CHAPTER III: FUTURE
10 июля 2021 г., 14:00
Неделя высокой моды в Сеуле успешно подошла к концу. Это событие больше позиционируется как своего рода искусство, настоящее шоу, нежели предмет для продажи. Дизайнерам разных категорий и классов дают возможность представить созданные творения на живых манекенах, чьи походки чётко отработаны, а улыбки холодно опущены. Объективы камер уставились на моделей, их облачённые в стёганую одежду тела и яркий макияж, отвратительно гармонирующий с холодными рубашками или вельветовыми пиджаками резкого кроя. Но публике такое нравится. Амбассадоры брендов шепчутся между собой, без стеснения тыкают пальцем в моделей и порой усмехаются чему-то выдуманному, вероятно, совсем не смешному. Некоторые известные гости проявляют себя более вежливо: сидят, закинув ногу на ногу, и созерцают, заглядываясь на длинные, худые ноги, меряющие подиум с тёмной подсветкой.
Чонгук сидит среди таких гостей. Он оделся сегодня подобающе, даже рубашку нагладить успел, и уложить непослушные завитки волос. Приталенные брюки, накинутый на плечи пиджак и стащенная из закромов Тэхёна серебряная брошка создают гармоничный образ кого-то важного. Кого-то, чьё лицо феерично забудут через сутки, сотрут из мозговых программок. Но это совсем не то, о чём стоит беспокоиться. Чонгук всё равно не имеет мечты стать для кого-то долговременным воспоминанием. (Один гордый мальчик не в счёт).
Но вернёмся к беспокойству. Сегодня — завершающий неделю моды показ, полный красок, интерактивных декораций и сверлящих глаз огней. Для Сеула, где преобладает стилистика стрит-стайла — это новый шаг в сторону парижского кутюра, обладающего возвышенностью и неким шармом. В общем, если кратко и без громких заголовков, то событие важно настолько, что очередь из журналистов и фотографов протянулась на улицы вперёд, создавая для водителей огромную проблему. Хорошо, что их ругань не слышно за ритмичной музыкой исполнителя, выбранного выступить специально для финального дефиле. Всё помпезно, волнительно и, безусловно, дорого, приправлено экстравагантной красотой и запоминающейся дымкой карамельных глаз. Чонгук, конечно, только в них и смотрит.
Тэхён всегда хорошо держится на подиуме, пронзает публику взглядом и расчерчивает воздух рукавами объёмной рубашки. Зал взрывается вспышками фотокамер и шёпотками, отчего становится немного неуютно. Так только на Тэхёна привыкли реагировать. Он — главная реликвия IMG Models — одного из главных международных модельных агентств. Тэхён красив, статен, вырос обладателем необыкновенного взмаха ресниц и усмешки; в отношении работы он привык выкладываться на полную, и при любых обстоятельствах оставаться в образе высокооплачиваемой модели класса люкс. На него даже смотреть кажется дорогим искушением. И та плата, оставленная за место в зале, не ощущается оправданной — за такое совершенство нужно платить больше, нужно платить до дна бездонного кошелька. Чонгук уверен, что Тэхён этого стоит. И все вокруг смело это подтвердят. Только вот по причине, увы, иной.
Конечно, никто не станет вести спор о красоте молодой модели, его успешности и работоспособности. Тут Тэхён хорош, уверен и силён без прикрас. Его любит камера, любит обложка журнала и дурацкая блуза — которая становится чем-то невообразимым, когда Тэ щеголяет в ней перед сотнями дизайнерских лиц — его тоже любит. Но это всё не то. Не тот успех и не тот заголовок, который обожают журналисты в отношении Ким Тэхёна. И лишь стоит ему покинуть подиум, раздражённо содрать с шеи надоедливый шарф, а после в общей гримерке отпить пару глотков вина прямо из бутылки, то всё становится предельно ясно.
— Мы ещё не закончили, — парень в обшитом колючими рюшами пиджаке плюхается на один диванчик с Тэхёном, ядовито улыбаясь, — скоро общий выход, так что оставь свои замашки алкоголика на потом, иначе опять придётся выкупать громкие заголовки, — он наиграно смеётся, проезжаясь мерзотной тональностью по головной боли Тэхёна. Но тот молчит, показательно отхлёбывая ещё несколько крупных глотков из бутылки. Вино горчит и слегка дезориентирует, отчего Тэ слышит маты своего менеджера уже за пеленой опьянения. Очередной плохой день, очередной показ, который открывает не он, а проклятый Ким Сокджин — любимец компании.
— Я всего лишь делаю рейтинги этому тухлому шоу, — отплёвывается Тэ, высокомерно поглядывая на Джина, что нисколько не злится, а, наоборот, загорается бешеным азартом спора. Настоящий придурок, которого благоволит мир моды. Он просто мордашкой вышел, ну и безграничным трудолюбием, которого у Тэхёна тоже достаточно, но так и не замечено под пеленой градуса.
Потому что Ким Тэхён — известная модель международной компании, которая не вылезает из баров, ругается с каждым встречным, если тот как-то косо на него смотрит и, конечно, красуется задранными вверх средними пальцами на обложках жёлтых газетёнок. В общем, не занимать Тэхёну успеха и популярности. И сейчас ему нужно собрать последние капли трезвости и выползти на поклон, при этом, не выкинув какой-нибудь хуйни. Неделя моды ведь ужасно важное событие, и, если он вновь облажается, то точно вылетит из агентства. Там ещё вроде бы и Чонгук в зале сидит, вроде бы он не сводил с Тэхёна взгляда, сверкал своей темнотой сквозь толщину линз, и вроде бы перед ним не очень хочется позориться. Но это всё «вроде бы», не так ли?
