VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Этот спонтанный поцелуй они не обсуждают ни через сутки, ни через неделю. На утро, когда Чонгук окончательно восстановил руку, он отмыл всю кухню от крови, выветрил запах подземелий и даже приготовил завтрак. Спать не хотелось совсем. По организму шмалял адреналин, и он, словно бесконечный катализатор энергии, заставлял по-дурацки улыбаться и напевать себе под нос песню, услышанную в клубе. И Вы не подумайте: Чонгук прекрасно понимал, что в очередной раз проиграл. Потому, когда Тэхён, еле передвигая ногами, выполз из своей спальни к столу, и как ни в чём не бывало завёл диалог про ноющие от неудобных сапог ноги, демон даже не дёрнулся. Тэ по жизни пьян и, вероятно, совсем не помнит себя вчерашнего. Зато Чонгук помнит (это самое важное!), и то позволяет ему быть капельку счастливее, чем обычно. Даже дождь за окном кажется более радужным, что уже звучит бредово.       Тэхёну этот барабанящий дождь лишь причиняет лишнюю головную боль. Ему и без того хуёво. Аж хочется выйти на трассу и лечь под дорогой спорткар. Изысканная смерть для изысканной модельки. Тэхён ведь теперь в курсе, какие на вкус губы Чонгука. Они как первая попытка самоубийства — запоминается навсегда. И так же замалчивается. Как-то стыдно-неудобно и слишком лично, не для посторонних ушей. Тэ нарочито притворяется глупцом, избегает острых, словно лезвия тем, дабы остаться при рассудке, целом сердце. Он не верит демонам и знает — они не умеют любить. Чонгук вчера над ним подшучивал, подыгрывал пьяному телу, которое уже неоднократно вытворяло всякую ересь. Якобы бессознательно. Хах. Тэхён настоящий актёр в этом плане. Он десяток раз выигрывал себе объятия Чонгука, притворяясь окончательно спившимся и морально уничтоженным. Хотя последнее явно было реальностью.       Тэхён — выдохшаяся кукла, которую бесчисленный год подряд заставляют нарезать километры окружности (ты всегда вернёшься к началу, и оно станет твоим концом), в попытке догнать и даже перегнать идеалы глянцевых обложек. Чонгук, прятавший его под темнотой, всегда подозрительно успокаивал. Тэхёну даже начинало казаться, что в Аду ему будет спокойней, чем в Раю. Если уж тьма парня не пережёвывает, не глотает, то, следовательно, бережёт? А контракт действительно хорошая штука. Правда, он не спасает Тэхёна от ярких воспоминаний поцелуя, тёплых рук Чонгука на его щеках и напряжённых плечах. Всё это очень резко и реалистично, хоть шею себе сворачивай или разбивай голову о ступени. Сотрясение мозга точно спасёт от мыслей. Возможно, навсегда.       И вот с этими проблемами меж извилинами Тэхён ходит целую неделю, добивая себя тревогой перед скорым показом. И, да, его выбрали в качестве ведущей модели для выездного шоу. Вау! Вот это неожиданность! Соджун явно шокирован этой новостью — конечно, безусловно. Это же не он совсем недавно надиктовывал Тэхёну через динамик телефона правила правильного падения. Мол, больше грации и расстройства для хороших фотографий и поражений. С расстройством у Тэхёна всё гладко, всё схвачено — он который день подряд бледным мертвецом ходит, игнорирует Чонгука или же огрызается, хотя очень сильно хочет поинтересоваться, как там его рука. Вроде бы зажила, да? Но он ведь якобы ничего не помнит о том вечере. И это лишь подливает масла в огонь.       Поддерживать ауру профессионального лжеца, когда с каждым днём усиливается тремор рук, а любой страх заедается шоколадом, запивается горячо любимым джином — тяжко. Прости, Хосок, но твои уроки похуизма прямо сейчас жёстко игнорируются. Тэхён изводит себя, запирается в комнате, когда Чонгук предлагает заказать на ужин что-нибудь мясное, и как дурачок расхаживает из одного угла в другой, периодически пытаясь поскользнуться и упасть. Этакая тренировка, которая скоро из парня сделает инвалида. И так уже весь зад в синяках. Хотя синяки на сердечной мышце больнее тысячекратно. На них Чонгук периодически давит. Например, когда воришкой пробирается ночью к Тэхёну в спальню и отгоняет кошмары, кутает в одеяла и оставляет на прикроватной тумбочке ванильное мороженное. То не тает до самого утра. В отличие от Тэхёна.       Он к концу недели становится лужей отчаянья, тоже начинает совершать какие-то дикие порывы заботы в сторону демона: то трезвые объятия предложит, то завитки волос ножницами подровняет, а иной раз даже в совместном просмотре комедии не откажет. Правда, ни разу не смеётся, сидит на диванчике с постным лицом, пождав под себя ноги и там же тревожно засыпает, иногда хмурясь от плохого сна. Наверняка вещего. Чонгук накрывает его своим крылом, а то поглощает все страхи мальчишки, не позволяя темноте царствовать. Вот такая немая помощь. Спасает лучше всякого слова.       У Тэхёна хоть и есть Ангел-хранитель, да только он чаще не в силах совладать с бесятами ночи. Юнги и его продолжающаяся одиночная забастовка против небес до добра не доведёт. Хотя Хосок его в этом плане искренне поддерживает. Он точно затеял какой-то переворот или революцию, отчего постоянно торчит над старыми книжками, нагло спизженными из Ада. Видя состояние Тэхёна, Гордыня предлагает нарисовать огнём подземелий на его коже парочку спасительных символов. Мол, всё сразу пройдёт, ты забудешь о волнении, а все беспокойства отойдут на второй план, размыленный фон. Только Чонгук и близко с такими предложениями к Тэхёну не подпускает — знает, что не каждый человек способен выдержать силу адских знаков на теле. Он и так контрактом повязан, с него достаточно грешностей.       