VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Тэхён просыпается от тупой головной боли и ощущения, будто бы его вот-вот стошнит. Он до вчерашнего дня ещё никогда не пил в таких количествах. Лишь когда-то пробовал шампанское, ну и пиво какое-то беспонтовое, что больше на специфический лимонад тянет. А тут Хосок со своими самодельными коктейлями, которые Юнги, например, пить сразу отказался, а вот Тэхён — безмозглая (полная глубокой печали) башка — только так в себя их вливал. Ему было ужасно гадко и мерзотно находиться в уме, потому он предпочёл накидаться и вовсе не смыслить. Вообще идея беспроигрышная, но с вытекающими побочными действиями в виде помойки во рту на утро и удвоившейся самоненавистью. Тэхён ведь облажался по-крупному, он прямо чувствует, насколько необъятную ошибку допустил, и вспоминает, как её итог отразился в вечно однотонном Чонгуке. Его тихий, беспечный океан словно зашёлся штормом, перепугал всех рыб из-за одного лишь Тэхёна, который вдруг заделался чёртовым экспериментатором, испытателем хлипких мостов на прочность.       Мостов, что в принципе не существовало.       Тэхён хватается за волосы и, перевернувшись набок, падает с кровати, ловя спиной твёрдость пола. Боль освежает. Тэхён думает, что он ужасно расстроил Чонгука. Наверняка тот разочаровался с такой несуразной лжи и, решив подыграть, схватил парнишку за горло вопросом про любовь. Другой причины мрачной улыбки демона Тэ не находит — не может ведь Чонгук испытывать к нему симпатию, ха-ха. Ха… Зато как умело бить в цель научился, прямо по самому запретному и больному. Ким ведь хотел всю обиду и злость выплеснуть, а в итоге сам глотнул соли, забился в сомнениях и возненавидел свой неповоротливый на раскаяния язык. Хосок — будь он проклят — слишком сильно вплёлся своей натурой под кожу мальчика, он не пожалел для него гордости, а Тэхён за такие подарки теперь отплачивает сполна. Даже Ангел — этот тоже будет проклят — молчит и не тянет руку помощи, лишь что-то говорит о глупых влюблённых и о том, что ему в это всё влезать не положено. Спасибо, подсобили!       Хотя Тэхён не настолько глуп, чтобы валить всю вину на олицетворения своей белой и чёрной стороны. Он ещё хуже будет. Крутит отношения с девчонкой, которая ему ну абсолютно не нравится, а её горький бальзам для губ тем более. Да кто вообще станет красить губы, идя на встречу со своим парнем? Ответ: Наён. Тэхён уверен, что заслужил такое дерьмо. Это меньшее из возможных мщений со стороны девицы. Она, возможно, и поняла уже всё давно, просто из интереса молчит, ещё и наживаться на обмане успевает: таскает Тэхёна по кафе, заказывает целый стол блюд (платит, конечно, не сама), ещё и фото с парнем делает, отчего число подписчиков в её соцсетях стремительно увеличивается. Тэ себя не на помойке, вообще-то, нашёл, и пускай он пока (!) не узнаваемая фигура медиа мира, но, безусловно, симпатичная.       Правда, все эти плюсы скоротечно обнуляются, когда вспоминается центральная идея глупой постановки. Отомстить за нелюбовь не отомстил — только хуже себе сделал. Теперь вот приходится лежать на полу в одиночестве и всеми силами стараться не думать о разочарованном голосе Чонгука, собирать тело по частичкам и медленно понимать, что пора бы трезветь. Не в смысле переставать пить с Хосоком, а мысленно — то есть взрослеть и набираться прежнего спокойствия. Игра в «любит — не любит» безусловно весёлая и забавная (нет), но нужно уметь вовремя себя тормозить и, смотря в зеркало на поганое отражение, хвататься за поручни. Останавливаться и выходить на нужной остановке. А то Тэхён разогнался. Он же всё-таки достаточно взрослый, воспитанный среди мглы и пробивающихся лучей солнца небесного мальчик. Ему силы не занимать.       Уверенности в себе тоже. Поэтому вчера он неплохо так держался, а сейчас расклеился, еле выдерживает тяжесть на своих плечах и грудине. Каменный грунт обвалился, придавил воспоминанием о дурацком разговоре, где Тэхён говорил о своей любви тому, кто по-настоящему её достоин (по мнению скоромного мальчика). Его словно раздели, нет, правда, раскутали здесь, на холодном полу, и чистят теперь, изгвазданного во лжи. Странным чёрным теням очень хочется знать, кто там у Тэхёна поцелуем на губах отражается и счастьем на уме. Забавно, но два разных человека. Заигрался, заврался — только самого себя не проведёшь.       Злиться и обижаться на свою любовь было плохой идеей. Она всё равно из схватки победителем выйдет, ещё тебя и на колени поставит, улыбаясь лукаво, снисходительно. Посмеётся над чужими мыслями о синдроме подвесного моста и одним лёгким взмахом руки его подожжёт. Потому что в возникшей ситуации между Тэхёном и Чонгуком — это всё выдумка, сказка, которая больше походит на попытку спасти самого себя, успокоить, мол, не настолько я ещё влюблённый дурак, могу выбраться-спастись и полюбить кого-то более подходящего, более живого. Но это всё такой потрясающий обман, сочинённая в приступе отчаяния сказка. Нет, ну попытаться стоило, конечно. Только теперь всё усугубилось, и Тэхён, пребывая в состоянии похмелья — хотя, вероятно, оно совсем тут ни при чём, — скулит в руку, до посинения сжимая зубами её бледную кожу. Это чтобы не закричать? Нет же — чтобы не впасть в мёртвую кому, из которой потом выбраться навряд ли получится.       