По гримерке разносятся подбадривающие хлопки в ладоши стилистов, которые кричат, что пора выходить на поклон. Тэхён хоть сейчас готов поклониться, но не зрителям, а полу, проезжаясь размалёванным лицом по плитке. Но Джин умело поддерживает парня, успевая громко смеяться прямо над его ухом и любезничать со всеми. Тэхён пытается отдёрнуть чужие загребущие ручонки от себя, матерится сквозь зубы и по пути опустошает небольшую бутылку воды, дабы освежиться. Не помогает, конечно, ни черта. На выходе к нему подлетают визажисты, пытаются подправить потёкшие тени и распушившуюся чёлку, отчего Тэ недовольно морщится. Кисточки надоедливо щекочут его нос, даже хочется чихнуть — прямо в лицо Джина, — а ещё очень хочется побыстрее вернуться домой и нормально так нажраться. Тут-то максимум пару бокальчиков (Тэхён их меряет глотками из горла) позволяют, и это совсем не вяжется со статусом главного алкоголика агентства.
Джин отпускает Тэхёна из крепкой хватки практически перед самым выходом на сцену, оставляя на его припудренной щеке сухой поцелуй — издевается, дрянь, — а Тэхён ему на прощание желает пойти нахуй. Джин не обижается, а лишь ярче загорается, становясь по правую сторону от директора агентства, рядышком с главным дизайнером. Ему все почести и вся любовь. Тэхёну достаётся вся слава и первые полосы. Сложно выбрать — что же лучше? Они с Джином неплохие такие соперники, жаждущие получить возможность открыть или же закрыть показ, и готовые в любой момент сбросить парочку килограмм ради рёбер, которые по заказу модельера просто обязаны просвечивать сквозь вуаль рубашки. Но загвоздка в том, что Тэхён больше скандальная модель, а Джин обожаемая. Первому доверят широкомасштабную раскрутку шоу, а второму стать его сердцевиной. Джина привыкли созерцать, любить взглядами и восхищенными вздохами — Тэхёна с нетерпением ждут, дабы лицезреть неповторимый контраст гнилого характера и возвышенной красоты, чтобы успеть задать непотребный вопрос и схлопотать в жбан. Тэ не станет гнуть улыбку, пока его спрашивают о недавнем инциденте в клубе, где тот устроил погром барной стойки и похабно слизывал с пальцев рук алкоголь. Он после таких пакостных расспросов покрывается агрессией, и под аккомпанемент своих же воплей, выводится из зоны бедствия очередным менеджером.
Сейчас этот «очередной» менеджер нервно грызёт ногти за ширмами подиума, наблюдая, как Тэхён старательно трезвой походкой доходит до первого ряда звёздных гостей и поверхностно кланяется, успевая порезать дизайнеров злым взглядом. Ну, всё, в пизду такой стресс, — думает молодой парнишка, что уже второй месяц собирает пустые бутылки и бычки за своей моделью, извиняется перед разочарованными редакторами фотосессий (на которые никто не явился), и нарезает круги по торговым центрам, дабы найти тот самый «забавный ароматизатор в форме хуя» для тачки Тэхёна, — всё, увольняюсь. И бежит в гримерку чиркать корявое «по собственному желанию». Тэ об этом, конечно, ни сном ни духом: идеально завершает показ, получая слова лести от младших моделей и очередные иголки от Джина. Этот пидорас даже успевает заикнуться про удивительное везение Тэхёна, мол, как же ты так умело притворился трезвым? Ах, да, тебе же не привыкать! Фу, как мерзко — Тэхён показательно морщится и, нашарив около диванчика бутылку вина, ставит её на стол, на какую-то бумажку (мольбу об увольнении), решая, что та обыкновенный мусор.
Он устало скидывает с себя жёсткую лакированную обувь и, прошлёпав в одних носках до уголка гримерки, достаёт свои любимые сапоги — подарок одного мудака. Вокруг до сих пор суетятся модели, весь стафф и, конечно же, дизайнеры, получая скромные овации. Все они собираются на афтерпати, бурно обсуждают снятый директором агентства лайнер и мельком бросают неоднозначные взгляды на Тэхёна, думают, а поедет ли он вместе с ними. На самом деле, не хотелось бы. И Тэ это прекрасно понимает, а оттого молча напяливает пальто и засовывает в свою сумочку от Balenciaga полупустую бутылку красного. Горлышко торчит, да и похуй как-то — не сенсация уже.
— Скажи парнишке, если увидишь, чтобы одежду с утра забрал и отвёз в химчистку, — Тэ даже не удосужился запомнить имя своего (бывшего) менеджера, а ещё ему лень снимать с себя весь этот ворох дизайнерского шмотья. Джин, к которому эта просьба и была адресована, кивает на поебать (говорить-то уже некому).
— Хорошего пути, — отвечает он Тэхёну, заранее зная, что ничего «хорошего» на пути парня не встретится, ведь на входе создан караул папарацци, и они точно не отпустят источник всех скандалов индустрии просто так. Тэ это тоже знает, но шлёт всё на (хуй) самотёк, обещая самому себе, что сегодня точно смолчит и не заедет кому-то излишне наглому по лицу.
Тэхён нервно одёргивает полы пальто и, взглянув на себя в зеркало — в отражении мелькает замученная неделей показов модель, — грациозно выходит из гримёрной, сразу же ощущая спиной липкие шёпотки. Обсуждать его любят не только журналисты, но и коллеги, а они, в отличие от крупных заголовков, которые тебе в лицо тыкают правдой, всё скрывают под улыбкой дружелюбия и только потом, за глаза, поливают грязью. Не то чтобы Тэ ждал крепкой дружбы, но вся эта модельная мерзость даже ему успела поднадоесть. Никакой сплочённости и поддержки, о которой порой говорят на ток-шоу — подиум лишает чувств, оставляя лишь самолюбие. Не любовь к себе, а именно «самолюбие». Между этими понятиями грань очень тонкая, и, как правило, её намеренно игнорируют.