В начале новой суматошной недели Тэхён звонит Ёнджуну и просит не заезжать за ним завтрашним утром, а отправляться сразу на место показа. Сам себе водителем он тоже не собирается быть. Тэ цепляется страхом за руку Чонгука и просит поехать с ним, довести прямо до гримёрной, до скользкого мостика, который в этот судьбоносный день организаторы нарочно сделают сухим. Тэхён впервые чувствует себя таким немощным, даже температуру меряет — вдруг при смерти. Но такой удачи ему Бог, увы, не послал. Даже узнавать у стилистов об образе для показа не хочется, хотя до этого Тэхён всегда выносил им мозги, стараясь идеализировать даже детали, даже неприметное брендовое кольцо на пальце.       Теперь же Тэхён молчит. За несколько часов до выхода он нехотя роется в гардеробной, отыскивает самый обыкновенный свитер крупной вязки и широкие брюки — не пытается выглядеть умопомрачительно, — и накладывает на своё серое лицо более живой тон. Косметикой можно скрыть не только мешки под глазами, прыщики и следы похмелья, а ещё усталость и жизненные ошибки. Тэхён их умело маскирует консилером, ведь знает, что у жилого комплекса просто куча папарацци. Им никак нельзя показывать сколы, иначе продолжат разбирать на кусочки фарфора и под микроскопом отыскивать следы грязи на нём. И ладно когда репортёров мало, но сейчас их неприлично много — даже охрана толком не справляется.       Уже весь Сеул в курсе «удачливости» Тэхёна. Всё-таки не каждую модель смогли допустить к показу, а его в первых рядах взяли. А ещё поговаривают, что даже Джина поначалу вносить в список дефилирующих не хотели. Причины опять же непонятны. Тэ пытался дозвониться до своего надоедливого коллеги, но тот трубки не брал, на сообщения не отвечал, а в соцсетях выкладывал лишь однотипные фотографии из окон своего коттеджа. Видимо, тоже впал в депрессию. Хотя по итогу Джина всё-таки допустили к дефиле, но об этом Тэхён узнал не от него самого, а от главного информатора корейского мира моды — Соджуна. И, на самом деле, Тэхёну очень бы не хотелось, чтобы Сокджин вдруг завязал со своими дурацкими подъёбами. Они порой спасали замученную градусом и тревогами модель. И сейчас, в атмосфере разбитости, были бы очень кстати.       Чонгук сразу же соглашается принять на себя роль шофёра Мазератти. Он Тэхёну практически ни в чём не отказывает — избаловал. Всё, что желаешь, тебе одному и на позолоченном блюдце, будь то хоть Галактика, хоть целая Вселенная. Правда, запросы ограничиваются тихим звоном ключей спорткара и подарком в виде официозного костюма с приталенным, двубортным пиджаком и серебряной нашивкой «Milano» на воротничке. Тот Чонгуку к лицу, даже как-то прибавляет возраста, а щёлкнутые на запястье Ролекс (моделька одолжила поносить) множат дороговизну.       — Дьявол носит Prada, — говорит Тэхён, наблюдая как Чонгук привычно надевает линзы, маскирующие его тёмную, нечеловеческую сущность, — ты знал?       — Дьявол? — хмыкает Гук, сразу же вспоминая отцовские очертания. Ни о каком Prada там и речи быть не может. Сатана оброс густой, всклоченной шерстью, своеобразными гадкими выростами и миллионами глаз, которые точно не знают о брюках и даже обыкновенных пуговицах. Да, внешне грешки отличны от своей родной адской крови. Они ведь созданы по образу людей, дабы удобнее было этих самых людей надламывать. — Не думаю, что ему пойдут такие костюмы, — Тэхён на это лишь посмеивается. Он и не надеялся быть понятым. Чёртов фанат фильмов о мире моды.       — Хотел бы я когда-нибудь его увидеть, — мысли вслух. Чонгук, уловив их суть, замирает, а резинка для волос лопается в его напряжённых руках. Ну, отчего такие печальные разговоры перед самим выходом? Из-за них сразу же хочется погасить лампочку света во всём мире, укрыть в темноте себя и Тэхёна, обмануть неминуемую смерть, переписать все сроки контракта. Мол, да и не было никаких обещаний, поцелуев в лоб (и не только).       — Ещё представится возможность, — кивает Чонгук, с дрогнувшей на губах печальной улыбкой. Не может же он сказать, что только Дьявола Тэхёну и суждено лицезреть.       Таким как он — заключившим контракт с демоном или грехом (что стократно хуже), — суждено вечность томиться в ледяном озере, разлившемся на окраине Преисподней. Там страж — сам Люцифер. Он держит в своих лапах самых страшных грешников, беспристрастно топит их души. Для них не существует воскресений — выходных, — потому что Бог отказал им в любой, даже самой жалкой милости. Тэхёну предстоит провести целую бесконечность в соседях с Брутом и Иудой Искариотом — страшными предателями небес, которые воют страшным плачем каждый день ровно в полдень. Такие своеобразные адские часы.       И Чонгук не в силах противостоять Сатане, не может он ворваться к нему в тронный зал и запросить душу Тэхёна. Здесь любые аргументы не помогут, даже старая печать контракта не спасёт ситуацию. В подземельях всё чётко: круг идёт за кругом, стражники беспрекословно исполняют свои обязанности, а грешники истязаются по определённым правилам каждого этажа. Заключённый мир с Раем не позволит нарушить этот механизм — отец забудет в момент просьбы Луксурии вернуть ему Тэхёна, что он его сын, одна кровь. Тут хоть кулаком в грудь себя бей, хоть иди войной на все миры, а мальчишку, который имел очаровательную привычку оттягивать край футболки демона и звать его уменьшительным «Гуки» — из Преисподней никогда не забрать. Даже свиданий не организовать и уж тем более прогулок с выходом на поверхность. Их будут разделять миллиарды километров: Луксурия правит на втором этаже, а Сатана у самого ядра планеты — к нему никакие лифты не ходят, а тронный зал перед каждым встречным не открывается, будь то хоть сам седьмой грех. Демона и человека ждёт вечная разлука — она обязательная часть страстных мук, которые (Чонгук знает) Тэхёну будет не просто вынести. Он ведь теплолюбивый.       