VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Проходит не больше пятнадцати минут, как Тэхён на всех парах выносится из здания и, приспустив на нос очки, загнанно оглядывается по сторонам. Никого нет. Хотя должна быть как минимум толпа папарацци — да, они со всех дверей и окон дежурят, — а как максимум компания его друзей. Он ведь может их так называть? (Но на языке упрямо вертится «семья».) Тэхён хмыкает, поправляет сумку на плече и спрыгивает на ступеньку ниже, сразу же чувствуя, как проходит сквозь некий барьер. Пейзаж обратной стороны Плазы не меняется, но при этом перед парнем возникает новая крохотная деталь в виде Астон Мартин и кучки суетящихся около нее жителей дальнего берега.       Всё у них как всегда: Юнги и Чонгук громко спорят о чём-то, бросаясь колкостями в лица друг друга, а Хосок тихонечко слушает, не желая заодно огрести. И в любой другой день Тэхён бы обязательно их разнял и провёл воспитательную беседу, мол, пацаны, давайте песочницу и игрушки делить поровну, а кулаки оставлять при себе. Но не сейчас. Сейчас другое настроение — игривое. Хочется улыбаться, порхать: ухватиться за чужие плечи со спины, и засмеяться испуганному бедолаге на ухо, что Тэхён, собственно, и делает. Он с разбегу налетает на Чонгука, вешается на него, словно на не сдвигаемый столб, попутно блистая своей счастливой улыбкой. Правда, демон совсем не пугается: быстро подхватывает Тэ за ноги, позволяя ему обосноваться на собственной спине, будто бы всю жизнь только этого и ждал.       — Боже, Тэхён, я тебя без юбки и не узнал, — шутит Хосок, по-доброму наблюдая за мальчишкой, — ты был чертовски хорош, знаешь об этом? — безусловно, знает, оттого за километр пышет счастьем, плотнее и плотнее прижимаясь к Чонгуку.       — У меня, конечно, есть пара вопросов к тому огромному разрезу, — усмехается Юнги, пуская намёк, который сразу все поняли, а оттого ухмыльнулись, — но лучше тебя, Тэхён, на этом показе я так никого и не встретил. Революция стала твоим синонимом.       И Тэхёну так ужасно приятно от всех этих слов. Никакие комплименты директора, восторженные всплески дизайнеров или благодарности глав дома моды не смогут затмить, казалось бы, обыкновенные речи Хосока или Юнги. Эти двое такие бесценные, серьёзно. Тэ ведь прекрасно знает, насколько сложно вызвать эффект «вау» у мёртвых. Ну, относительно мёртвых. Они же столько повидали за бесконечность лет, столько извержений вулканов и падений звёзд пережили, что теперь на любые выкиды человечества смотрят с нескрываемым похуизмом. А Тэхён вот смог получить от них горстку приятных слов, что по сердцу жидким золотом проходятся. И это оказывается слаще, чем тот разбитый ликёр.       Ещё бы Чонгук что-нибудь сказал, а не тихонечко улыбался, крепко сжимая чужие лодыжки — цены бы этому дню не было. А то из него всё вечно клещами приходится вытаскивать, потому весь сок пропадает. Тэхён ведь видел, как демон на него смотрел — пронзительно, будто бы душу сейчас заберёт и спрячет в кармашек, мол, моё и даже не смейте трогать. Тэ бы за просто так отдал, без подписей, бумажек и возврата. Только Чонгук не проявляет интереса — видимо, неугодны ему такие, почище нравятся. Да и пускай! Только рядом будь и так же крепче держи, иначе я упаду. Не только со спины на асфальт, а вообще. Отобью колени, кожу, кости, и останусь мешком с мясом погибать в стороне.       — Так, а почему здесь никого нет кроме нас? — Тэхён вытягивает шею, наблюдая, как за углом скачут репортёры, пытаясь взять интервью у выходящих с главного входа моделей. Среди них, кажется, идёт Сокджин, но спрашивают его совсем не про украшенное золотом пальто или высоту собственного каблука, а про Тэхёна, отчего Джин наигранно тянет уголки губ вверх, пытаясь не дрогнуть мускулом обиды. Ему тоже хочется, чтобы центр внимания сместился в его сторону хоть на миллиметр. Но сегодня Тэ без сожалений отбирает все заголовки и обложки.       — Чонгук попросил меня напустить облаков тишины, — умно распинается Юнги, сразу же пытаясь подробно объяснить, насколько он классный хён, постарался ради Тэхёна, использовал крошки своих сил, и теперь они могут спокойно отправиться домой. Но парень его будто бы не слышит, у него теперь в мыслях лишь одно: «Чонгук попросил».       Ах, ты правда просил?!       