Тэхён смеет мечтать, чтобы так же — хотя бы раз в месяц — игнорировали и его. Например, сейчас, когда он прорывается сквозь толпу репортёров, отбиваясь от навязчивого: «Господин Ким, расскажите, это правда, что несколько дней назад Вы попали в больницу с острым отравлением? Во всём виноват алкоголь?» или дурного: «Господин Ким, почему спустя пять лет работы в агентстве IMG Вам так и не доверили открыть показ? Это как-то связано с Вашей скандальной деятельностью?» Тэхён больно кусает себя за губу, молчит, но от камер не отворачивается, блестит под светом вспышек, прекрасно зная, что получаются отличные снимки. Ведь лучше видеть себя с уродливым заголовком, чем с уродливым фото. Вот оно — мышление профессиональной модели.
Когда кучка репортёров слегка устаёт кричать на ухо Тэхёну, взамен получая рикошет молчания, то все они расступаются, позволяя модели сесть в уже знакомый всем Астон Мартин. Щёлканье затворов фотоаппаратов не утихает, ловит засветы о капот машины, а самые наглые репортёры пытаются проникнуть своим объективом в салон и урвать скандальный снимок. Но Тэ научен жизнью: он не разглагольствует, пока садится на пассажирское, ещё и сумкой специально светит, чтобы горлышко бутылки всем показать — не Чонгука, — и хлопает дверью автомобиля прямо перед носом какого-то журналюги, решившего нырнуть в черноту салона. Но, увы, сколько бы они не пытались узнать личность человека, с которым сам Ким Тэхён неоднократно появлялся на публике, порой позволял ему быть личным водителем и даже (!) улыбался тому — а всё тщетно. То вспышка не сработает, то засвет получится, то на фотографии вовсе темнота какая-то выходит — и так у всех. Мистика — думают многие, но попыток лицезреть приближённого знаменитости такого масштаба не оставляют. И винить их не за что — это же просто рабочие моменты, репортёрам за это платят, в конце концов.
В машине веет прохладной, какой-то родной мерзлотой. Чонгук спокойно смотрит на своего пассажира, руками сильно сжимает руль, позволяя пальцам бледнеть примерно так же, как Тэ позволяет лить на себя кучу дерьма (клеветы). Но того это вообще мало волнует: он яростно копошится в сумке, гремя бутылкой, и, отыскав пачку тонких сигарет, счастливо улыбается. Как же крохотно твоё счастье! Струйка пряного яблочного дыма расползается по салону, устраивая двоим завесу от резкого мира, хотя тонировки стёкол было бы достаточно. Чонгук не просит затушить сигарету — всё понимает, — и трогается с места, боковым зрением наблюдая, как Тэхён поднимает средние пальцы к окну и посмеивается, крепко держа сигарету меж зубов. Его лаконичное «идите нахуй», конечно, не видно, но удовольствия это не убавляет — парня такое дерьмо, наоборот, забавляет.
— Включи обогрев, — вдруг просит он, наконец-то оборачивая свой эмалевый взор к демону.
— В машине? — как дурак (в самом деле дурак) спрашивает Чонгук, отчего получает чудесный смех в ответ.
В сердце, дорогой.
Тэхён поправляет взбившиеся от ветра пшеничные волосы и делает глубокую затяжку, разваливаясь на сидении. Он правда устал. Стопы все в мозолях, мышцы ломит от постоянного напряжения, а улыбка больше не выдерживает быть натянутой для известных лиц первых рядов. С ними порой приходится вести беседы, посмеиваться и, конечно же, хвалить, чего Тэ ну совсем не любит. У него есть свои любимые дизайнеры, обожаемые оборки и виды покроя, но когда ему насильно говорят играть роль ценителя какого-то очередного ноунейма, то живот крутит, а язык покрывается лёгкими укусами. Лишь бы ерунды не сморозить, лишь бы пронесло. И чаще всего проносит, ведь Ким Тэ неплохой актёр. Да, действительно потрясающий — ради одного своего зрителя играет спектакль уже почти десяток лет. Только почему-то Чонгук никогда не аплодирует — не ценит искусство, созданное для него одного. А почему? Ну, мудак, вероятно.
— Как тебе показ? — Тэ тушит сигарету о стекло бутылки и сразу же пьёт, слегка морщась. Вино стало тёплым, а потому более опьяняющим. Перед глазами уже плывёт, чёткость мира меняется, но Чонгук всё так же резок — его из тысячи смазанных красок можно нащупать ладонью и пропитаться спокойствием.
— Мне понравилось, — очень кратко и без наигранного восторга, каков бывает лишь у скользких стилистов, нахваливающих творцов дизайнерских шмоток. У Чонгука получается искренне. Тэхён это не так давно понял. Все эти всплески эмоций и одабривающие выпады, как оказалось, не стоят и одного «мне понравилось» Чонгука. Потому что тот никогда не врёт, и, как правило, ему очень редко что-то нравится. Королевские повадочки — этому демону не так уж просто угодить.
Тэхён делает ещё один глоток вина, собирает языком остатки капель с губ и сжимает их в белую полоску — терпит завороток усталости. Прикрыв веки, он ощущает, как тишина его поглощает, а огни ночного города заставляют темноту разрываться не яркими всплесками цветов. Чонгук привычно молчит, ждёт зелёный сигнал светофора, редко поглядывая на разморённую теплом, градусом и измором тушку. Тэхён же хоть и чувствует этот мёртвый взгляд на себе, а всё равно никак не реагирует, оставаясь сидеть непоколебимой горой (мусора? — драгоценностей). Они привыкли играть то в догонялки, то в прятки, сейчас же в односторонние гляделки. Победителей никогда нет, потому что все они давно проигравшие. Годы идут, а счёт всегда равный — ни человек, ни демон более вперёд не рвутся. И так уже дорвались, прорвались и разорвались, как старая футболка об острый угол.