Потому Чонгук включает в машине горячий воздух и выруливает с подземной парковки, стараясь аккуратно объезжать бесстрашных журналистов, выскакивающих на дорогу около жилого комплекса. Тэхён их игнорирует: равнодушно смотрит через тонированное стекло, иногда щурится от скачущих по капоту вспышек, прокручивая на пальце кольцо, подаренное когда-то самому себе. «Папочка» Чон Хосок остался далеко позади, где-то в выпускном классе, когда все парни из школы моделинга шептались о неизвестном Ким Тэхёне и его подозрительном спонсировании. Теперь Тэ стал для себя sugar-daddy и совсем не жалуется.       — Ты же останешься на показ? — только и говорит он. Выходит жалобно. Чонгука даже передёргивает с такого тона Тэхёна. Будто бы всю гордость выкачали, а родинку на кончике носа извлекли скальпелем, как сорняк, или же до мяса прижгли. — Я оставил запрос на одно место в рядах гостей, но оно не самое близкое, — и даже вздыхает. Получается больше расслабленно. Тэхён очень не хочет наткнуться на глаза Чонгука, когда будет показательно падать; но он так же очень хочет видеть его среди шокированных лиц, когда придёт время подняться и продолжить шаг.       — Да, конечно, я останусь, — «навсегда», хотелось бы сказать.       Но Чонгук совсем не умеет врать.       После недолгих маневрирований в сеульских пробках, Мазератти тормозит напротив дворца Кёнбоккун*. По периметру полно охраны и всё так же много папарацци. Хорошо, что им не пробраться сквозь мужчин в чёрных костюмах, что успешно сдерживают бушующих корреспондентов. Это мероприятие действительно важное, оттого закрытое. На него приглашены лишь почитаемые лица мира азиатской моды и парочка знаменитых американских фотографов. Остальным вход строго запрещён. Особенно простым людям, туристам, которые привыкли видеть дворец Кёнбоккун в обличии обычной городской достопримечательности. Хотя не такой уж и обычной.       Кёнбоккун — значит «дворец лучезарного счастья». Очень красивое название, соответствующее великолепию и изысканности построек комплекса. Здешние огромные сооружения достойны императора и являются драгоценным наследием Кореи. Так что Тэхён был больше удивлён не выбором локации для проведения показа, а допущению этого самого показа от лица правительства. Всё-таки дворец уже не первый год реставрируют, ухаживают за его хрупкими стенками целыми группами архитекторов, а тут так просто дают разрешение на дополнительные постройки и позволяют использовать мост в качестве подиума. Дикость. Такая неоправданная жертва настоящего искусства для его жалкой имитации — моделинга.       Тэхён видит, как к машине на всех скоростях бежит Ёнджун — ответственный мальчишка, — а сам вместо того, чтобы выйти из салона, приклеивается к сидению и загнано смотрит на Чонгука. На его уложенные волосы, спрятанные за карамельными линзами глаза и вкусные-вкусные губы (проверено). Сейчас как никогда хочется вновь это проверить. Вцепиться в плечи дьявольского пиджака и притянуть к себе, вдохнуть запредельные ароматы подземелий и нотки приятного мускуса, лёгкого мандарина; рассказать, как же плохо сейчас на сердце, как больно вяжутся узлы в желудке — как же тошно от самого себя, странного и продажного, но так отчаянно жаждущего вершин.       Интересно, а Чонгук бы понял его, не оттолкнул? Тяжелее всего было бы не ощутить спокойствие крыла на собственной спине и восстановившуюся ладонь демона у себя на щеке. Господи, Чонгук, я такой ужасно гордый, ты знал? Мне бы всё первые места и полосы в глянце; мне бы тебя и вечное блаженство, уголок в твоей пустой (ли) груди. Я бы так хорошо смотрелся между руин твоего пустого города — пускай даже мёртвым. Только забери. Тэхён считает секунды, ждёт, когда Ёнджун откроет дверь машины, но взглядом обращён к Чонгуку. В нём на самом дне радужки выведено сияющим неоном совсем негордое «спаси».       — Я припаркую машину и сразу же приду, — Чонгук задувает тревоги, как свечки в церкви, — попроси своего менеджера провести меня через охрану, — он уверенно кладёт руку на ладонь Тэхёна, сжавшую свитер на плече, и гладит, словно продрогшую под дождём кошку. Да, Тэхён тут единственная дрожащая живность. От страха? Уже всего — чувства в кучку.       — Я буду ждать, — кивает ему Тэхён, и лишь успевает ухватиться за чужую ладонь, раскрыть немо рот, дабы сказать нечто важное, как дверь в Мазератти открывается, а её пространство затапливается яркими вспышками. Это чувство походит на морскую волну, внезапно достигшую твоих стоп и насильно уволакивающую на глубины океана. Даже сопротивляться толком не получается. Да и плавает Тэхён, мягко говоря, дерьмово.       Ёнджун под стрессом. Он выкрикивает приветствия и просьбы пройти с ним во дворец, пытаясь заглушить шум и вспышки фотокамер вокруг. Но Тэхён всё равно ничего не слышит — он под водой, на дне океана. Реагирует на всё натянуто, загнанно и, если бы у него была возможность пятиться назад, то он непременно бы это сделал, забился в угол мешком с мясом и просидел сутки. Не хочется, очень не хочется выходить из спокойного салона автомобиля, погружаться в суматоху «грандиозного» (со слов Соджуна) дня. Надо было Тэхёну остаться дома или же пойти в отказ от вершин и первых мест — там же холодно. Понимаете? На горах всегда идёт снег, там замерзают насмерть. И не обязательно от минусовой температуры. Бывает от одиночества.       И когда папарацци уже начинают чувствовать неладное в заминке около Мазератти, Тэхён ощущает обволакивающее тепло на своих плечах. Море выбросило на горячие пески пляжа забитого солью мальчишку. Он боится обернуться, хотя и без того знает, что сейчас служит каркасом, поддержкой, опорой — это руки Чонгука. Они крепко держат Тэхёна, сжимают пальцами грубую вязку свитера, и без преувеличений прижигают. Даже лоб покрывается испариной на считанные секунды, будто бы организм прочувствовал на себе всю невыносимость адского пекла. Метка на лбу вторит общему жару: безболезненно жалит теплом, служит неким напоминанием того, что демон всегда рядышком. Даже когда вокруг ни единой близкой души, сплошные леса или холодные ночные пустыни — Чонгук рядом, вырезан печатью контракта на каждом участке коже и под ней.       