Нужно всё переиграть. Взять себя в руки и разогнать ледяное небо души, выбрать новое, предрассветное, оттенком как глаз у хаски. Ведь Чонгук Тэхёну без преувеличений дорог и необходим (иногда кажется, что даже больше самого кислорода). Может, пора бы заткнуть свою гордость, спрятать подальше на короткий срок и наконец-то выговориться? Не так, чтобы до скандала, а откровенно и с облегчением в глазах. Очень тяжело столь долгий срок вынашивать любовь молчаливо, словно ребёнка под сердцем — никому не нужного, детдомовского, получается. Тэхён устал скрываться и прятаться под одеялами, одеждами от своей адской любви, что как паника обожания нарастает от встречи к встрече, не оставляя воздуха даже для банальной речи. А мне так хотелось бы говорить! И очень хотелось бы стать услышанным, понятым — принятым, если хотите. Тэхён желает увидеть ещё разок лицо Чонгука таким — полным коктейля эмоций, в секунду охваченным огнём и также быстро потушенным, но красочно, уже без разъедающей пустоты.       — Тэхён? — в дверном проёме возникает Чонгук. Он чувствует себя неуютно, тревожно, но всё равно приподнимает уголки губ, рассматривая взъерошенного после сна мальчишку. Тот отчего-то валяется на полу, обнимает себя руками и загнанно смотрит в ответ. Хотя нет, не так — Тэхён смотрит осознанно, раскаянно, будто вот-вот подползёт и у ног свернётся калачиком. — Ты не идёшь сегодня в школу? — чуть тише спрашивает демон, голос что-то барахлит. Словно чувствует хрупкую атмосферу — только повысь октаву и лопнет, разлетится миллионами противоречий, какие Тэхён любит плести на досуге и в них же путать Чонгука.       — Нет, не иду, — уверенно отвечает Тэ, соскребая себя с пола. Осанка, как и всегда, идеально ровная, походка лёгкая, только родинка на кончике носа уже не смотрит в потолок, что удивительно.       Чонгук любуется на неё, сравнивает с пробой на золотом украшении, и по привычке считает стук в ушах, когда Тэхён подходит к нему слишком близко. Сын Сатаны здесь далеко не Чонгук, Вы уж поверьте. Этот, казалось бы, обычный человек, со своими могучими амбициями в карамельных зрачках, готов хоть сейчас сместить Луксурию с насиженного местечка в Аду. Блудом ему, конечно, не стать, но вот обманчивой любовью очень даже — её уверенно можно поместить в один ряд с семёркой смертных грехов — сделать великим восьмым. Чонгук сразу бы ему поклонился и затесался в ряды главных грешников-верноподданных, которые, если нужно будет — если ты только попросишь, Тэхён, — без обезбола вырежут своё сердце.       — Мне нужно встретиться с Наён, — виновато шепчет Тэ, будто это тайна государственной важности. Он даже взгляд отводит, глубоко вздыхая. Но Чонгук не знает, кто такая «Наён», потому замедленно кивает, боясь уточнить. Вдруг больно будет? Хотя куда уж больнее… — Я потом всё обязательно объясню, — спешит улыбнуться он и тянется рукой к завиткам волос Чонгука, небрежно разбросанных по плечам. Касается незаметно, наматывает прядь на палец и легонько дёргает, посмеиваясь. Играет, шутит, сам того не замечает, как превращается в того самого мальчишку, которого Чонгук забрал с собой, не осознавая всей ответственности. Именно такой Тэхён нравится демону больше всего — искренний, с заговорщицким взглядом, что внутренности превращает в бурлящий густой сироп.       Чонгук тает изнутри, меняет леденящую темноту на тёплый вечерний полумрак и, обманувшись, остаётся в комнате один, в то время как Тэхён спешит в ванную, по дороге включая телефон и отправляя Наён сообщение с предложением о встрече. Пора красиво закончить безобразно начатое.       — О, Наён, — позади Чонгука появляется Хосок. У него в руке стакан сока слегка подрагивает — пережитки буйного алкогольного вечера. Но на вид он бодр и свеж, что отображает стаж любителя выпить в дни праздников и их отсутствия. — Это его девушка, ты знал? — демон гадко хихикает, взбалтывая апельсиновую мякоть в стакане. И у Чонгука не то чтобы почву из-под ног выбивает от этих слов, но он заметно мрачнеет, заправляя выбившуюся прядь волос (кем-то специально выбитую) за ухо. И опять саднит под ребром, а залатать-то и не кому, оказывается.       Чонгуку вновь кажется, что он слаб, что он клоп, беспомощный идиот, словно глупая камбала хлопает ртом. И вот он стоит в пропахшей дорогим человеком комнате (позади Гордыня подбрасывает брёвна в кострище), напротив приклеенных к стене фотографий — на них находит, конечно же, Тэхёна, — и смотрит ему в уголок губ, в еле заметную ямочку, пока синее пламя внутри плавит его. Чонгук всаживает ногти в ладонь и думает про себя — ну, заговори уже наконец, заговори и вернись ко мне, давай же, ну.       Ну!