Тэхён усиливает хватку на шее Чонгука, невзначай прижимаясь щекой к его слегка прохладной щеке. Демон заметно напрягается, но от касаний не прячется, даже, кажется, специально под них подставляется, напрашивается. Тэ до покалывания на кончиках пальцев приятно слышать, что Гук за него просил — получается, заботился. Это слегка глупо, но вместе с тем головокружительно. Не признание в любви, конечно, но неплохой огонь для поджога сотни фейерверков человеческой души.       И Тэхён чувствует себя больным на голову или просто отчаявшимся, решившим сделать себе подарок. Пока Юнги разглагольствует, а Хосок его внимательно слушает (вау?), Тэ аккуратно, практически невесомо проводит кончиком носа по острым скулам Чонгука — на пробу, — исследует очаровательной родинкой чужие созвездия и мимолётно касается их губами, слегка сухими от осенних ветров. А потом Тэхён прячется за спиной своего же преследователя, утыкается лбом в копну тёмных волос вновь подстриженных, опять слегка кудрявых. И ему даже начинает казаться, что под шеей демона, где-то у челюсти, заходится пульс — хах, такие чудесные сказки. Вероятно, это его собственный настолько бешено скачет, что плавно передаётся близкому телу. Неловкость натягивается струной, хотя, Боже, Тэхён уже столько раз целовался и трахался, а тут какой-то одномоментный чмок и дрожь в коленках ощущается. (Ох, Чонгук, как же хорошо, что ты меня так крепко держишь.)       Хотя, если бы Тэ знал, насколько хлипким сейчас себя ощущает демон, то не стал бы ему доверять. Он словно ветхая избушка — секунда, незаметное дуновение и полетит окнами (глазами, а то есть лицом) на землю. И пускай парнишка уверяет себя, что Чонгук ничегошеньки не понял и не заметил — он всё-таки многоуровневый мудак, куда уж ему, — но, на самом деле, тот еле силы находит, чтобы не поставить Тэхёна на землю и не украсть у того настоящий поцелуй. А почему терпит-то, собственно? Ну, он же мудак, хах. И да, слегка глупый: уверяет себя, что это (чувственное) касание губ было лишь случайным или ему даже почудилось. Ничего нового, в общем. У Чонгука всегда отыскивается повод ударить по тормозам.       — Давайте уже поедем домой, — стонет Хосок в завершение демагогий Юнги. Он тут ради двух придурков терпел и, как оказалось, опять зазря. Им хоть пламенем в виде сердца размахивай, а всё равно ни черта не поймут.       — Было бы неплохо, — Тэхён выглядывает из-за головы Чонгука, являя всем слегка (!) покрасневшие щёки. Ну, это не считается! Чонгук же просто стоит, как истукан, одноразово кивая головой в подтверждение словам Тэ. Хотя он их практически не услышал, находясь в прострации. Но на всякий случай всё равно согласился. Это же Тэхён сказал!       — Тогда открывай комнату, — командует Хосок и несётся к двери, ожидая, когда Юнги создаст проход прямиком в их квартиру, — машину завтра заберём, — и совсем неважно, что она находится в неположенном месте.       — Но я не могу, — хмурится Мин, — все мои силы были использованы для создания оболочки невидимости, а на перемещение сквозь такие большие расстояния меня уже точно не хватит, — доносит он плохие новости, наблюдая, как довольная улыбка трескается на лице Хосока.       — И что же ты предлагаешь? Астон не вместит четверых, это тебе не микроавтобус, а спорткар, — шипит он, складывая руки на груди. А вообще, слова Хосока звучат как наезд, поэтому Юнги приободряется, готовый вступить в дискуссию хоть сейчас.       — Такси?       — Ты прекрасно знаешь, что я ненавижу такси! — Хосок действительно закипает, а Гордыня превозносит его эго, отчего атмосфера накаляется. Нельзя вести спор Ангелу и конкретно этому демону. Чонгук ещё ладно — он на Юнги с войной не пойдёт, потому что не любит проблемы, а ещё ему немного лень. Зато Хосок хоть и ладит с посланником Бога, но нимб отодрать тому готов всегда. Хотя чаще они всё-таки любезны друг с другом.       — Чонгук, а ты не можешь создать проход? — Тэхёну не нравятся тональности чужого диалога, поэтому он пытается быстро спасти ситуацию.       — Только если в Ад, — «хотя и туда мне теперь дорога закрыта», додумывает он. Тэхён хмыкает на ухо Чонгука жаром и укладывается подбородком на его плечо.       