Тэхён кивает самому себе — да, он с самого детства был не один. Чонгук, Юнги и Хосок, возможно, были не сильны в воспитании, но хороши в преподавании жизненных уроков. Именно от них Тэ узнал, что смех, сон и надежда — смягчают горечь жизни; что надо заниматься любимым делом, и по возможности ничего не усложнять — это ведь только вопрос выбора; что совсем необязательно месяцами пожирать себя за то, что не сделано, упущено и потрачено впустую — просто нужно решить, что оставшейся жизни как раз хватит на то, чтобы всё успеть, и приняться за дело. Ну, и не стоит забывать, что от большого количества мороженого можно заболеть.       И как же только Тэхёна могло так пригасить? Его Хосок воспитывал другим — убийственно гордым, непрошибаемым, льющим мёд в уши другим и им же оглушающим; Юнги вводил трактаты любви к себе и добра к тем, кто добр к тебе, а остальных можно одним броским взглядом придушить (Ангел дозволяет). Что касается Чонгука, то он буквально подарил Тэхёну жизнь. Без преувеличений. Он не сожрал душу маленького мальчика, а даже больше — спас, наградив некими привилегиями. Тэ ни за что бы от них не отказался. И да, его не ждёт Рай, по нему не тоскуют Ангелы, а в Аду ждут самые страшные муки — пускай. Оно того стоит. Оно стоит бесценных купюр.       Потому Тэхён глубоко вздыхает, и, бросив в Чонгука самой яркой улыбкой, выходит из Мазератти, собираясь затмить своим непримечательным видом всех присутствующих. Демон ему одобрительно кивает в спину, усмехается, представляя насколько высокомерное сейчас лицо состроил Тэхён. Чонгук за него такого сильного — горд. Он сам всё ещё не мастер в утешениях и подбадривании, ведь ранее всегда дарил людям исключительную тьму. Из-под его руки вылетали человеческие крики и слёзы, а счастливых улыбок до Тэхёна он ни разу и не видал. Но Чонгук правда старается, он чувствует себя безумно неуклюжим, но не перестаёт стараться. Медленными шажками, тайными поползновениями стремится добраться до сердца Тэхёна. И не обязательно для того, чтобы завоевать и себе присвоить, а хотя бы отогреть и расселить в капиллярах цветы без шипов — все сорняки выдрать.       Ёнджун мысленно благодарит Богов — хотя надо бы саму Похоть, — и ведёт Тэхёна вперёд, к ожидающим за массивными воротами стилистам. На территории дворца расставлены палатки, повсюду бегает стафф, пока модели нервно оглядывают место для показа, который уже совсем скоро должен начаться. Тэхён слегка опаздывает, поэтому его без очереди отдают в лапы визажистов, вздыхающих над его химической завивкой. Всё-таки он не согласовал с компанией изменение причёски, хотя по контракту был обязан. Из-за этого корди-нуны всеми силами и средствами пытаются уложить табун кудряшек в максимально короткие сроки, а после принимаются за макияж. В этот раз броский, что-то в красно-чёрных тонах и с белоснежной пудрой, которая хотя бы немного, но высветлит медовый оттенок кожи Тэхёна. Ему такое, кстати, очень не нравится. Журналы и без того грешат коррекцией лица моделей, разреза глаз и изменения оттенка кожи, а теперь ещё этой ерундой и на показах заниматься стали. Неужели естественность настолько невкусна?       Ёнджун продолжает носиться около Тэхёна. Он тысячу раз напоминает, как важно сегодня быть на высоте (в ответ на это слышит лишь неоднозначный вздох), а ещё принюхивается, пытаясь различить нотки алкоголя на вороте свитера Тэхёна. Тому этот жест совсем не импонирует, оттого Тэ одаривает парня холодным взглядом, оттого Ёнджун понятливо скрывается, возникая лишь через несколько минут с набором одежды для показа. То оказываются чёрные кюлоты и модернизированное кимоно, которое после всех преобразований больше напоминает обыкновенный плащ, сшитый из плотной ткани и достающий примерно до щиколотки. Ничего необычного. Тэхён даже чувствует себя слегка разочарованным — вроде бы и открывает показ, а по итогу оказывается самой непримечательной моделью. Ну, это если говорить об одежде, а не инциденте, который он постановочно собирается разыграть.       Но стоит только Ёнджуну показать обратную сторону кимоно — его спину, — то мнение Тэхёна переносится к другому полюсу, а глаза округляются от неожиданности. Казалось бы, неприметный халат, прибывший из японской культуры, а обшит золотыми нитями и кучей разноцветных камней (конечно драгоценных), которые, сгруппировавшись, выводят крупное тело, хвост дракона и его голову, голодно ползущую с открытой пастью к вороту одежды. И нашивка действительно огромна. Тэхён боится предположить, сколько месяцев дизайнеры вручную переносили это чудище на ткань. Одни только клыки и когти выглядят на недельную, кропотливую работу без перерывов и выходных, а глаз дракона — что точно с пол ладони Тэхёна будет, — с ровными рядами красных и зелёных камней лишний раз это подтверждает. Да, такие совершенства моды просто обязаны быть выставлены в первых рядах. (И унижены в падении и пыли моста — не забываем).       Когда Тэхёну заканчивают наносить макияж и наконец позволяют заглянуть в зеркало, то он сразу понимает мотивы сегодняшнего показа. Его веки покрыты красными тенями — будто светом от багрового заката, — и подведены длинными стрелками — острыми, как клинки самураев. Япония во всех своих традициях. Правда, странно, что компания решила не лететь в страну восходящего солнца, а просто переместиться на природу Кореи, пытаясь здесь построить свои Камакуру и Муромати*. Тэхён не то чтобы не одобряет, но уже заранее понимает, что люди начнут приравнивать культуру Японии к культуре Кореи. Перепутают родины ханбока и кимоно, из-за чего потом начнётся суматоха на просторах сети. Но зато фотографии должны получиться отличными — это Тэхён понимает, когда, одевшись, покидает павильон стилистов.       