***

      Наён ведёт себя как обычно: воодушевлённо болтает о всякой ерунде (но точно важной для неё самой), упоминает о кучке подростков, которые сегодня разбросали в кафе, где она работает, салфетки и, кстати, странно-косо поглядывали на девушку. Это такой лёгкий намёк, мол, прояви, Тэхён, интерес, включи ревность и капельку напористости. Намёк, конечно же, остаётся проигнорированным — вообще не до этого сейчас. Просто Наён не в курсе, а оттого сжимает крепче ладонь Тэхёна, и тянется к его щеке, привычно оставляя след от помады. Тот давит еле заметную улыбку и предлагает зайти в ближайшую кофейню с верандой, отчего Наён загорается и скорее тянет его вперёд. Голодная, что ли? А если бы она знала, что Тэхён вот-вот собирается её бросить, то так же быстро бежала бы занимать столик?       Но Тэхён уже всё решил — времени на подумать было дано предостаточно. Да, он поступил как настоящий мудак и ему нет оправданий. Он буквально воспользовался девушкой ради удовлетворения собственных детских обид, проверки надуманных теорий, а теперь сидит, сложа ручки, и ждёт, когда официант запомнит заказ. Тот длинный — Наён не мелочится. Наверное, потому что Наён всё поняла, потому что она совсем не глупая, как могло показаться Тэхёну на первый взгляд. У неё полно своих (довольно достойных) целей и маленький коробок с мечтой в виде поступления в престижный университет. Оказывается, единственный дурак здесь — Ким Тэ.       Все думают — он вырос, изменил тому мальчишке, что копошился с жуком и собирал разноцветные стёклышки; бегал за Чонгуком хвостиком, а при удобном случае хватался за край его футболки; помогал Юнги с завтраком и специально накладывал в тарелку Хосока чуть больше спагетти — ведь хён их большой фанат. Да, Тэхён сбросил вес — поднабрал всяких качеств (местами не самых лучших), отточил гордую самостоятельность и без оглядки рванул вперёд, оставляя позади улыбчивого ребёнка. Теперь привычнее добиваться даже самых крохотных вершин самому, и самому же терпеть поражение — всё в одиночку и всё молчаливо. Будто Тэ кому-то хочет что-то доказать, блеснуть ослепительной молнией и ударить в дерево, затевая пожар. Краткосрочная красота, которая разожжёт страшное? Или же божья кара, являющаяся знаменьем (не обязательно кровавым)?       Но сейчас, сидя напротив Наён и не находя подходящих слов, дабы прикрыть собственную мерзоту, Тэхён понимает, что никакой он не отблеск неба и никак не его посланник. В том же детстве он казался намного самостоятельнее и правильнее — в этом и была вся прелесть. Тэ не питал обид, всегда улыбался честно и нос с родинкой к потолку не задирал. Скажите: «ребяческая простота мышления»? «Искренность» — отвечу я. Повзрослев, мы открываем глаза на многие вещи, увядаем в каком-то смысле и огорчаемся пейзажем. Потому что, ожидая разочарования — ищем возможности разочароваться.       Тэхён отыскал своё разочарование в Чонгуке, хотя тот не давал поводов. В смысле, он ведь демон, и всякие человеческие штучки ему чужды, а оттого понимание печали мальчишки ускользало от него. Это очень сложно назвать «поводом» — скорее «особенностью», ещё при рождении заложенной. И если бы Тэхён прошёлся по комнате самой безупречной модельной походкой прямиком к Чонгуку, словил его в оборот слов и мыслей — объяснил бы всё на начальном этапе своей сердечной опухоли, то и не оказался бы в такой неприятной ситуации ныне. Всё просто: будучи честным с самим собой, ты не попадёшь в самодельный капкан через энное количество лет. Может быть, поэтому детям проще? Они не станут плести обманы вокруг себя. Захочется шоколадку — обязательно скажут, а плакать будут без утайки, да ещё так надрывно, будто режут, а не грязного из песочницы домой тащат. Набирая возраст, такое начинает казаться постыдным и несолидным (как бы выразился Хосок). Но ведь никто и не просил Тэхёна вешаться на Чонгука, и во всё горло реветь о своих обидах-печалях, верно? Следовало бы всего лишь развить способность говорить о гнойниках и не загонять себя в оковы само и просто ненависти.       — Тэхён, — женский голос ядом просачивается в уши, а нога в босоножке на высоком каблуке настойчиво оглаживает парня под столом. Ведёт по брюкам вверх-вниз осторожно и таинственно. — Не хочешь обратить на меня хотя бы капельку своего драгоценного внимания? — посмеивается Наён, и подцепив пальцем завиток взбитых сливок из принесённого недавно тирамису, облизывает его, закатывая глаза.       