Тэхён вон весь в заплатках сидит, кутает себя в драповое пальто от Valentino, хотя в машине достаточно тепло. Он слишком вырос, даже перерос, остудился, словно замотал свою голову дурную повязкой марлевой и теперь лечится. В Тэхёне больше нет детской спеси и игривости поубавилось, испарились беззаботные улыбки, а на лбу залегла морщинка выпотрошенности. Что-то щёлкнуло в голове у некогда счастливого паренька, и в одночасье он приобрёл багаж тревог, кожа покрылась жгучим пламенем — лучше не трогай, не касайся и лишний раз не смотри, — а внутри у него смола стала бурлить, закипать, больно обжигать. Поэтому в жизни Тэхёна стали потихоньку появляться сигареты и разносортный алкоголь. Этакий островок спасения от внутренних пожарищ и смятений. Вот бокал мартини, и им я залью пламя печали, а вот толстая сигара в розовой обёртке, с китайскими иероглифами на боку — ей я истравлю всех кошек, что изодрали грудину изнутри. Своеобразный выход из клетки обречённости — в стиле Тэхёна. Ещё в его стиле так и остались высоко задранный нос, непрошибаемая самоуверенность и непоколебимость перед ураганом и массивным ветром. То есть, бессильным в свои двадцать пять Тэхён не стал, а, наоборот, набрался где-то металла и пугает папарацци своим диким поведением, хотя на деле привык к спокойным, безоблачным дням.
Закончив школу, он сразу же ушёл в попытки быть принятым в какое-то модельное агентство. И однажды сорвал карт-бланш. На умолительные намёки Юнги, что пора бы начать институт искать, Тэхён красноречиво молчал, покачивая ногой и посмеиваясь над подвыпившим хёном. Хосок был единственным, кто не пытался вклиниться в его жизнь, а лишь откровенно отвечал: «я с тобой и на трассу, и на кассу модного бутика, если понадобится». Тэ его за такую поддержку благодарил вечерами, проведёнными за бутылкой, и потихоньку сам к этой бутылке привыкал. И не стоит здесь винить Хосока. Он, наоборот, выступил главным разочарованным, когда парень научился хлестать чистый ром из горла. Одно дело иногда выпивать, а другое постоянно греметь бутылкой.
Чонгук же на всю эту ахинею смотрел отработанной пустотой, лишь иногда устраивая скандалы из-за валящегося с ног Тэхёна и его ненормальной тяги к спирту. Да, он ненавидел это всё, откровенно об этом говорил, но никогда не предпринимал попыток сжечь к херам бар. У него, вероятно, тоже что-то щёлкнуло и заглохло. Поубавилось агрессии, чувства, что он всё знает лучше (Тэхёна) и что, конечно, его слово на законодательном уровне имеет власть. Чонгук не изменился внешне, но внутренне совершенно точно возмужал, всё-таки чему-то научился у смертных. Только их больного рвения к вершинам так и не понял.
Такое рвение у Тэхёна имелось. Он быстро пробрался в сердце главного директора агентства IMG Models на кастинге, поразил своей необузданной красотой в столь юном возрасте и без раздумий поставил подпись в уголке контракта. А потом медленной, но уверенной походкой начал дорогу к небесам гор: прорывался фотографией в модный каталог, снимком в соцсетях начинающих фотографов, новенькой моделью на небольшом подиуме, что вскоре доросла до уровня амбассадора Versace. Не с лучшей репутацией, конечно, но бьющими все рекорды рейтингами.
И Тэхён очень хорошо помнит тот день, когда он увидел первый билборд с собой на центральной улице, отчего опешив, врезался в едущую впереди машину. Тогда он понял, что наконец-то добился чего-то, коснулся заснеженной вершины, собираясь обосноваться на ней, разбить долгосрочный лагерь. Правда, не стоит забывать, что Тэхён родился в Сеуле, где билборды меняются каждые две недели, а склоны гор полны острых выступов и оползней, готовых стереть в порошок. Этот самый порошок после снюхает какая-нибудь матёрая модель с длинными ногами, выкрашенными для показа волосами и выраженной талией через свёрнутую стодолларовую купюру. Так вот Тэхён и собирался стать той самой моделью.
И посмотрите — стал.
Он предпочёл не нервировать Юнги и поступил в институт на экономиста (кажется), отдавая предпочтение заочной форме обучения в виду постоянной занятости. Конспекты занятий он толком никогда не читал, заданий не выполнял, а все экзамены покупал, заручившись поддержкой щедрого директора агентства. Тот Тэхёна, безусловно, обожал, делал на него кучу ставок, и когда парнишка начал приносить доход, закрыл глаза на каждую из его выходок, что по мере взросления лишь набирали обороты. Поначалу Тэ старался держать себя в руках: выпивал исключительно в стенах дома, курил за закрытой дверью туалета, а поганый характер прятал под миловидной усмешкой. Но спустя годы он ударил по газам и быстро приобрёл статус скандальной знаменитости. Тэ перестал скрывать злость на наглых репортёров или же остальных моделей, которые так и норовили подсыпать яду; он начал ходить в клубы, знакомиться там со всякими, заводить интрижки, а на утро обнаруживать галереи нелицеприятных фотографий в соцсетях. При всём этом Тэхён оставался обладателем лучшей походки, неповторимой скульптурами фигуры и самым продаваемым лицом. Контракты сыпались на него, как снег в бурю, деньги были распиханы по шкафчикам и карманам дизайнерских пиджаков. Тэ купюр никогда не жалел, вдоволь тратился, а подуспокоившись, насладившись хрустом зелени, принялся отдавать добрую часть заработка тем, кто его вырастил.