У него есть пятнадцать минут, чтобы привыкнуть к длинным рукавам кимоно и одинокой пуговице, продетой в золотую петельку на середине груди — традиционный пояс отчего-то решили не шить. По итогу ви-образный вырез открывает нехилое пространство кожи Тэхёна (её, кстати, тоже успели покрыть слоем пудры), отчего та покрывается мурашками, а сам парень вздрагивает от нахлынувшего потока ветра. Погода заметно портится, а с запада летят дождевые облака. Вообще, будет очень забавно, если скоро начнётся ливень или же гроза — тогда падать будет совсем не стыдно, да и самоненависти поубавится. Именно «само», от других разве что удивление и сожаление можно будет получить.       Принято думать, что если модель упадёт на подиуме, то её отругают или не допустят до следующего шоу, но, обычно, кроме самой модели никто её корить не станет. Падения всегда привлекали много внимания и делали показ более обсуждаемым. Случалось и такое, что девушек и парней благодарили за потерю обуви на подиуме или же обычную запинку о собственную ногу. Правда, радости всё это в глазах Тэхёна не навевает. Осознание того, что не случайность заставит его свалиться на колени, а мечта быть ведущим — грызёт мозг. Всё-таки каждому будет проще перекинуть вину на скользкую поверхность моста, нежели на свой эгоизм, отчасти алчность. Можно, конечно, и про гордыню упомянуть. Хосок обязательно оценил бы стремление Тэхёна, поднял большие пальцы вверх в одобрительном жесте — он фанат такого рода дерьма. Необязательно быть честным, когда дело касается собственных желаний. Сама Гордость так считает — Тэхён сомневается. Но эти сомнения не позволяют ему пойти в отказ. Просто слишком уж хорошо на нём сидит кимоно — грешно другим отдавать.       Тэхён прогуливается по огромной территории дворца Кёнбоккун и прилегающим к нему постройкам. До этого он никогда здесь не бывал, оттого напоминает себе туриста, вздёргивающего брови при виде необычных росписей или картин-ширм, украшающих тронный зал. Кроме Тэхёна в садах около дворца никого не оказывается — видимо, не нашлось такой же отбитой модели, предпочитающей прогулку моральной подготовке в павильонах, — поэтому Тэ позволяет себе без спешки и боязни быть обнаруженным, внимательно разглядывать когтистые изображения драконов повсюду. Таблички говорят, что дракон — традиционный хранитель здешних мест. Это объясняет выбор вышивки на кимоно. Наверняка, все эти связи будут красочно описаны в журналах. Или же там лишь упомянут о грандиозном падении ведущей модели. Хотя, возможно, Тэ утрирует.       Пройдя вперёд — через гущу садов подле дворца — он натыкается на павильон на воде Кёнхверу. Это заставляет Тэхёна ненадолго замереть и хорошенько проморгаться от ощущения того, что где-то похожие виды он встречал. Все эти постройки на воде, тянущиеся мощёные дорожки, высокие колоны и медовый запах цветущего поблизости лотоса — всё дико знакомо. Эффект дежавю или типа того. Но нет же — Тэхён впервые находится на территории дворца Кёнбоккун, да и с ароматами лотоса он точно не знаком. В детстве Тэ читал лишь книжки о мире саванны, смотрел мультики и ухаживал за жуком в гостиной (Чонгук не был способен на большие развлечения для маленького мальчика). Ни о каких туристических походах по достопримечательностям Кореи и речи не шло. Жители дальнего берега огромные антифанаты старины. И Тэхён не знает, с чем это может быть связано.       Но все эти постройки, виднеющийся впереди мост и красные листья осенних деревьев навивают свои воспоминания. Кажется, их печатали в учебниках по истории или показывали в какой-то исторической дораме — Тэхён уже не вспомнит. Он лишь оглядывается по сторонам, запоминает каждую деталь и наклоняется к озеру, шлёпая ладонью по холодной воде. На ней небрежно отражаются колонны дворца и причудливая крыша; от ладони бегут круги и крошечные капли. Начинается дождь. Тэ поднимает глаза к небу, и на его нос приземляется капля, сползает по щеке вместе с нарисованной бледнотой кожи. Кажется, зря старались сегодня визажисты — небо решило заплакать. Тэхён тоже бы хотел.       — Господин Ким, пора! — Ёнджун несётся с другого конца территории, где сейчас собираются гости показа и небезызвестные фотографы. Он спускается к озеру, придерживая над Тэхёном зонт. Тот последний раз касается воды и выпрямляется, кивая. Ему действительно пора.       Когда Тэхён приходит к мосту, то, оказывается, его пятнадцать минут одиночества давно истекли, а он этого заметить не успел, будучи увлечённым разглядыванием глади воды и когтистых драконов под потолком дворца. И пока все модели нервно ждали его одного, директор компании уже начал толкать речь, находясь посередине моста. Он вещает что-то о плохой погоде, хорошем настроении и чести — никто толком не вслушивается. Гости сидят на татами по двум прилегающим к мосту берегам, очень близко к импровизированному подиуму. Фотографы находятся чуть дальше, и на сам мост, кажется, не планируют заходить. И в отличии от приглашённых, что прячутся под отстроенным навесом, выполненном в стилистике крыш здешних построек, они мокнут под дождём, посмеиваясь, мол, так снимки атмосферней получатся.       