Тэхён на это действо смотрит без восторга, даже с неким удивлением и замешательством. Наён, конечно, не ангельских кровей девушка, но таких выходок не устраивала и будучи наедине с Тэ. Тот, кстати, и не жаждал особо. И все вот эти вылизывания его нисколько не возбуждают, а нога как-то сама уводится в сторону — прочь от остроты каблука. Наён разочарованно вздыхает и, отвлекаясь от сливок, смотрит прямиком на парня, глаза в глаза, иногда забывая моргать (с непривычки). А Тэхён от зрительного контакта дышать перестаёт, без прикрас теряет возможность говорить, когда вместо привычной карамельной радужки обнаруживает черноту с ярко-красным, слегка вытянутым зрачком посередине. И нет, не линзы. Они не могут так цеплять и навевать что-то очень знакомое, что-то пронизанное нитями Ада и подземной остроты.       — Испугался? — шепчет девушка, посмеиваясь. И смех её двоится, разносится по всей веранде, хотя люди на парочку совсем не смотрят. Тэхён даже оглядывается специально, зовёт официанта, но тот словно и не слышит гостя: стоит в сторонке, сверяя время на часах. Оно точно идёт, только вот для Тэхёна и Наён стало невидимкой.       — Ты не Наён, — утвердительно говорит Тэ, намереваясь встать с места и улизнуть домой. Но, боже, как же глупо было ожидать, что это будет секундным делом. Парень не чувствует ног, те затекли и набрались неподъёмного металла. Сколько не пытайся пошевелить — отзывается пустота.       Но Тэхён не спешит паниковать. Он не в первый раз встречается с жителем Ада. (С одной парочкой даже живёт). И тут главное успеть показать, насколько ты не испуган и управляешь ситуацией, иначе управлять начнут тобой. Всякие демоны, черти и бесы — по рассказам Хосока — лишь преувеличивают свою значимость. (Грехи не в счёт!) И если вести себя спокойно, привычно и без вызова отвечать нечисти, то проблем можно избежать. Поэтому Тэхён прячет руки под стол — те слегка похолодели, — и внимательно смотрит на нечто, вселившееся в Наён. Надежда, что перед ним обыкновенный низкосортный, а не брат Чонгука и Хосока — всё ещё жива.       — Хорошо держишься, — кивает девушка, ослепительно улыбаясь. Она упирается локтями в деревянную поверхность столика и без стеснения оглядывает Тэхёна, кивает иногда и сворачивает губы в трубочку о чём-то задумываясь. Явно нехорошем. — Ну, и как там Чонгук поживает?       — Почему я должен отвечать на Ваши вопросы? — Тэ показательно выпячивает бесстрашие, ловя очередную не верящую усмешку. Он, увы, прозрачен, как и большинство людей. Вроде бы и умеют врать, а глазки всё равно бегают, не зная куда запрятать колкий страх.       — Все и так знают о вашей с ним любви, без шуток, — девушка отмахивается от его слов, как от надоедливой мухи, удобнее располагаясь в кресле с безалкогольным коктейлем в руке. Тэхён же хмурится, откровенно не понимая, о какой такой любви идёт речь.       «Вашей с ним». Или тебе повторить?       Нет-нет, он всё хорошо услышал, но оттого и не понял. Наверняка, житель Ада не в курсе, но любовь только у Тэхёна имеется. Он её бережёт и хорошенько прячет, хоть и взрывается порой ревностью или злостью, которые тоже не показывает. Ну, старается, по крайней мере. Чонгук уж точно ничего подозрительного не замечал, раз столько лет продолжает гнуть улыбку пустоты. Зато незнакомец в теле Наён без спроса вступил в игру, прознал о чувствах (откуда только?!) и теперь разговоры ведёт. Тэхёну хочется верить, что те не перерастут в переговоры — он же не парламентёр.       — Уже столько лет прошло, Тэхён, а Луксурия никак не возвращается домой, — хныкает демон, с громким стуком ставя стакан на стол, — Сатана, может быть, и готов ждать века, а вот остальные ужасно нетерпеливые, — он подаётся вперёд и, обжигая ухо Тэхёна, шепчет, — они давно за тобой наблюдают, надеясь услышать приказ покровителя и сожрать, — Наён кладёт ладонь на голову парня и резко поворачивает её в сторону, кивая на сгустки теней в дальнем углу.       Тэхён сглатывает вязкую слюну, ощущает холодный пот на затылке и жар чужой руки. Ему хочется скорее хлопнуть веками и отвернуться, а лучше встать и выбежать на улицу, где любой закоулок покажется безопаснее, чем сборище существ, сверлящих его сотней глаз. Там разные породы и разные ужасы — какие-то между собой сросшиеся и плачущие от нестерпимой боли, но всё также страстно желающие оторвать кусочек полюбившегося Похоти человечка. Они переговариваются на знакомом языке, делят руки-ноги Тэхёна между собой, гадко посмеиваясь и истекая слюной. Некоторые даже на душу претендуют — самое вкусное.       — Луксурия всегда был рядом с тобой, — демон принюхивается к шее Тэхёна, облизываясь, — на тебе его запах, — и наманикюренным пальцем больно тычет в лоб, — его поцелуй. Контракт, — он усмехается, больно хватая Тэ за волосы, и притягивает ближе к себе, своему пробивающемуся сквозь девичьи черты уродливому лицу, заляпанному кровью и тёмной жижей, — контракт спустя столько веков позволяет нам покушать, — громогласно смеётся, из-за чего блюда на столике трясутся, а посуда за соседним трескается, заставляя посетителей испуганно вздрогнуть.       