Нужно что-то быстро придумать. Тэхён, конечно и сам мог уехать на такси, например, с Юнги, а Хосока с его королевскими замашками посадить в машину Чонгука. Но тогда Тэхёну придётся выйти из облаков невидимости и предстать под сотней объективов, ведь на площадку за зданием никакое такси не подъедет — здесь строго запрещена стоянка, — и Тэхён даже думать не хочет каким образом Чонгук смог тут припарковаться. А вот сиять перед камерами парню сильно-сильно не хочется. Вроде бы и отлично поработал, сорвал громкие аплодисменты и забрал на свой счет килограммы восторга, а хвалиться этим как-то не желается. Сегодня, по крайней мере. Тэхёну бы просто домой попасть и хорошо поужинать вредной пиццей или белковой индейкой, а после упасть в мягкую кровать и отоспаться. Завтра же достаточно серьёзный день — съёмка для статьи про IMG Models, которую опубликуют в журнале Vogue. Это нихуёвая такая ответственность — необходимо выглядеть сногсшибательно! (Поэтому да, сегодня без пиццы.)       — А разве мы не уместимся? — вдруг громко спрашивает Тэхён, разрезая протянувшийся оголённый кабель враждебности между Юнги и Хосоком, — у Астон Мартин достаточно вместительный салон.       — Тэ, там всего два места, — качает головой Чонгук. Тэхён же словно его не слышит: нехотя спрыгивает с чужой широкой спины, и улыбается — недобро улыбается, — с прищуром оглядывая притихших зачинщиков спора небес и подземелий.       — Да, но, — это было очень хитрое и скользкое «но», — если я сяду на колени к Чонгуку, а вы уж как решите, — он машет в воздухе рукой, описывая вокруг Хосока и Юнги невидимый круг, — то мы спокойно уместимся.       И да, блять, Тэхён идёт ва-банк. Он собирается взять всё — буквально всё — от этого дня. И ему насрать на возмущённые возгласы Юнги и его явное отторжение этого «прекрасного» во всех смыслах варианта поездки — Тэхён стопроцентно готов рискнуть и переступить тонкую грань человек-демон. Пока он трезвый (Чонгук просто обязан знать об этом и радоваться), необходимо сделать хоть какой-то шаг. Максимально крохотный и вообще больше похожий на похабную шутку, но всё равно шаг. Это как через самого себя переступить и горделиво пойти дальше — пиздец сложно. Тэ всё-таки не проститутка какая-то и он не каждый день предлагает любви всей своей жизни такие авантюры. А Чонгук, кстати, и не особо против. Он ведёт бровью, усмехается дьявольски — чёртова Похоть, — и легко жмёт на кнопку сигнализации автомобиля, приглашает прокатиться.       И только сейчас, отойдя слегка подальше, Тэхён замечает, насколько младший сын Сатаны сегодня красив — великолепен до носков лакированной обуви. На нём надеты чёрные брюки, прямые по всей длине, но при этом не слишком широкие, кожаный жакет — на голое тело (важное замечание) — с длинными рукавами свободного кроя, и ремнём, заменяющим пуговицы, что берет своё начало от обработанных краёв жакета на груди, и огибая спину, застёгивается на талии, цепляя внимание своей крупной пряжкой с двумя буквами CD — Cristian Dior. (Какая, однако, наглость — блистать одеждой от Dior на показе Chanel!) А талия Чонгука, кстати, всегда заслуживала отдельных аплодисментов. Она будто выстругана, имеет идеальный переход, плавный, каким не каждый парень (да что парень — даже девушка) может похвастаться. Тэхён уж точно. Тип фигуры у него слегка не тот, и сколько бы он не упахивался в зале, а талия тоньше не становится. Конечно, от этого баллы красоты не теряются, но, наблюдая за Чонгуком, зависть иногда беззлобно погрызывает бока.       Юнги же и Хосок оделись намного проще — без всяких кожаных выкрутасов. Они отдали предпочтение элегантным костюмам двойкам, с однобортными пиджаками и двумя шлицами, что аккуратно облегают грудь. Дело пахнет Италией, а итальянцы всегда знали толк в красивой жизни.       — Не сяду я к тебе на колени, придурок, — пока Тэхён самозабвенно восхищался внешним видом своих друзей (в особенности Чонгука), Хосок успел усесться в машину, и теперь вовсю дразнит переполненного возмущением Ангела. Юнги явно не в восторге от предложений демона и, кажется, ещё секунда, и он побежит в храм молиться за своё необходимое душевное равновесие. А то оно сейчас трескается к херам.       — Ой, да ладно тебе, Юнги, путешествие на пару минут, — уверяет его Хосок, как можно более расслабленно улыбаясь, — это же ради Тэхёна, — о как замахнул! Знает слабое место Юнги и отлично им пользуется. Не в лучших своих целях, если честно. Наверняка ведь Хосок выкинет что-нибудь этакое. Например, полдороги он будет шутить похабно или вдруг резко и безотлагательно ему приспичит поссать, а терпеть это всё придётся бедолаге небес. Да, не о такой жизни он мечтал… Но.       — Блять, — сквозь зубы произносит Юнги, и быстро доходя до машины, буквально падает на колени Хосока, отчего слышится хруст и приглушённый вопль пострадавшего, — слушай сюда, дорогой, — Ангел (!) приближается к чужому лицу, пронзая любителя адского пламени холодным светом глаз, — если ты хоть пальцем меня тронешь, то, Богом клянусь — я вырву твой член, — он с силой сжимает колено Хосока рукой, — и я не уверен, что тут сработает регенерация великих грехов.       Хосока хватает на испуганное моргание и шустрый кивок, после чего Юнги отворачивается от него, ёрзая на коленках бессовестно долго, и удобно устроившись, вжимается в демона спиной — специально сильно, — что тому приходится дышать запахом шампуня Юнги и незаметно усмехаться. Мазохист? Да нет — просто дурак.       Чонгук, вдоволь насмотревшись на укрощение брата, обходит машину и открывает дверь, одним кивком приглашая Тэхёна в салон. И что интересно, даже притягательно — на его лице уже нет налёта привычной пустоты. Это одна из особенностей демона: он способен очень быстро измениться, практически до неузнаваемости. Всегда кажется, что ради Тэхёна он старается быть уступчивым и понимающим — мягким и добрым. Но стоит слегка на Чонгука надавить, выжать все соки спокойствия, то он быстро превращается в того самого Луксурию, который мажет губы чужой кровью и хищно облизывается. Тэхён в такие моменты даже толком понять не может — страшному ему от резких изменений Чонгука или всё-таки хорошо. Вроде бы и нравятся эти огоньки в темноте адских глаз, но, в тоже время, он прекрасно знает, как сильно о них можно обжечься. Новый шрам — новый орден на избитую грудину.       Но Тэхён уже всё решил: сегодня день отчаянности и грандиозных свершений. Внимание — на трезвую голову! Поэтому он улыбается Чонгуку и следует за ним, прекрасно понимая насколько глубокую яму роет сам себе. Точно могилу. И пока Юнги увлечён подёргиванием нитки на рукаве пиджака Хосока, а сам Хосок занят попыткой урвать шматок воздуха в бескислородном пространстве, организованном Ангелом, Чонгук обосновывается на водительском месте, и с лёгким прищуром наблюдает, как Тэхён, не мешкая даже пары секунд (ну, чисто из общих правил вежливости и приличия) садится к нему на колени. Да ещё не абы как, а лицом к лицу, буквально седлая удивлённого демона — забирая бразды правления его разумом себе. Да, Тэхён полон бесстрашия.       Правда сидеть в таком положении безумно неудобно и тесно, если честно. Салон Астон Мартин действительно не так уж мал, но плох тем, что два посадочных места в нём разделяет широкая панель, через которую ноги точно не протянешь. Тэхён уже сейчас понимает, что скоро его конечности занемеют и сведут с ума неприятными судорогами. Но Чонгуку, кажется, до звезды вообще все эти онемения. Он улыбается Тэхёну в лицо и находится настолько близко, что жжёт своим дыханием чужие губы и родинки. Это очень опасная теснота, в ней, как в кипятке, завариваются две чаинки, что не были созданы для общей композиции ароматного напитка. Наверняка это ошибка.       Зато неплохая и безумно приятная, — думает Тэхён, прижимаясь к груди Чонгука плотнее и укладываясь щекой на его часто вздымающееся плечо. Неужели переживает? Хотя скорее потрясён или даже возбуждён. Без постельного подтекста. Просто взбудоражен непривычной близостью, что всё тело — струна. Или Тэхён всё-таки надумывает и Чонгук всегда был таким собранным, металлическим на ощупь, но даже так — податливым (ради тебя одного)? Такой Чонгук Тэхёну безумно нравится. Хотя не такой тоже безумно нравится. (Несостыковка.) Поэтому он плавится под ароматом его терпких духов, темнотой неосязаемых крыльев, что накрывают, словно вязаный (из нитей Смерти) плед. Ничего запретного между ними не происходит сейчас — просто небольшой шаг за пределы зоны комфорта. Или же, наоборот, шаг внутрь неё?       — Как думаете, а какова вероятность, что мы все умрём? — спрашивает Тэхён, когда мотор машины начинает гудеть. Она, видимо, не ждала стольких гостей. Чонгук тоже не ждал, но не жалуется, а, наоборот, довольствуется, слегка притесняя Тэхёна и ставя ногу на педаль газа. Руками он спокойно окольцовывает парня и сжимает руль, плавно его выкручивая налево. Из-за этого приходится задевать, касаться, трогать-трогать Тэхёна, отчего тот улыбается в прохладную кожу чужого жакета. Хитрец. — Хотя, если мы и умрём сейчас, то все вместе, — вдруг заканчивает мысль он, и, конечно, в тональности его голоса предательски звучит счастье. Разве можно от такого испытывать радость?       — Милый, мы бессмертны, — напоминает Юнги, но ремнём безопасности всё равно щёлкает. И тут, конечно, назревает вопрос: а для чего, собственно?       — Ты всё испортил, — фыркает Тэ, практически сразу получая на ухо тёплую усмешку Чонгука. Он, кстати, бунтарь — не использует ремень безопасности.       И пока Тэхён ломает голову над вопросом, мол, «а почему бы тебе тоже не щёлкнуть, не скрепить нас обоих этой лентой сохранности жизней?», Чонгук пытается усмирить сердце и желание обглодать — обладать душой, которая беспечно елозит на его бёдрах. Стоп, а разве ты уже не обладаешь? Ну, это теоретически. Демону хочется физически. Когда не контракт скрепляет узами две противоположности, а нечто большее. Возможно, похожее на любовь? Или около того. И хотя Чонгук за все годы жизни по соседству с человечеством понял, что любовь чертовски романтизированная вещь, а всё равно меньше о ней грезить не стал. Хотя — грех! То есть не повадно ему о таких низменностях думать. Но он думает, он смелится думать о них долгий срок, какой сидят за убийство (личности безэмоционального монстра) или кражу (его холодного сердца), а потом выходят за пределы прутьев решётки и дышат, дышат. Только уже не то. Лучше оказалось в клетке, но с неправильной любовью в кармане. Она хоть и душит своими оковами — отбирает воздух, — но отчего-то его же и дарит порой без преследования личных целей.       Человеческие чувства вообще сами по себе безумно противоречивые, и потому, наверное, такие притягательные. Это как съесть пересоленный шоколадный торт или надеть свадебный костюм на похороны — ну, что-то не так во всём этом, хотя вроде бы не совсем плохо. Непонятно. Но интересно. По крайней мере, Чонгуку интересно. И сколько бы месяцев подряд он не грыз губы в порыве опробовать солоноватый кусочек десерта, а тело не слушается. Его будто останавливает невидимая рука, хватает за шкирку и тянет назад — в Ад, подальше от любимого человека. Демону только и остаётся вонзаться ногтями в землю, прочерчивая дорожки сопротивления, и ловить лицом крупные булыжники. Аля, тысяча страданий, что помогут предотвратить возвращение домой. Хотя поначалу туда ой, как хотелось, а теперь даже ярмаркой душ в лабиринты подземелий Чонгука не затащишь. Зачем ему сотня чужих, когда под рукой есть родная, приевшаяся, да ещё и дышащая полной грудью — живая? Тэхён всегда побеждает, в любом поединке. Только жаль, что Чонгук ему об этом вслух никак сказать не может — мерзкая рука зажимает рот. И это действительно странно. Сыну хаоса даже Бог не помеха. Казалось бы! А тут раз — и неизвестная ладонь портит все краски. Дикость какая-то.       Астон Мартин наконец-то покидает огромное здание Плазы, что в ночи светится от взрыва вспышек фотокамер. Наверняка уже завтра стоит ждать крупные репортажи, а к пятнице новые обложки глянца. Всё-таки индустрия моды потерпела встряску, хорошую такую, однозначно незабываемую. Для Тэхёна точно, для Чонгука безусловно. Он на остаток своей бесконечной жизни отложит в мыслях образ Тэхёна в «голой» юбке. Эта пошлость дизайнеров выглядела слишком высоко. Демон даже сказал бы, что занебесно, да только Ангел ему за такие речи язык оторвёт. Хотя сейчас он вроде бы притих: наконец-то отодрал злосчастную нитку с манжета пиджака Хосока, но, увы, вместе с пуговичкой, отчего опустил глазки и пробубнил извинения. Будто бы Хосоку не похуй. Он вообще прокрастинирует — откладывает важное дело «всех заебать» на потом, потому что на данный момент занят пересчётом отголосков света в волосах Ангела. (А у тебя всегда было так много лучезарности и тепла? Просто я не замечал. Теперь даже стыдно. Слегка.)       Машина сворачивает на центральную улицу, а по салону внезапно разносится музыка местного радио. Кто-то решил разбавить уютную тишину. Она не была неловкой — это точно, ведь все они знакомы друг с другом двадцать лет (кто-то сотни), тут стеснение по нулям. Хотя нотка глубокой задумчивости присутствует. Мол, а всегда ли ты, Юнги, пользовался жгучим парфюмом? Или как часто ты, Хосок, занимался спортом, раз мышцы на твоих бёдрах так хорошо ощущаются сквозь слои одежды? Или отчего ты, Тэхён, совсем не чураешься возникшей чувственной близости, когда на повороте демон случайно (конечно случайно!) касается губами твоего исколотого серьгой уха и шепчет еле слышно:       — Как тебе шоу?       