Тэхёна пропускают вперёд, чтобы после речи директора не возникло заминки с открытием шоу. Он аккуратно минует моделей (сегодняшний показ смешанный, то есть присутствуют сразу и девушки, и парни, без разделений), стараясь не испортить их одежду, что, кстати, тоже очень хороша. Это всевозможные рубашки с яркими абстрактными принтами, навеянными японскими иероглифами, широкие брюки, плетущиеся по земле пояса с броскими вышивками, и, конечно, кимоно — то надетое лишь на одно плечо, то безобразно мотающиеся на теле. Тэхён всматривается в лица вокруг лучше, оглядывается, ищет Джина, но так и не находит, хотя он точно должен быть где-то здесь. Ёнджун говорил, что видел его в павильоне стилистов, пребывающем в своём обычно невыносимом настроении. Тэхёну бы очень хотелось сейчас словить колкую шутку Джина себе в лицо, и привычно послать старшую модель нахуй. Этот «ритуал» был бы очень кстати побледневшему Тэхёну. Пудра тут, конечно, ни при чём.       Директор завершает свою речь, после чего сразу же начинает играть музыка. Кажется, флейта. Тэхён тревожно, глубоко вдыхает запах лотоса повсюду, и расправляет плечи, словно крылья подбитого однажды журавля. Сойдя с моста и нырнув в павильон Хянвон, где и находятся модели, директор проходит мимо Тэхёна, шепнув серьёзное: «не подведи». От этих слов сердце бухается в брюхо и переваривается вместе с перехваченным с утра бутербродом. Не подведи, да? У Тэхёна на сегодня другие планы — подведи, насколько это возможно, облей свой выход славой неуклюжего, непрофессионального. Такие слова пугают любую модель, отдавшую полжизни на отработку походки и голодные диеты.       Тэхён, безусловно, тоже пугается, глотает вязкую слюну, пытаясь унять юношеский тремор рук. Будто бы впервые открывает шоу и видит сотню лиц гостей, критически обозревающих внешний вид модели. Он выходит из павильона, дышит дёргано и в попытке успокоится, касается метки на лбу. Та печёт. Прижигает. Тэхён знает, что Чонгук совсем рядом: на той стороне берега, демонстрирует всем свой дьявольский костюм. Эта мысль действует как успокоительное. Пускай Тэхён всё ещё себя ненавидит (и будет), ему до сих пор неприятно происходящее — цепляющий взгляд Соджуна в сторонке тоже неприятен, — но он уверенно держится, зная, что справится. Облажаться намного проще, чем не.       С этой мыслью он ступает на мост Чихянгё, который иначе называют: «мостом, опьяненным ароматом». Согласно конфуцианскому учению, здесь природа находится в согласии с волей Небес. То есть Тэхён буквально идёт по святой древесине — он, заключивший контракт с сыном Сатаны, смелется дышать сладкими ароматами, раздражать стойкий воздух развивающимся подолом кимоно и без улыбки смотреть на целое озеро цветущих лотосов, которые буквально поглотили воду. По его лицу скользят капли дождя, мост скрипит под подошвой, по бокам раздаются вспышки и щелчки фотокамер, пока к коже прилипают десятки взглядов. Тэхён идёт размеренно, подстраивается под ритм мелодии и пару раз поворачивается вокруг себя, позволяя золотому дракону, охраняющему со спины, тысячей переливов поймать изморось.       Сидящие под навесами ценители и созидатели моды кивают с одобрением, обсуждая между собой запоминающийся принт кимоно, но вместе с тем его открытость — торс остаётся практически голым, собирающим мурашки об осеннюю прохладу. На перилах моста начинают зажигаться фонарики, из-за чего фотографы гасят вспышки и подходят ближе к берегам, пытаясь заснять Тэхёна из положения снизу-вверх. Он же в камеры совершенно не смотрит, а на противоположной стороне моста — куда сам и направляется — ищет мордашку Чонгука или хотя бы туман тьмы, часто витающий подле него. Но в первых рядах сидят важные дядечки и приглашённые стилисты, парочка фотографов и корреспондентов — Чонгук где-то позади, вместе с гостями сферы моды и музыки, разнообразными путями связанные с директором и спонсорами шоу. У Тэхёна нет ни одного шанса пересечься с ним спасающим взглядом — таким необходимым сейчас. Он ведь дошёл до середины моста, ощущает затылком колкость Соджуна, ожидающего сенсации. Фотографы тоже напрягаются, ждут, готовя объективы камер для лучших снимков.       Тэхён просто обязан предоставить им эти фотографии, потому он расслабляет голень при следующем шаге, отчего стопа не полностью налегает на дощечку и как бы скользит по ней, позволяя телу опрокинуться назад. Всё происходит быстро, но вместе с тем очень медленно — нонсенс. Мир словно в слоу-мо: при падении Тэхён успевает рассмотреть каждый цветок лотоса в озере, перепуганные взгляды гостей и усмешки фотографов, чуть не соскальзывающих с берегов, в попытке урвать лучший кадр. Даже казаться начинает, что музыка замирает, а капли с неба стынут в воздухе на моменте, когда Тэ соприкасается спиной с поверхностью моста, травмируя тело ручной нашивки дракона. И была бы его воля, то он эту модель в клочья изодрал и сожрал, обмазывая клыки пресной кровью. Директор, вероятно, мечтает сейчас сделать тоже самое. Тэхён видит его мельком, да ещё и вверх ногами, но сразу же замечает, как тот бледнеет, застывая в пространстве.       Ну, простите уж — я запорол начало чего-то грандиозного. А ведь папочка всегда называл меня «никчёмным». Не врал, получается?       Из-за падения спина начинает отдавать болью. Копчик преимущественно. И вставать, если честно, не хочется. Вот проблема, да? О ней Тэхён даже и не задумывался. Он всё изнывал о том, как же будет падать, как решится на такой позор и смятение, но совсем не продумал где отыскать силы встать. А то ведь настоящая истина, вдумайтесь: свалится куском мяса проще, чем собраться и продолжить путь. Казалось бы, банальная штука, но чётко прочувственная Тэхёном прямо сейчас. Лежит он на мостике, обмякает, подстраивается под атмосферу, природу и волны ароматов цветов повсюду. Те пробуждают что-то теплое в душе, напоминающее о доме, о тёплой постельке. Вот бы завернуться сейчас в неё, в одеяло, и уснуть до обеда завтрашнего дня, а там выползти на поздний завтрак и посмеяться над несмешным замечанием Чонгука о том, что коты, оказывается, не любят мороженое. (Почему же? Потому что они коты. А, ну, да, точно).       Точно.       