Хотя дрожать тут полагается Тэхёну, у которого скоро скальп с головы снимут — настолько сильна хватка нечисти. У него даже увернуться не получается: только глаза стекленеют, да пульс подскакивает, норовя сердце выбросить из грудины катапультой. Прямиком в рот вонючих теней, что начинают принимать мерзкие очертания. Там и безглазые черти, стучащие копытцами по полу веранды, и полудухи, озлобленные, готовые напустить болезни на каждого, кто сейчас громко засмеётся, а рядышком с Тэхёном уже во всю скачут бесы, которых Вельзевул изгнал из армии за лживую службу Сатане и навечно изуродовал, подселил под плоть жрущих жучков. Те тоже вылезают наружу — прямиком из пасти бесят — и ползут по штанине парня, щёлкая кровавой челюстью. А у Тэхёна даже вскрикнуть не получается — теперь полностью окаменел, только и может редко-редко хлопать веками и дышать сбивчиво.       В голове пусто и вся вот эта херня типа «в минуты смерти перед глазами проносится вся жизнь» — полнейшая чушь. Ничего не вспоминается, только горечь копится и некое разочарование, что змеёй вокруг шеи затягивается и душит. Или же это чьи-то ручки добрались до Тэхёна и норовят поскорее перекрыть ему кислород? И что он только этим рукам сделал, чтобы сейчас глотать солёный страх? Он ведь Чонгука никогда не держал — хотя очень хотелось, — а про Луксурию вовсе ничего не знает. Вернее, остатками мозга понимает, что у греха не могло быть обыкновенного корейского имени и, вероятно, он все годы жил по-выдуманному, поддельному — даже тут смолчал, перед самой смертью успел Тэхёна удивить.       Луксурия, — мысленно произносит Тэхён, прикрывая глаза, когда обросшие комками шерсти руки (копыта), касаются его. Нет, Чонгук ему больше идёт, хотя и адское имечко тоже неплохое. Но больно уж величественно! Тэхёну с ним не тягаться, сколько не вырезай золотых корон из бумаги. Он посмеивается, отчего всякая тварь вокруг него стынет, видно удивляется или же потешается человеческому безумию. Но Тэ не перестаёт находить сил для широкой улыбки — у него ведь действительно все золотые короны самодельные получились. Не помогла гордыня с драгоценным металлом. Не спасла от наигранных встреч с девчонкой, которые привели к обеденному столу, где Тэхён оказался коронным блюдом. Во вкусе и аппетитности самого себя он не уверен — всё-таки одни кости, да кучка жёстких мышц на икрах.       А вообще, странновато думать о съедобности своего тела в минуты перед смертью. Тэхёну видимо ещё и мозг заморозили, чтобы лишний раз не накручивал извилины. За такое действительно можно сказать «спасибо»: ну не хотелось бы умирать с бьющей колоколом мыслью об этом. Хотя Тэ не уверен, что подземные твари позаботились о таком — это он просто свихнулся. Смирился? Хоть Хосок и учил всегда держать планку, не сдаваться, чуть появляется якобы невозможное, а дёргаться и выдумывать планы по спасению всё равно сейчас не хочется. Да и обморожен Тэхён потусторонней силой, отгорожен от мира людей адской дымкой — не в пустоту же ему кричать?       Как раз в неё-то и надо вопить, говорить с ней и просить о помощи. Потому что пустотой живёт Чонгук, он с ней на «ты» общается молчаливо и очень быстро узнаёт все известия, возникая перед Тэхёном не героем, а главнокомандующим всех тварей в округе. Парень промаргивается, засматривается на фигуру перед собой — а ведь и правда Чонгук! Стоит, поражённый злобой, свысока осматривает чертей, которые рожки свои гнут перед владыкой, падают в ноги. Демон-подстрекатель вновь обращается в Наён, хлопает накрашенными ресничками, отвешивая возникшему напротив сыну Сатаны поклон в девяносто градусов. А Тэхён наконец-то дышит полной грудью, разбивая прямую спину в горб — может двигаться, а оттого сгибается к коленям, ложится корпусом на них, пытаясь вернуть образность мыслей. Ему плоховато: голова кружится и плечо побаливает — там след чужих когтистых лап, а Тэ даже не почувствовал боли. Зато сейчас кусает губы, лишь бы не всхлипнуть — глубока рана. Чонгук её безусловно видит, вспыхивает родным огнём мёртвых. Припозднился. Не поверил сразу зову контракта и болезненному сердечному ритму. А то ведь кричало о плохих вестях — страшных заговорах!       — Господин Луксурия, позвольте объяснится, — тихонечко проговаривает демон голосом Наён, пытаясь защититься от цепкого взгляда Чонгука принятым обликом. Уселся внутри девушки, забрал её душу в обладание — исключительно временное! Ведь все чтят законы небес. А то, что черти хотели отобедать человеком, как-то упускается из внимания. Но не Чонгука, конечно. Он в неизмеримой ярости, щёлкает пальцами в воздухе, облачаясь в любимое кимоно и кивает демону, позволяя продолжить. — Мы почувствовали послабление сил вокруг человека, — он мельком смотрит на Тэхёна, облизываясь. От взгляда Луксурии это опять же не ускользает, но он спокойно стоит в сторонке, не показывая всей бури агрессии. — И мы решили, что Вы позволяете забрать его, что он Вам больше не нужен.       Тэхён, услышав такие громкие речи, поднимает голову, встречаясь с чернотой родных глаз. В них плещется ярость и сожаление. Последнее обращено к мальчишке, конечно. Ещё Чонгук еле заметно, одними губами шепчет единственное слово «нет», мол, никаких забрать — ты же нужен мне. Тэхёну сложно верить, но он верит. Верит той самой частью себя, что Чонгука любит, что привязалась к нему сотней красных нитей судьбы. Этот грешок хоть и немногословен, отрезан от мира пониманий и эмоций, а всё равно видится эпицентром всего сущего. И это легко можно сравнить с одержимостью. Да, Тэхён одержим. Не как Наён с каким-то мерзковатым демоном, а более глубинными, достаточно хрупкими связями, которые строятся на тихих гляделках. Из них победителем выходит Тэхён, потому что Чонгук переключает своё внимание на бесят, поскуливающих у его ног. Боятся. Конечно боятся. Они немного на другом уровне чувствуют адское дитя, и сейчас оно безвозвратно разочарованно и громоздко зло — от его кары никому не сбежать.       — Значит Я позволил? — Чонгук усмехается, наступая на чужой хвостик и чуть ближе подходя к подстрекателю сего несостоявшегося ужина. Демон старательно давит на жалость, до сих пор пребывая в теле Наён. Думает — вернее, уверен, — что Луксурия его не тронет, ведь по слухам, Похоть успела пропитаться чувствами ко всему человеческому. Не сильными, конечно, но достаточно весомыми для того, чтобы не навредить. — Разве ты имеешь право нападать на земных? — он цепляет подбородок Наён пальцем, заглядывая в овеянные тьмой глаза с подобием зрачка посередине.       — Но, Господин, — демон выпрямляется, а скопления духов поражаются его смелости, — из-за этого мальчишки все Ваши проблемы, из-за него Вы не можете вернуться домой уже не первое столетие, — Чонгук хмурится, склоняя голову набок, — мы всего лишь хотели Вам помочь!       — Ты, видимо, разучился считать, — Луксурия скупо улыбается и резко хватает Наён за собранный хвост волос, наматывая те на ладонь. Гранённый стакан злости грубо взбалтывается, плещет за края адскую жижу, тьму, которая руководит заплывшим ненавистью умом. Чонгук действительно стал бережлив к хрусталю, но ещё бережливей он к Тэхёну. Это умело перекрывает всякие правила, пренебрегает законами тяготения — не в смысле физических теорий, а теорий насущных, мол, вот убью я кого-то (за тебя, Тэхён) и тяготить меня чужая кровь на руках не будет.       Девушку резко бросают на пол — к ногам, в положенное местечко, — а мир вокруг угасает, завёртывая всех жителей Ада и Тэхёна в черноту. Это как одна из комнат, которые так умело клепает Юнги, только залитая туманом и холодная, будто выкопанная скважина в земле — ну, могила. И Тэхён щурится, чтобы разглядеть в пространстве Чонгука, осторожно ступает в тёмную пустоту, придерживаясь за кровящее плечо. Голоса с веранды теперь кажутся фоновой музыкой, словно кто-то специально включил радио и спрятал за углом улицы, пытаясь разыграть парня. Только вот проблема — углов Тэхён не находит. Тьма же безгранична. Потому остаётся лишь идти вперёд, застывая с выученным с детства на губах именем.       — Чонгук? — под ногами склизко и хрустко, будто гуляешь по мокрому снегу. Но, увы, это далеко не морозные хлопья. Туман слегка рассеивается, позволяя Тэхёну разглядеть перед собой с десяток мёртвых тел нечисти, которая минутами ранее пыталась откусить от него кусочек. Все они закатили глазки, лежат в неестественных позах и медленно крошатся пеплом, собираясь загореться адским пламенем скорби.       Тэхён отшатывается назад — спина вновь покрывается зудящими мурашами, словно крошечными жуками, что норовят пробраться под слои кожи и отпить литр крови. Его мутит, охватывает морозцем и детским воспоминанием, где он совсем маленький, в восторге пытается нарисовать повстречавшегося Ангела с тёмными крыльями на листе бумаги, а после остаётся без родителей, плачущий в уголке огромного лофта. Тут уже и тошнота подкатывает к горлу, душит, сука, пробирает тело дрожью. И Тэхён обнимает себя руками, уменьшаясь в размерах и окончательно теряясь в глубине этого созданного для игры в прятки (не иначе) подземелья. Его сковывает страх, одолевает тревога и паника, отчего каждый шорох отзывается застывающим сердцем.       