Волшебно, на самом деле. Тэхён себя таким счастливым уже давно не ощущал. Хотя часы ранее, стоя за дверью кабинки туалета с пластырем в руках и туториалом от дрэг-квин на крышке унитаза, он явно испытывал полную противоположность счастья. Но то вроде как прошло, заменилось на глупую искристость улыбки. Её Тэ адресует Чонгуку, неосознанно усмехаясь жаром в его шею. Сразу можно заметить толпу мурашек и умереть от созерцания недоступного. Получается, лучшей смертью? Ну, да: рядом с владельцем собственного сердца, в опасной близости и совершенном отсутствии ответственности за свои же действия. Хорошо Тэхён устроился.       — Ты мне скажи, — шепчет Тэ, хотя и так прекрасно знает, что музыка скроет его голос под заезженной попсой. О, и это был флирт? Да, секундами ранее. Точно он! Тэхён любитель такого, но с Чонгуком проворачивает впервые, оттого слегка волнуется, закручивая пальцы на его загривке в узлы. Буквально. Это настолько он «слегка волнуется», что даже волосы Гука (и без того чуть вьющиеся) начинают заворачиваться в кудряшки — стружки молодого дерева.       — Я не видел никого лучше тебя, — пронзает слух Чонгук, — никогда.       М, последнее было слишком вкусным, таким солёным, что даже лишним.       Услышав это, Тэхён расслабляется. Внезапно. И в плохом смысле. Радость или счастье — они держат в напряжении, не отпускают из момента наслаждения. А вот наступившее после этого расслабление походит на сухую корку хлеба, застрявшую в горле. Но Тэхён не кашляет, он просто как-то горько усмехается и затевает новую игру в молчанку, желая выйти из неё сегодня первым.       А, казалось бы, отчего же? Ну, раны что-то заболели. Понимаете? Хотя вроде как давно зажили и превратились в шрамы. Тогда это уже фантомные боли, получается. Будто руку оторвало — ту самую, что крепко держится за чужой загривок, греется, — но Тэхён её хорошо чувствует, оттого морщится и скрипит зубами. Не хочется думать и ощущать то, чего давно нет и, возможно, даже не было. О, возможно, речь идёт и не про конечности вовсе, а любовь? Да — будем честнее друг с другом.       Тэхён ненароком задумывается, что неплохо было бы хоронить любовь, как человека. Рыть для неё глубокие могилы, под два метра ростом, широкие, словно вместе с гробом в яму попытаются затолкать ещё парочку ящиков с вином, сыром, цветами и книгами. Ну, или что там ещё обожала твоя любовь? Моя? — вдруг задумывается Тэ, — она симпатизировала странным фильмам, где преобладают хэппи-энды, утопающим в рассветных лучах облакам, и солнцу, которое опускается за горизонт, словно в стакан с терпким сиропом, а тебя оставляет на берегу. Такое в гроб не поместится, увы. (Прости, Чонгук.)       И, да, про похороны — они точно были бы помпезными. С корзинами цветов, бледными лицами и росчерками слёз на них. Главный скорбящий, то бишь глупый влюблённый, обязательно бы громче всех рыдал, сбивал колени в кровь о холодный могильный мрамор и умолял остаться — стать взаимностью. Но нет, земля засыпает гроб, глубокую полупустую яму, ставя жирную точку в несостоявшихся чувствах. Тэхён бы ещё поплакал пару дней, недель или даже месяцев. Но не больше! Это уже неприлично. А после бы лишь с лёгкой улыбкой вспоминал свою горькую любовь, иногда притаскивая на её могилу цветы. Ликорисы. И через десяток лет он бы вовсе про неё забыл, позволяя сорнякам обнять мраморную одинокую плиту и даже проломить ту местами. Неплохой конец — с горчинкой на кончике языка. Жалко только, что он не может стать реальностью. В ней ведь могилы роют для мёртвых тел, не для эфемерных чувств. Опять же — увы.       И это такие глупые мысли, Боже, всё это так глупо и бессмысленно! Зачем Тэхён только начал игру? Зачем решил ознаменовать сегодняшний день датой восстания против… А против чего, собственно? Точно не Чонгука. Он к нему, наоборот, намертво приклеился, обляпал ласковым словом, и теперь сидит, сдерживает рвотные позывы от мерзости самого себя. То есть бунт всё-таки направлен против отражения? Пикет самоненависти под прикрытием рвущейся наружу любви. И чего же Тэхён добился от этого всего? Он будто бы искупался в краткосрочном счастье, захлебнулся пару раз (чуть не утонул), а теперь — через пару дорожных поворотов, — ему предстоит выйти на сушу лишь с каплями этого самого счастья на кончиках волос. Те вскоре высохнут на беспощадном солнце правды.       