Встать приходится, когда новая вспышка разрезает зрачок. Тэхён не знает, сколько примерно секунд (минут?) пролежал, но если к нему до сих пор никто не подбежал, то недолго. Он быстро поднимается на ноги, лёгким движением поправляет волосы, и как ни в чём не бывало, продолжает шагать вперёд, успевая улыбнуться в камеру — уверенно, притворно позабыв про недавний конфуз. В толпе гостей на противоположном берегу он сразу замечает движение: наследник костюма Дьявола поднялся с места и тревожно смотрит Тэхёну в глаза, жрёт взглядом его тело, проверяет на наличие пробоин и, не обнаружив видимых, садится назад, слушая, как неодобрительно шикают гости позади. Чонгук их нарочито игнорирует, сжимает руки в бледные кулаки и хмурит брови. Контракт горит адским огнём. Тэхён ощущает это сквозь метражи, сквозь расстояния — он искусно обманул всех, но не смог обмануть Чонгука.       Потому, когда Тэхён доходит до края моста, лишь он и Чонгук знают, что причиной поплывшего макияжа модели, бронзовых дорожек натуральной кожи меж слоёв припудренной бледноты стал не дождь, а противные слёзы обиды.

***

      Шоу заканчивается под громкие аплодисменты и довольную улыбку директора, по-доброму обнимающего Тэхёна. На деле это было просто необходимо, потому что тот успел выпить припрятанного ликёра и еле стоял на ногах. Его, конечно, никто не ругал, не истязался и не подшучивал. Коллеги-модели поддержали (пускай даже в целях поднятия авторитета), стилисты и визажисты подправили макияж и причёску, удостоверились в сохранности дракона и присыпали свою заботу стандартным «ну, Тэхён, с кем не бывает!» Вообще-то с Тэхёном не бывает. Но опустим. Теперь это совсем неважно — фотографы довольны, изъясняются на английском, обмениваются с невменяемой моделью контактами и обещают провести ему эксклюзивную фотосессию, а Соджун стоит рядышком, одобрительно кивает, придерживая Тэхёна под локоть и нашёптывая ему на ухо: «ты отлично постарался, ты справился, теперь тебе просто обеспечена судьба ведущей модели. Я обещаю». Тэхён не может не верить. Соджун — человек чести.       Но, Боже, сейчас это кажется неважным. Тэхён пьян, он хочет курить и наконец-то покинуть территорию дворца, насквозь пропахшего лотосом. Поэтому он улыбчиво прощается с фотографами, вырывает руку из хватки дорогого бывшего и устремляется в один из павильонов. Там с ним носится Ёнджун, помогает снять дизайнерскую одежду с насквозь промокшего тела и постоянно повторяет, что Тэхён — молодец, что всё в целом прошло очень хорошо. В конце концов, все ошибаются. Тэ сразу вспоминает гордое — я не все, — но никак это не комментирует, а лишь тянется к сумочке, вытаскивая из неё коробку неизменно тонких сигарет. Сегодня вкус клубники, а ликёр карамельный. Такая себе сладкая жизнь. Он поджигает сигарету и делает слабую затяжку, выдыхая дым в потолок. Тот не рассеивается — сгущается.       Тьма ползёт из закоулков опустевшего павильона, что буквально полчаса назад кишел разговорами стаффа и труппы моделей. Где-то перегорают лампочки, лопаются с характерным звуком, грохаясь осколками на холодный пол. Ёнджун вздрагивает, громко сглатывая — по спине вдруг ползёт страшный холод, — а Тэхён ненормально (безумно) смеётся — громко-громко, — зажимая сигарету меж зубов. Он знает, что в павильоне их уже не двое, а трое. Это минимум. Похоть ведь могла всяких чертей и бесов с собой привести. Она, видно, злая, попавшая в зону турбулентности лжи Тэхёна и собирающаяся её прояснить. Тьма — прояснить. Ну, не забавно ли?       — Ёнджун, ты можешь идти домой, — говорит Тэхён мальчишке, когда он в очередной раз вздрагивает, будто бы от пули в спину, — я уже написал своему другу, — Ёнджун отдаёт ему одежду и недоверчиво косится, — ну, другу. Ты его сегодня до зрительского места проводил, помнишь? — тот ненадолго задумывается, хмурится, но кивает. Да не помнит, конечно. Чонгук достаточно быстро растворяется как образ в голове у людей.       — Вы точно справитесь?       — Конечно! — восклицает Тэхён, пока тянется к небольшой бутылочке ликера и собирает капли градуса с её горлышка языком, — за кого ты меня, в конце концов, принимаешь?       Ёнджун вероятно хочет сказать: «за заядлого алкоголика, что совсем скоро угробит свою карьеру», но молчит, превращая вопрос в риторический. Он лишь кивает, желает Тэхёну хорошей дороги и обещает позвонить завтра, чтобы уведомить о новом расписании на неделю. И, кажется, мы уже говорили о том, что этот парнишка очень ответственный? Поэтому он, старательно поддерживая свой статус, напоминает Тэхёну о желательном хорошем сне и горячей ванне, хотя бы душе, дабы предотвратить возможную простуду. Всё-таки показ прошёл не в лучших погодных условиях.       — А ещё, может быть, Вам стоит показаться врачу? — добавляет он, получая ответом дым в лицо. Ёнджун закашливается, отмахивается от клубничной едкости и прощается, принимая этот наглый выпад за стопроцентное «нет». Тэхён ему буднично машет ладонью и тушит сигарету о подлокотник кресла.       Он надевает джинсы, заботливо притащенные менеджером — делает всё медленно, неторопливо и периодически покачиваясь, — а потом путается в свитере. Этот его любимый, если честно. Тэхён, прожив в роскоши и без нужды в деньгах, пришёл к выводу, что самые лучшие шмотки — это шмотки, купленные на распродаже или же в круглосуточном магазинчике около дома, масс-маркете. На обувь ещё можно потратиться, чтобы кожей весь пентхаус пропах, но свитер не стоит огромных купюр. Поэтому для себя он покупает что-то обычное, а для публики бешено-дорогое и брендовое — двойная жизнь подразумевает двойные желания и траты.       