Это же Чонгук всех демонов изрубил, вывернул незамысловатые внутренности наизнанку? Он теперь и Наён также порубит, даже не задумываясь о том, что она стала лишь марионеткой для нечисти? А родителей… Родителей Тэхёна Луксурия тоже подобным образом убил? Нашинковал и оставил посередине комнаты подыхать. А Тэхён ведь и не понимал тогда особо ничего. Ну, вернее он осознавал потерю семьи, но методы их исчезновения плавно опускал, не задумывался так глубоко.       А сейчас прямо весь побледнел, боясь случайно наступить на чьё-то мёртвое тело. Колесо обозрения — озарения — проехалось своими кабинками по Тэхёну, и он, если честно, боится высоты — высоких знаний, от которых потом случаются болючие падения. Но вообще, у него довольно двоякое мнение насчёт своих родителей. Они не любили улыбчивого мальчишку, а на каждый его рисунок ставили кружку или крошили пепел сигарет. А Тэ в противовес откровенному отторжению — обожал редкий ласковый тон матери и смех отца. Ему хватало этих мелочей, но в то же время недоставало обыкновенной заботы и поцелуя перед сном. И когда родителей не стало, то Тэхён и не заметил каких-то изменений. Вернее, нет, те были колоссальны, но в положительную сторону. Отрицания более не наблюдалось и не ощущалось. Лучше было бы сказать, что он ничего не потерял, а лишь приобрёл. Только вот поганый червь всё равно жрёт грудину. Ребёнком сложно осознать смерть близкого, и Тэхён плакал лишь от страха остаться одиноким, никак не от понимания лишения побоев или грубых слов. А сейчас ему хочется плакать, потому что родителей откровенно жаль, потому что какими бы ужасными они не были, а страшной смерти не заслужили.       Что вообще за фраза такая — «заслужить смерть»? Такого не бывает. Можно лишь «заслужить подобное», то есть, издевавшись над маленьким человечком, они спокойно могли получить наказание в таком же виде — что-то типа глаз за глаз. Ну, Вы понимаете? Нельзя просто взять и лишить человека жизни, каким бы плохим он ни был. Знаете почему? Потому что пришлось бы убить каждого на этой планете. У всех нас есть промашки, и даже не воротите нос.       Вы лучше и хуже, чем могли подумать. (Не беспокойтесь, я тоже.)       Тэхён, ощущая (чужое) дыхание за спиной, набирается каких-то крошечных остатков смелости и оборачивается. Не Чонгук — Луксурия — стоит чуть ли не вплотную к нему, в руках держит Наён, и та еле дышит. Но ведь жива! Тэхён заторможено моргает, сглатывает горечь слюны и поднимает взгляд, встречаясь с загустелой темнотой зрачков. Демон до сих пор залит желчью, окроплён кровью мёртвых, а перед парнем замирает псом, словно по приказу, не произнесённому вслух. Но Луксурия даже плеча своего Тэхёну не предлагает — видит, что тот не обопрётся. У него же на лбу залегла морщинка понятного страха и болезненности. Не от раны, конечно. Лицезрел Тэ мерзкие вещи — перед ним вся созданная Похотью темнота расступилась, открывая свежее кладбище. Но ведь Чонгук всего лишь хотел отомстить и защитить! Разве он виновен? Он же судья, палач, топор справедливости. Тэхён на такую справедливость печально опускает голову и долго молчит.

***

      По приходе домой на Тэхёна сразу же налетает Юнги, обеспокоенно осматривая рану и поливая её божественным светом. Чонгук стоит в стороне, в тени — прячется от карамельных глаз опасливых и разгневанных небесных. От него жутко воняет, кимоно местами попачкалось, а в груди саднит, ноет нарастающе. Всю дорогу недолгую там болело: с десяток шагов вглубь, к самой темноте, и, протянув руку, можно дёрнуть за ручку двери — та пахла домом. Тэхён схватился за неё, как за спасательный круг, избегая лишнего слова или прикосновения Чонгука. Они оба безобразно молчали и оба от страха, но, правда, разной направленности. Один боится потерять, а другой потеряться. И Гук решает не лезть лишний раз к этому «другому», и даже не ждёт всяких благодарностей, мол, спасибо за спасение (хоть и позднее). Он же Тэхёна больше напугал, нежели подарил спокойствие. А хотел сделать всё с точностью до наоборот.       Но, видимо, не судьба, да? Сердце появилось, а понимания чувств смертных так и не прибавилось. Вернее, появились какие-то крохи незначительные и вместе с тем неспасительные. Это потому что тигру никогда не стать антилопой? Когтистые лапы не превратятся в звонкие копытца, а клыкастая морда не захочет питаться лесной травой. И вот, казалось бы, смотришь всякие фильмы, читаешь, говоришь с незнакомцами сердечными, но до конца их конституции не понимаешь. Обидно, безусловно, и горько — горче противной мази, случайно попавшей на язык. Чонгук её здоровыми шматками глотает, когда Тэхён кажет ему спиной и быстро скрывается в своей комнате, бросая напоследок усталое «я не голоден».       