от потухшей уверенности Тэхёна. Он дезориентирован, пойман в свою же ловушку, и его слегка колотит от осознания простоты своей жизни, но совершенной к ней непричастности. То есть, вот он Чонгук — протяни руку, что хотел сказать — скажи, а не можешь из-за настырности, скопившегося мусора сомнений и моста, который раскачивается из стороны в сторону холодным ветром Ада. И эта маленькая битва Тэхёна сейчас выглядит очень неуместно, вся чепуха с Наён кажется настоящей демагогией и официозной фальшью. Сказать о собственной обессиленной любви вслух язык не повернётся. Его от тяжёлого взгляда Чонгука пригасило, притоптало и расплющило. Создаётся ноющее чувство, что демону хорошо известно, насколько лживы слова Тэхёна и постановочная улыбка, а оттого хочется голову опустить пониже, и начать носком ковырять ровную поверхность паркета — хоть как-то себя занять, лишь бы выбраться из морозящих гляделок. Но Чонгук не выпускает из объятий напряжённости: он будто специально склоняет голову набок, внимательно прислушиваясь к несвязным словам Тэхёна, что кое-как стараются выстроиться в достойный ответ. На деле же получается выдавить из себя кивок, заторможенный такой, неуверенный и вместе с тем разочаровывающий. Мол, да, любовь у меня полна поцелуев и свиданий, ещё нескладных признаний и громкого смеха; такая глупая, притворная любовь. Тэхён до конца играть взялся — это, кажется, его последний спектакль, а после вечный антракт. — Ясно, — кивает Чонгук и отступает, поджав губы. Челюсти сжимает покрепче, в полости рта держит рваное сердце, которое своей гнилой кровью полощет внутренности. Вот это да-а, вот это боль. Такую Чонгук раньше не чувствовал, а сейчас вдруг начал и не знает, как же получше спрятаться от этой части самого себя. Тэхёну он, конечно, теперь ничего не расскажет — не обнимет, не прижмёт и не поделится секретом биения под ребром. Не потому что испугался чужой влюблённости-занятости, а просто рушить её не хочет. Если Тэ уже преподнёс кому-то своё сердце, то Чонгуку следует лишь отойти в сторону и признать поражение. Опоздал. Не додумался в более ранние сроки познакомиться с чувством любви и принять его, как дополнение к своей несостоявшейся душе. Демон грустно усмехается сам себе — он стал слишком драматичным в последние дни. В грудине поубавилось спокойствия, нарос градус, какой лопает термометры и плещет серу наружу. Чонгук всё-таки существо несчастий и разрушений, а, следовательно, ну просто не могло ему так повезти. Оказалось, очень мало любить самому — надо ещё и быть любимым. И он, конечно, это знал — читал, смотрел, запоминал через чужие истории, — но про свою как-то подзабыл, ударился в раздумья, осмысления, не обратив внимание на то, что тот, ради кого всё это делается — уже занят, уже влюблён. И радоваться за Тэхёна не получается, сколько не старайся нагнать восторг. Смурость, разбитость и печаль обуяли лицо Чонгука, его вечно однообразное, пустоватое лицо. Тэ это сразу же замечает, делает шаг вперёд — под ногами хрустит старый брусчатый мост, — и тянет руку к чужой, понуро висящей. Сейчас как схвачу, сожму крепко-крепко и всё наладится — я тебе, Чонгук, всё расскажу. Я просто очень глупый мальчик с горячей обидой внутри, я просто пытался обмануть сам себя. Но (увы?) Гук не даёт себя коснуться: он складывает руки на груди и улыбается, отчего Тэхён тормозит, боясь лишний раз дёрнуться. Он немо шевелит ртом, быстро хлопает глазами, выглядя при этом полоумно или же как ребёнок, который говорить толком не научился, но чего-то там иногда шепчет на своём, неизвестном другим языке. И Чонгук безусловно его не понимает и уже совсем не слушает. Он разворачивается и идёт к книжному шкафу, с задумчивым видом рассматривая расставленные им самим тетради Ангела по алфавиту. Считает их, а заодно пульс, который не успокаивается, всё скачет и совсем не помогает при борьбе с ноющей болью в глотке и груди. Там узлы, комки и язвочки, какие обычным антибиотиком не вылечить — это, кажется, уже пожизненная травма. Но Чонгук сглатывает (бесполезная попытка сгладить ранки), закашливаясь, и услышав, как Хосок утягивает Тэхёна за собой, обещая научить пить, наконец-то оседает на паркет, с силой сжимая в руках футболку. Больно, очень больно, папа. Я такой боли ещё никогда не встречал.Часть десятая: Даже доктор не поможет.