Юнги после первого такого денежного подарка ходил с негласной надписью на лице — «содержанка». Хосок только радовался и нахваливал Тэхёна, успевая вставить гениальную мысль о том, что именно он так сильно поддержал мальчишку, вложился, как в бизнес или акции, а теперь вот получает прибыль, доход за каждую трату. И это без прикрас правда. Именно Гордыня сыграла роль «папика» для тогда ещё неумелого парнишки, который привык спотыкаться на отработке каждого дефиле. Ну, по крайней мере, несколько лет назад так и было. Сейчас же лишь Тэхён может похвастаться таким безупречным шагом, будто бы воздушным, точно неземным. И совсем неважно, что за эту небесную походку Ким поплатился неоднократно вывихнутыми лодыжками, сломанными каблуками лабутенов и непроходящими нарывами на стопах. Это же издержки профессии — не один ты такой, мученик.
Чёрная Астон Мартин тормозит перед отливающей огнями ночного города высоткой. Это комплекс из нескольких зданий с камерами по периметру и охраной, которая в любую минуту готова отодрать надоедливого папарацци от забора. В одной из здешних квартир поселился Тэхён, будучи спокойным за своё личное пространство. Переезд произошёл еще несколько лет назад, когда какая-то газетёнка начала копать под сожителей начинающей свою карьеру модели. Никто не должен был узнать о троице, прибывшей с дальних берегов и приставленной к Тэхёну с определённым целями. Поэтому было принято решение съехать из уютного лофта Хосока, под его недовольные вопли и хмурый взгляд. Любил он эту квартирку и её удобное расположение, любил повернутые к центру окна и заметно постаревшую консьержку снизу. Она уже, вероятно, успела позабыть своих вечно молодых жителей, и даже не задумывается, куда же подевался один гордый парень, чьи документы она постоянно приносила прямо под дверь квартиры. Конечно, здесь Хосоку тоже таскают всякие бумажки, но уже без привычного женского энтузиазма и явной заинтересованности.
Помимо переезда было решено заселиться в две квартиры. Такое предложение с осязаемой печалью далось Юнги и крутящимся на языке: «да идите вы все нахуй, предатели». Он привык к Тэхёну и его вечным голодовкам, шлёпающим по паркету босым ногам и задорному человеческому смеху. Ангел словно не на этаж ниже заселялся, а вовсе отправлялся в другой мир, глазами-блюдцами наблюдая, как Тэ раскладывает свои вещи в новой спальне. Своей спальне в своей собственной квартире. Тут чувствовалась рука мальчишки, его неделимая любовь к минимализму, не захламлённости. Он покупал мебели по минимуму, чтобы чувствовать пространство и его сочетание оттенков — никаких наворотов, исключительная классика. Только гардеробную пришлось сделать более объёмной и заставленной всякими вешалками, дабы получилось уместить одежду и всю обувь Тэ. Он оказался тем еще ценителем кожаных сапог со всякими пряжками и причудливыми подошвами.
В пентхаусе Тэхёна было просторно, а окна выходили не на шумный город, а облачное небо, насколько высоким оказалось здание. Громадные потолки с объёмной фурнитурой, всевозможные перегородки в японском стиле и пол с подогревом казались спасением от суеты, в какую попадаешь, ступив на прогретый солнцем городской асфальт. Тэхёну нравился блестящий бар с вкусовщиной бутылок алкоголя и высокие стулья подле — прямо как в лофте, которому он отдал свои детство и юность.
А Чонгуку нравился Тэхён, с которым он и остался жить. Хотя ему бы тоже вся суть этажом ниже обитать, с братом и нудным Ангелом, чья Библия уже весь зрачок проела. Но оправдание контрактом — на деле сумасшедшей любовью — спасло ситуацию. Да и Тэхён особо не препятствовал: он лишь махнул рукой, позволяя демону выбрать себе комнату, койка-место. Казалось, что парню вовсе плевать. Ну, да, будет жить с одним адским ребёнком, ему всё-таки не привыкать к этой излишней пустоте (не про пентхаус сейчас речь). Чонгук житель не тревожный, притихший за последние годы и прекративший сверлить Тэхёну мозги по поводу и без. Всё у них супер просто. Аж тошно.
Даже сейчас Чонгук отказывается вздыхать на пьяный вид Тэхёна, его заплетающиеся ноги, когда в коридоре он пытается скинуть обувь, не расстёгивая молний. Он просто нервно трясёт ногами в воздухе, давит пятки сапог и смеётся себе под нос, заходясь нетрезвым бредом в голове. Этот бред невесомый, приятный, что ли, в отличии от стандартных килограммовых мыслей, которые черепушку к земле тянут. Мол, отлежись, отмолись — подумай уже наконец, в каком ты дерьме не первый день ползаешь. Но Тэхён не думает — отвык уже усложнять. Сложности ведь, как оказалось, никто не любит, их даже на слух единицы воспринимают, потому что у каждого свои «сложности», а твои (прости уж, но) лишним грузом идут. С набором возраста эта истинна не становится обидной, а какой-то привычной, что ли. Да, привыкаешь молчать, перемалывать внутри себя терпкий кофе проблем и потом заваривать его под аккомпанемент своих же слёз непролитых. Первое время тяжко пьётся, а потом всю горечь залпом поглощаешь, ещё и улыбаешься при этом так дико, будто бы заставили, но знать об этом никто не должен, конечно же.
Расправившись с сапогами, Тэхён проскальзывает в гостиную, сбрасывает на диван пальто, а краем глаза наблюдает, как Чонгук раскладывает продукты по полочкам холодильника. Видимо, Юнги оставил. О таких мелочах только он заботится. Дизайнерская одежда липнет к телу холодным атласом, и Тэ её как можно более аккуратно снимает, кусая губу, когда мелкие пуговицы рубашки не хотят слушаться длинных пальцев. Это градус в крови с ним злую шутку играет или всё-таки дизайнер недостарался? У них частенько возникают конфликты с заклёпками-бантиками. Красиво — да, а вот с удобством проблемки. В итоге Тэхён остаётся полностью голым, стоящим на штанах с выглаженной стрелкой и тяжёлым ремнём, ну, и бельё ещё рядышком валяется. Он устало прячет лицо в ладонях на несколько секунд, чувствует, как на них отпечатывается броский макияж, и негромко вздыхает.