А правда в том, что Тэхён любит Чонгука голодной любовью, а тот его не. И Тэхён спешит сообщить — он демону никогда не признается, а значит никогда не получит отказ. Это удобно, как жёсткая кровать со стальными пружинами, готовыми проскочить через твою грудину. Вероятность летального исхода слишком велика, но зато можно выспаться. Звучит полоумно, бесспорно. Но Тэхён хоть как-то старается отыскать плюсы в получившемся уравнении иррациональности. Иначе с одними минусами можно в ноль уйти, и даже ниже. Но это уже высшая математика.       — О, нет! — горько наигранно стонет Тэхён, из-за чего Чонгук ведёт плечом, стараясь поднять с него голову парня и встретиться с застоявшейся карамелью глаз. Но Тэ упрямо прячется, с силой цепляется за шею Чонгука, обнимает, поглубже вдыхая и промедление выдыхая. — Это просто кошмар! — получается несносно, плачевно. И, кажется, Хосок и Юнги (даже блядское радио) не верят в испуганный тон на слове «кошмар». — Чонгук, останови машину где-нибудь, — далось тяжело, будто язык заржавел от густой слюны и теперь не слушается.       — Что такое? — с явной тревогой спрашивает Гук, сворачивая к ближайшему закрытому торговому центру. Тэхён на его коленях елозит, и наконец-то (нехотя) отодвигается от демона, расширяя между ними ледяное пространство.       — Мы договорились встретиться со стилистом компании.       — Что? Прямо сейчас? — Чонгук удивлённо хлопает глазами, а диктор радио заливисто смеётся, как с большой шутки, услышанной сквозь километры в одном из дорогих салонов автомобиля. Вот сука!       — Да, сейчас, — кивает Тэ, быстро открывая дверь. «Ну, конечно, нет! Уже ночь, какой стилист?! Над тобой уже динамики надсмехаются!»       Пока Тэхён не услышал в свой адрес сомнений, возмущений и предложений подвезти/подождать/сопроводить и так далее по кругу любезностей, он, намертво вцепившись в плечи Чонгука, пытается встать, умоляя занемевшие ноги не подвести. Те и впрямь ватные, хотя в согнутом состоянии пробыли жалкие минуты. Около пяти? Восьми? Всё равно жалкие. Вообще, всё, что сегодня творил и говорил Тэ — автоматически жалкое. Он жалкий. (Не слишком ли много жалкого на одного человека?)       Чонгук любезно помогает Тэхёну встать и заметно грустнеет, самолично заливая потоком воды расставания огоньки в глазах. Ему было безумно приятно ощущать рядышком с собой тепло, какое в Аду не встретишь. Хотя в мире земном тоже. Оно такое единственное и у Тэхёна. Фирменное, как Chanel, только Ким Тэ. И смотрит Чонгук на этого директора фирмы, главного дизайнера, стилиста, визажиста и, конечно же, модель (всё в одном флаконе) печально, опущено, даже руку тянет, приглаживая складку на плаще. А Тэхён еле держится, дабы не рассыпаться, не упасть на асфальт, как упал бы на могильный мрамор своей мёртвой любви.       — Ты же недолго? — хмурится Юнги, стреляя неприкрытым осуждением. Он видит Тэхёна сквозь слои одежды и кожи, оттого ему становится некомфортно и он сильнее кутается, обнимая себя руками. (Не смотри, пожалуйста, мне горче, чем тебе.)       — Да, мне тут совсем не далеко, — давится улыбкой он. Мне, на самом деле, в никуда. — Бар, где мы должны встретиться через дорогу, поэтому я и вспомнил, — фу, какая некачественная ложь. Но, знаете, хоть что-то! В состоянии паники и разбитости (убитости) Тэ на большее не способен. — Это займёт не больше двух часов, обыкновенный разговор в расслабляющей остановке, ещё и Джин должен подъехать, — перечисляет парень, скорее уверяя себя, нежели Чонгука, который внимательно слушает и медленно стирает складку недоверия со лба. — Провожать не надо, встречать тоже — я вызову такси, — как точку ставит он, и весело помахав руками, брякает дверью иномарки, из-за чего Хосок матерится. Астон Мартин заслужила бо́льшего уважения!       Чонгук машины не жалеет — он полон подозрений: поджимает губы, смотрит через стекло на запрятанного в плащ мальчишку, и вроде бы тянется к ручке, хочет выйти, поэтому Тэхён подрывается с места, не забыв бросить улыбку на прощание. Как бросают бумажку из-под невкусной шоколадки — мимо мусорного бака.       