И Чонгук бы его догнал, объяснил, что к чему и отчего кимоно такое грязное, а ладони перепачканы мазутом. Но Тэхён игры в догонялки не заводил. Он, наоборот, её громогласно прервал, выстраивая заграждения по периметру своей души. И не судите его слишком жёстко, не сочтите действия иррациональными — он просто припомнил всякую грязь, а имея привычку скрывать ту от других, заперся, подумывая всё разгрести. Тэхён совсем не глупый мальчик — гордый, ревнивый и влюбчивый (однолюбчивый), — но никак не инфантильный. Он со временем придёт в себя и вернётся в гостиную скользящей походкой, а пока ненадолго спрячется в коконе из одеял, воображая под веками образы тьмы. Чонгук легко способен её навести и также просто прогнать, но стоит на месте, зная, что Тэхён его совсем не ждёт. Из-за этого сердце само прыгает в мясорубку, и фаршем соскальзывает в тарелочку. Но даже это кажется терпимым. Пока.       — Почему всё это время твои подчинённые Тэхёна не трогали, а когда он вдруг пошел на свидание — объявились? — Юнги не жалеет демона, ловит в оборот правды, надвигаясь грозовыми тучами с горизонта. Он применил свои силы и быстро помог ране Тэхёна зажить, не оставляя после себя рубцов. Но это не мешает Ангелу продолжать паниковать и злиться. Потому что именно Чонгук виноват в бунте нечисти. Он позволил собственной силе выйти из-под контроля. — Разберись со своей тахикардией, дорогой, — Юнги тычет пальцем Чонгуку в грудь и, не дождавшись ответа, уходит на второй этаж. Он им не наставник и не помощник, в конце концов.       И Гук действительно рад бы разгрести накопившийся мусор, рассортировать и сойти за прилежного гражданина, да до сих пор продолжает путать стороны света, левую и правую руку, закат и рассвет — путает Луксурию с Чонгуком, облачаясь в японское кимоно с волшебно цветущими ликорисами. Из-за этого все беды — из-за этого Тэхён пострадал и из-за этого чёртов Ангел (хах) прав. Если бы грех держал под контролем всех своих поданных — равносильно «свою силу», — то никто бы не надумал оторвать от Тэхёна кусочек, ссылаясь на разрешение господина. Словесного его действительно не было, но вот ментального, подсознательного оказалось с лихвой. И Чонгук не собирается себя оправдывать — он тут главный виновник.       После признания Тэхёна о любви к девушке, он утонул в боли, а всплыл пропитанным водой озлобленности и захваченным водорослями зависти. А почему не я? (А что ты сделал, чтобы быть этим «я»?) Чонгук недоброй усмешкой вспоминал Наён, за которой припустил Тэ. Луксурия внезапно почувствовал себя преданным, намешал тины в груди и спрятался под темнотой крыла от чужой любви. Любви, не принадлежавшей ему. Когда Тэхён сбежал на встречу, демон постарался переболеть и абстрагироваться за чтением, даже мысленно поддержать счастье мальчишки, да сквозняк в грудине всё портил и собирал над городом ураган. И этот полный отрицания и ненависти настрой почувствовали слоняющиеся по улицам нечистоты Ада. Они беглецы, решившие найти обитель на поверхности, и по мнимым волнам сына Сатаны, рванувшие мстить за седьмую (не по значимости) красоту подземелий. Захватили Наён в свои цепкие лапки, пока та выходила из дома, и поделив «добычу» на части, устроили представление. Всё ради спокойствия Луксурии. А тот лишь по громкому беспокойству понял, что Тэхёну угрожает опасность, а по уколу сердечному — примерзкому, — что он ядро сей опасности. И вроде бы не желал никому смерти страшной, вроде бы пытался давить улыбку, а всё равно остался знамением бедствий. Как и нарекал отец.       Так что опасения Тэхёна становятся вдвойне оправданными. Чонгук — или же Луксурия (?) — заслужил в одиночестве сидеть под ночным светом панорамных окон, засматриваясь на угасающие огоньки вдалеке. И думать, безусловно, много и не по делу думать. Варить суп из мозгов, и отказавшись пробовать тот на вкус, вылить в раковину, потому что такие глупости есть нельзя. Все извилины отупели. Ну, или Чонгук просто гиперболизирует. Нет, он, конечно, проебался-оступился, но глупцом не слывёт. Хотя, когда ему начинает казаться, что глаза слипаются и очень хочется спать — прямо здесь, на полу, — то можно уже и о глупости заговорить. Грех же всё ещё полон сил — какие сны? Это Хосок и Юнги, будучи долгожителями здешнего мира, страдают человеческими штучками, а Чонгук лишь новоприбывший. (А уже с проблемами в виде сердца). Но его веки действительно тяжелеют, а тело заваливается назад.       Интересно, а сны — это красочные картинки или чёрно-белые кадры? Просто Чонгук отчего-то видит лишь пустоту.

Часть одиннадцатая: И пришёл к бессмертному демону сон.