По спине бежит волна мурашек (на перегонки), заставляет еле заметно вздрогнуть — это Чонгук смотрит на его родинку под лопаткой. Конечно смотрит, всегда смотрит — тихо и самозабвенно. Тэхён любит ловить его на этом: оборачивается через плечо, и впяливается своими карамельными в чужие беспросветные, с застывшей усмешкой на губах. А Чонгук и не скрывается. Он поудобнее садится на высокий стул возле бара и продолжает созерцать. Но не с голодной дымкой в глазах, как у большинства обожателей Тэхёна, а с прохладой успокаивающей, будто летний вечер наступил и тебя нагого своим звёздным небом накрыл. Тэхёну приятно, оттого он смеётся заливисто, отражая голос эхом по квартире. Тот доносится до Чонгука, проникает под перепонку и обосновывается там капитально.
Для твоего смеха мои уши — дом. Хотелось бы, конечно, чтобы родной.
Тэ будто мысли читает: моргает, резко прерывая гляделки, и наклоняется пониже (специально), к сумке, упавшей около дивана. Какой ещё дом, какой родной?! Его фигура в полумраке отбрасывает тень — правильную, резную, словно на заказ выполненную (не для Чонгука — тому просто бы денег на такую роскошь не хватило). И Тэхён прекрасно знает, насколько он красив, ухожен, без единого лишнего волоска и шрамика на теле. Поэтому усмешка не покидает его раскрашенных блеском губ, когда он медленно проходит мимо Чонгука, подхватывая пальцем каплю вина с бедра, что так ловко пролилась мимо рта и скользнула вниз по бронзовой коже.
Тэхён вроде бы манит, ловко сверкая глазами, а на деле обманывает, прячется в тёмном коридоре и шуме включённой воды, оставляя демона в плачевном одиночестве. Чонгук уже знает его вкус наизусть. Сидит у бара, молчит, а под сердцем чувствует, как наступает осень. Холодит, моросит. Гложет любовь-заложница и тоска-захватчица — стучит, кровоточит, царапается, даже плакать хочется, а не плачется. Чонгук только и может брови ломать и кривить губу в поверхностной улыбке. Он, вообще-то, привык рубить с плеча, держаться курса поставленной цели, но уже почему-то кажется, что всё растеряно и упущено. Будто Тэхён испарился, исчез, дышит горячим воздухом не на ухо, а далеко в стороне. И сколько бы Чонгук ни тыкался лбом в людей, сколько бы его ни плющило от прозрений, а толку никакого — между демоном и человеком всё до боли ровно. Гук, конечно, до сих пор мечется, что пот выступает бусиной у кромки волос, воюет со всякими мыслями и голодом духовным, а никак мальчишку за руку схватить не может. Тэхён отдаляется, бежит вперёд, забывая оглянуться и проверить, есть ли кто рядышком.
Рядышком всегда Чонгук стоит: по левую сторону, овеянный тьмой и полыхающими огоньками Ада. Спутник из разряда: светит, да не греет. И разве Тэхёну оно надо? Он теперь иначе моргает, по-другому дышит, изменчиво отбивает ритм походки. Вырос, возмужал, перерос остатки ребёнка и вовсю наслаждается хвалёной жизнью взрослого. Дрянь редкостная, конечно, но перемотать назад уже нельзя. Поэтому приходится запивать горечь вином, закашливаться и раскладывать руки по бортикам ванной, пытаясь расслабиться. Возможно даже утонуть.
Макияж окончательно испорчен: тушь потекла штрих-кодом по щекам, тени вместе с брызгами канули в нагретую воду, а липкая помада осталась на горлышке бутылки. Тэхён ту некрепко держит, свесив за пределы ванной, подальше от тёплой влаги. Совсем скоро добьёт (ну, допьёт), прикончит, а там уже можно и за что покрепче браться. Сегодня хочется не просто выпить, а ужраться и откупиться парочкой благодарностей под фотографиями с прошедшего показа. Тэхён был бесспорно хорош, даже проблем на свой зад не сыскал, но удовлетворения почему-то всё равно не чувствует, ещё и в желудке неприятно ноет — это вовсе не с голоду. Хочется немного погрустить и возможно поплакаться в чьё-то стойкое к слезам плечо — высказаться, а не залить слова градусом, как и всегда. Любой сундук хочет быть со временем открытым, даже тот, который, казалось бы, ещё век простоит нетронутым, с ржавой ручкой и замком. Тэ — самый-самый ржавый, поросший плесенью, ставший домом для головных тараканов такой сундук. Для них там полно мусора, крошек всяких и отравы, намешанной из разных чувств высших сортов. И вот он, молчаливый, ветхий, прилип к бортику ванной, неудобно согнув спину — той уже всё равно ничего не поможет (Киму тоже) — слушает крадущуюся тишину. Он уже здесь не один.
Тэхён смахивает со лба влажные волосы, от них несёт лаком, а глазками уставляется на фигуру, неожиданно возникшую в дверном проёме. Чонгук любит подкрадываться, словно кот, и притворяться пейзажем, бесплатно наблюдать за самым дорогим. Тэхён привык и нисколько не злится. Его, наоборот, такие ситуации забавляют. Он ведь давно Чонгуку хочет принадлежать, полноценно, узаконено, а не так — воровато, редкими взглядами исподлобья. Да только демону это, кажется, не сдалось, иначе бы не стал он молчать столько лет. Не стал бы, верно?