И только когда Тэхён скрывается в одном из неизвестных переулков, он позволяет себе прислониться к грязной стене и съехать по ней на влажный асфальт. Ноги сдали. Они и так еле двигались, отыскивали сил в момент нахлынувшего в кровь адреналина. Тэхён просто обязан был сбежать. Ещё бы пары минут в такой близкой обстановке — неестественно тесной — он бы не выдержал. Игра зашла слишком далеко, брошенный самому себе вызов пересёк все границы и на сегодня этого дерьма достаточно. Вдоволь уже одним воздухом надышались, наобнимались, начувствовались и налюбились. Пора и честь знать! Даже у счастья есть пределы, а у наслаждения тем более. Вкус шоколада ощущается лишь первые пять секунд, а потом тот из долгожданной утренней сладости становится обычным продуктом, незамысловатым, что упадёт в желудок к прочей еде. То есть поначалу Тэхёну его затея, выпад и слово, казались отменными, очаровательными, а по прошествию пары песен радио потускнели, переварились. Произошло пресыщение. От него пришлось бежать на онемевших ногах, с гадостью недосказанностей в глотке и мёртвым поцелуем на губах. Невинным, больше детским, но запомнившимся на всю жизнь, если не вечность. Вечность же больше жизни? Или жизнь есть вечность? Но это вопросы уже к Юнги, а точнее — Библии. (А если в Бога не верите, то станьте им сами.)       Тэхён поднимается с асфальта, когда начинает чувствовать силу в ногах. У него нет никаких планов, на самом деле. Дизайнер его, очевидно, не ждёт, Джин наверняка уже лёг спать или до сих пор валяется в тёплой ванной, а Тэхён вот шляется по незнакомым переулкам, цепляя радаром бывалого алкоголика ближайший бар. Самый обычный, без селебрити и завышенных цен на виски, где посетители не смотрят на городские таблоиды и уж тем более не покупают глянцевые журналы. У заведения даже вывески нет, а потрёпанная частыми буйными выходками пьяниц дверь скрипит — то что нужно.       Тэхён заходит внутрь, оглядывается, обнаружив помимо себя ещё двух мужиков в конце зала, звенящих стаканами пива, и женщину средних лет с огромным кольцом на пухлом безымянном пальце — она пьёт ром со скрипящим льдом. Тэхён плавно вливается в этот разношёрстный контингент, когда подходит к бару и просит сделать ему слабый коктейль.       — О, и могу ли я закурить? — спрашивает он, хотя и так чувствует, как в помещении воняет дешёвым никотином. Бармен (мужчина средних лет с густыми бровями) удивлённо кивает, и уходит в подсобку, обещая найти самые сочные апельсины. Всё-таки не каждый день встречаются посетители, которые просят продать коктейль вместо бутылки дешёвой водки. Тэ ему кивает, и зажав сигарету между зубов — это личная привычка, — качает головой в такт приглушённой музыке.       Вьётся яблочная струйка дыма — опять тонкие, а на коробке опять написано «женские». Сексизм в мелочах? Тэхён набирает целые лёгкие синтетического дыма и задерживает дыхание. Всё равно от такого не умрёт — просто балуется, — и выдыхает через нос, дразня рецепторы и слизистые. А ведь как хорошо всё начиналось, да? Хотя, нет, начиналось всё херово — открывать показ без нижнего белья не самое лучшее воспоминание. Зато середина оказалась золотой. Вернее, золотом оказался Чонгук. Дурной Чонгук, с его дурным кожаным жакетом и запоминающимся ароматом духов у шеи. Тоже дурным. И вот, окончание дня: Тэ сидит в захудалом баре, мнёт зубами сигарету, скользя пальцами по краям стакана с алкоголем. Практически безградусным, для детей, школьников (по мнению Ким Тэ).       Сердце парня опять ноет, ордена воспалены, а ноги предательски помнят жар чужого тела. Ошибки помнятся противно долго. Особенно, если ты нарочито стараешься их забыть. Или когда специально долго себя ругаешь, ворочаешься в кровати от бессонницы и вдруг, раз — ясный луч, — и мозг выдаёт: «а помнишь, — нихуя я не помню, но, если и помню, то не хочу, — как ты облажался тогда и сошёл с ума, покраснел и спрятался под веки, сбе-жал. Помнишь ведь, да?» Да! В такие моменты хочется провалиться под землю. То есть в Ад? Нет, давайте ниже, а то вероятность встретить Чонгука в лабиринте подземелий очень уж велика. Тогда провалиться в неосязаемое пространство и умереть от недостатка кислорода. Забыть всё. Хочется-хочется, да перехочется. Поэтому Тэхёну остаётся лишь прятаться за стаканом, дымить и ждать истечения пары часов, когда самому себе найдутся оправдания, силы добраться до полного минимализма дома, встретиться с очаровательной темнотой.       Но действительно ли был сегодняшний вечер ошибкой?       Ты мне скажи.

Часть шестнадцатая: Наш неизменный статус: «всё сложно».