Тэхён мотает в воздухе бутылкой — взгляда с Чонгука не сводит — и, улыбнувшись, со всей дури — со всей злости — бросает её прямиком в демона. — Лови, — кричит, начиная тихонечко посмеиваться. И больше всё это походит на истерику, нежели обыкновенную игру. Чонгук без усилий подхватывает вино, даже не удостоив его внимания — просто держит в руке, а Тэхёна держит на мушке, под прицелом темноты. Стекло тёплое и опустевшее. Демон холодный и полный дребезга, желания прокричать в лицо парнишки парочку давно загнивших в сердце слов. Но нет — он привычно вымучено молчит, слушает чужие смешки и, не выдержав, кидает бутылку назад (тоже со злости), прямиком в лицо её опустошителя.
— Лови, — без энтузиазма шепчет Чонгук, наблюдая, как глаза Тэхёна увеличиваются от испуга. Он ведь привык избегать платы за свои дела, а теперь не знает куда от острого стекла спрятаться, как бы не остаться обладателем шрама на пол лица.
Но бутылка разочарованно застывает в воздухе, в паре сантиметров от чужой мордашки, и перевернувшись кверху дном, отдаёт последнюю каплю пряного градуса. Та падает на нос Тэхёна — на очаровательную родинку, — и стекает под ключицу, прочерчивая розоватую дорожку. Тэ быстро промаргивается и сфокусировав взгляд на опустевшем дверном проёме, специально громко смеётся, хотя ни черта ему не смешно. Бутылка по приказу демонической руки, аккуратно приземляется на плитку ванной. Тэ ныряет под воду, посильнее зажимая рот рукой, а Чонгук, не досмотревши шоу, обрушивается на кровать в своей комнате скальпом. Отдыхать (подыхать).
Сколько же лет эти взаимные страдания должны продолжаться? Пока смерть не разлучит нас? Ага, конечно, «нас». Ещё бы отыскать это местоимение в отношениях двух настоящих дураков, где «мы», кажется, никогда уже не случится. Чонгук не понимает, что такого произошло, но в один из дней Тэхён перестал ему улыбаться, как улыбался раньше — тягуче естественно, нежно. Теперь каждая дуга губ выходит у него с недосказанными сожалениями, печалью, которая осела пылью в карих глазах. Потому у Чонгука язык не заплетается плести дифирамбы о любви. Он — трус, если Вы ещё не поняли. И не в смысле боязни проигрыша, а страха растерять остатки того, что и так безвозвратно падает в никуда. Тэхёну двадцать пять, а груз на плечах будто бы в пятьдесят — с морщинами, долгами и брокерами, стучащими в дверь и громко матерящимися на весь подъезд. На каждый вопрос он находит невесомый ответ, мол, всё у меня хорошо и очень даже в порядке, а вообще, не смотри на меня своими пустыми глазками, всё равно ничего разглядеть не сумеешь. (А жаль). Чонгук всё равно смотрит, каждый день созерцает выросшего мальчишку, который носится по дому в поисках винтажных очков или же брошенного окурка сигареты (не дай Бог Юнги-хён увидит!).
Чонгук полностью, окончательно и бесповоротно принял гадкую любовь вместе с более гладким сердцем, и теперь соседствует с ними, иногда перебрасываясь нелепыми фразочками по типу: «а погода сегодня плохая — точно не для признаний» или «я купил тёплый плед, но укутать мне в него некого». Ну, такое самое тривиальное. А эти «соседи» — то бишь любовь да сердце — всегда смеются над неуклюжим демоном — его смехом смеются, — и говорят, что Чонгук совсем несносен. Тут даже спорить не обязательно. Он в курсе. Но ничего с собой поделать не может. Все эти книги, фильмы, истории из первых уст и сериалы — такая херня, знаете. Вроде бы и должно помочь, а получается плацебо, да ещё и самое мерзкое. В мире не хватит примеров слов любви, дабы её передать. Да и что вообще такое эти Ваши «слова»?
Слова — это перевод, это всего лишь плохой перевод с оригинала. Всё происходит на языке, которого нет, на уровне чувств. И вот те несуществующие слова — настоящие. Чонгук их бережно хранит не первый день, протирает от пыли и обещает, что обязательно донесёт весь смысл, по крайней мере постарается. Ему, конечно, далеко до совершенного оратора, даже до обыкновенного добросердечного собеседника не дорос, а всё равно из игры не выходит, о чём-то там думает, старается и даже не боится нарушать правила. Но ведь уже прошли годы, а Чонгук так и не смог признаться Тэхёну! Всё глазеет, высматривает, слушает и приглаживает сухие от частого покраса волосы — если их обладатель сегодня не кусается, — но говорить о чувствах всё также не решается. Хотя вояка известный! Этот грешок многих сломил-убил, а после появления Тэхёна прямо весь металл растерял, и теперь боится своей корявой речью спугнуть.
Да и Тэхён явно не пышет желанием услышать от демона начертаний о любви. Ему только интрижки приправленные бокалами алкоголя нравятся. Дорогой Гуки пролетает мимо. Хотя вроде бы и живёт рядом с Тэхёном, пьёт из одной кружки, сидит в общей гостиной (напротив своей сердечной проблемы), а всё равно ощущает себя слегка лишним в этом царстве минимализма. Будто бы навязанным. И пускай Тэ никогда не просил его исчезнуть, но он также никогда не просил демона остаться. Занял некий нейтралитет. Чонгук привык к такому раскладу, привык к волнениям в груди и печали, заплывшей на радужку глаза, поэтому предпочёл стать молчаливым до своих чувств. Ведь лучше остаться рядом с Тэхёном и продырявленным сердцем, нежели с этим сердцем быть вычеркнутым из мира мальчишки. И не то чтобы демону такое нравилось, но он — отрекаясь от эгоизма, гордости и самолюбия — возвёл на престол лик Тэхёна, решая больше беспокоиться о нём, нежели о себе.
Возможно, это глупо, но на данный момент кажется более правильно, более влю-блён-но.
И совсем неважно, что Тэхён чувствует тоже самое, разгребает кавардак в одиночку, пытаясь сохранять холодность лица и незаинтересованность сердца. А оно, дрянь, так и норовит оторваться от капилляров и упасть под ноги Чонгука, мол, забирай — всё равно давно твоё. А мне чужого не надобно. Тэхён уже успел свыкнуться со своей тотальной нелюбовью и тоской по её обратной стороне — любви, очевидно, — что за годы какого-то детского ожидания, чуда, разочаровавшись, распадается на атомы, элементы, становясь чистой мелодией траура. Он порой ощущает себя безруким, наблюдая, как Чонгук в тишине листает новенький каталог с обложкой, на которой скандальная модель сидит без верха, в одних брюках и подмигивает фотографу (покупателю — тебе, Чонгук). Тэхёну хочется подойти, что-нибудь сказать, даже очень глупое, и как раньше улыбнуться. Да только не получается. Притворства остались лишь капли, алкоголь всё меньше помогает его восполнять, сигареты не проталкивают комки недосказанности в глотке, а паника обожания демона нарастает от встречи к встрече. Вцепиться бы в тебя и больше никогда не отпускать.
Но Тэхён не может. Уже ведь было сказано, что он чувствует, будто живёт без рук. А если хорошенько приглядеться, то и без ног, языка, рта, попытки добежать до Чонгука и ухватить его за руку бледную, не раз спасавшую от сквозняков. Спасибо, спасибо, а Тэхён ещё в самом начале знал, что уже не к кому такой печали испытывать не будет, такой немоты, усталости, усмешки. Можно вырасти из свитера, кроссовок, детской кроватки, но с любовью дело посерьёзнее обстоит. Если уж столько лет она под рёбрами теплится, то ожидать её чудесного переезда не следует. Слишком просто. Она ещё сполна намучает, пронзит ледяным лучом света, что ничего в этом мире не захочется — ни Рая, ни Ада. Только тебя, Чонгук.
И, если бы у Тэхёна получилось загасить свою необъятную гордость, ощущение собственной ненужности, то он давненько бы уже всё рассказал. О том, как плохо дышится без примесей подземелий в воздухе, или как тяжело поутру не обнаруживать темноты глаз на кухне, с чашкой, нет, двумя чашками горького кофе, который Тэ терпеть не может, но всегда пьёт и даже «спасибо» говорит порой. И это не только за ароматный кофе, конечно.
А за то, что Чонгук никогда не осуждает его фанатичную привязанность к мороженому или блёклой красной помаде, которую частенько Тэхёну мажут на фотосессии, дабы подчеркнуть что-то там (это неважно совсем); Чонгука можно любить хотя бы за то, что он, несмотря на погоду, день или обвалившийся фондовый рынок готов быть рядышком с Тэхёном, молчаливо отбывать поставленный контрактом срок в сторонке (лишь бы он только никогда не заканчивался); или его можно обожать за неприкрытую заботу, какую он бесстыдно кажет, когда застегивает Тэхёну пуговицы рубашки, вяжет галстук и прицокивает, мол, совсем ты как маленький, ленивый ребёнок.
Но Тэхёну хватает поводов и для подруги ненависти, дичайшего разочарования, какое размазывает в ночи по кровати (как масло по чёрствому хлебу), и все язвы наружу выбивает, чтобы болели, гнили. Начнём с того, что Чонгук до сих пор бегает по клубам, порой не ночует дома, а под утро приходит молчаливым, замученным нечто. Трезвым, без последствий страстной ночи с кем-то. Это, конечно, даёт послабление узлов в животе, да только окончательно их не развязывает. Наверное, поэтому Тэхён тоже пристрастился к барам. Баш на баш?
Он хорошо помнит, как впервые увидел Чонгука за длинной барной стойкой в окружении миловидного паренька, чертящего свои карты на коже демона поцелуями. Тогда ещё Наён рядом была, пищала на ухо и тянула к танцполу. Там же, среди толпы пьяных людей, громких разговоров и неоднозначных гляделок со знакомой спиной, Тэхён расстался со своей девушкой. Первые и последние его отношения. Наён была вся в слезах, била ему в грудь рукой, стараясь растормошить и наконец-то сказать: «да что ты, я же пошутил». Но всё тщетно. Тэ не сводил глаз с Чонгука, вливающего в себя алкоголь и принимающего касания незнакомца с безумно доброй улыбкой. Словно соскучился. Это нехило било под дых и кардинально меняло видение всего. В Тэхёне поселился скепсис к чувствам окружающих, он пропитался ртутью, которой брызгает в навязчивых обожателей, а к демону со своей любовью уже не подходит. Больше из-за обиды лютой (детской), и чуть-чуть из-за страха быть отвергнутым. Просто Тэхён не переживёт такого, гордость не позволит.
Поэтому они продолжают хоронить свои искрящиеся сердца, селить неуют по углам и играть в притворщиков, когда Чонгук не в силах оторвать своего взгляда от Тэхёна, а тот, в свою очередь, не успевает закусывать язык, лишь бы про все свои тревоги и обиды не рассказать.
Моя первая обида — я люблю тебя; моя последняя тревога — ты не любишь меня.
И всё это глупая, выдуманная ложь. Но, увы, никто этого не узнает, пока игра в молчанку будет продолжать своё действие. Казалось, тут же просто нужно выбрать проигравшего — кто первым истину скажет. А победитель обязательно должен её принять, ведь его истина абсолютно такая же. Но, увы, мы имеем дело с демоном, который плохо понимает людские правила, и человеком, что эти правила знает наизусть, но специально игнорирует, находясь под властью Гордыни, алкогольной завесы и вспышки фотокамеры.
И да, всё-таки правильно поговаривают: кто не влюблён — всемогущ.
Часть тринадцатая: К чему мы пришли.