Наконец-то разобравшись с рукавами, Тэхён просовывает голову в горловину и натягивает на себя тёплую вязку, плюхаясь на кресло и расфокусировано вглядываясь в силуэт напротив. Чонгук сидит рядышком, закинув ногу на ногу, с лопнувшими на глазу линзами и темнотой по бокам. Злой. Недовольный. На лбу залегла морщинка досады и тревоги, а брови будто бы напряжены. Воздух вокруг стёртый, тяжёлый, оседающей внутри лёгких шариками ртути. Так и отравиться недолго — после умереть. Тэхён вроде как жить пока хочет, поэтому гляделок не устраивает, не улыбается и не дерзит, а вместо этого вновь тянется к пачке сигарет и выбивает себе одну. Чонгук, конечно, тоже иногда балуется никотиновой дрянью, но сейчас ему явно предлагать устроить перекур не стоит. Пускай перебесится. Тэхён зажимает сигарету между зубов, расфокусом глаз ищет зажигалку, как вдруг сигарета поджигается сама, выдавливая клубок клубничного дыма. Чонгук в нём тонет, не закашливается — чувствует себя дома.       — Как ты?       — Паршиво, — голос у Тэхёна спокоен, но не то чтобы уверен. Он вообще не знает, что должен Чонгуку отвечать. О кривой правде даже заикаться не хочется. Для него всё это дерьмо с подстроенным падением подобно убийству — самоубийству. Джин бы сейчас его обязательно понял. Он, кстати, выходил где-то на середине шоу в тонком костюме с вышивкой золотых журавлей на рукавах. Да уж — обычная, непримечательная середина показа — даже не закрытие. Он наверняка себя тоже чувствует не лучше. Всё это очень унизительно. Когда профессиональная, состоявшаяся модель (совсем не новичок) падает, спотыкается, угождает в обыкновенные одежды или игнорируется директором — это действительно плохо сказывается на её ощущении себя в индустрии моды. Такие вещи сравнимы с террористическим захватом грудной клетки, где самоненависть расстреливает все уязвимые места без переговоров. У Тэхёна живого внутри остались самые крохи, и он понимает, что они падут смертью храбрых после завтрашних заголовков блестящих журналов. И это не должно выглядеть утрировано в Ваших головах. Работа — одно из немногих, чем Тэхён откровенно дорожит, и ему очень бы не хотелось её потерять.       — Тэхён, что случилось? — серьёзно спрашивает Чонгук, вздыхая. — Можешь не врать, я в курсе, что ты сделал это специально. Поэтому всю последнюю неделю ты ходил сам не свой? — Тэхён пожимает плечами. Он правда не хочет всё это обсуждать. Ему от самого себя противно, а этот святой (хах) Чонгук со своим волнением всё портит.       Хотя его тоже понять можно. Какими бы они оба мудаками не были, а всё равно друг над другом трясутся, переживают, оборачиваясь на шорохи и вздохи. Тэхён ведь тоже иногда не дурак: он видит, как из его обожаемого демона испаряются силы, как тот голодно — не в смысле «ой, сейчас бы лапши навернуть», а «мне надо бы загубить чью-то душу», — озирается в толпе, акцентируя свою темноту на его верноподданных грешниках. Чонгук всегда говорит, что блудливых чувствует за версту, а Тэхён ему верит, порой, заявляясь под утро усыпанным чужими поцелуями. Демон в такие дни смотрит на него прохладно и безупречным тоном спрашивает о том, как прошёл день (вернее, ночь). Тэхён его в эти моменты считает настоящим мудаком и садистом, складывает руки на груди, язвит, ухмыляется, отвечает: «да просто отлично», хотя горячо хочется: «слушай, я в ужасе от того, сколько власти ты имеешь надо мной, ты потрясающий, мне очень страшно, давай поговорим?» Но всё равно упёрто-право молчит, прямо как сейчас, задыхаясь клубничным дымом и тяжёлой тьмой, осевшей на свитере, на плечах, тянущей вниз — к ногам Луксурии.       — Тэхён, ты не должен был этого делать… — «если сейчас тебе так плохо» хочет договорить Чонгук, как вдруг Тэхён поднимает взгляд, смотрит в упор, сверкая дикой усталостью, избитостью на глади радужки. Он бросает сигарету к подошве обуви демона, и поднимается с места. В нём кипит градус крови и ликёра.       — Правда? — усмехается он криво, смотрит на Чонгука сверху-вниз и подходит ближе, склоняется, упираясь руками в подлокотники кресла. Чонгук давления совсем не чувствует — и на миллиметр не сдвигается. Непробиваемая стена адского камня. — Да я буквально раком встал ради этого показа! — вскрикивает, вмиг прикусывая губу. Неприятно, но ведь отчасти то правда. Соджун не за красивые глаза подарил Тэхёну эту возможность, а за долгосрочную связь одной простынёй и скользким лубрикантом со вкусом дыни. Всё добровольно, конечно. Но Тэ всё равно печально хмурится, а понимая, что Чонгук никак на его слова не реагирует, вовсе разжимает напряжённую челюсть и даже как-то теряется. Он чувствует себя слишком маленьким под этим взрослым взглядом демона, пустоватого, могущественного, не понимающего проблемы никчёмного человечишки. Такая себе не тактильная пощёчина — по самому больному бьёт.       Тэхён отталкивается от кресла руками и выпрямляется, более не создавая убийственных гляделок. Взгляд — не такой, как всегда, монотонный, неглубокий. Плоский, будто по картине написан. Без объёма. Достаточно боли на сегодня. На Тэхёне всё-таки не висит железной брони, чтобы такие удары выдерживать. Мерзости оба нажрались на неделю — Тэхён ляпнул любимой дряни, а Чонгук её пропустил мимо ушей, мимо вакуума пустоты, чем поселил гнилой росток в груди модели, — план выполнен, возможно, даже пере, теперь можно и по домам. Вернее, в один общий, но разными путями. Мир более не выдержит такого напряжения между смертным и вечно молодым — вот-вот произойдёт раскол гранитных плит, и черти выползут наружу.       — Я поеду на такси, — Тэхён возвращается к своему месту и забирает сумку, запихивая в неё сигареты и телефон, — на тебе Мазератти. Увидимся дома, — конец диалога. Провожать не надо.       Чонгук, на самом деле, и не торопится.       Тэхён уверен, что демон даже позы своей не изменил. И опять же вины его здесь нет. С такими глупцами нужно говорить — по душам, естественно, — объяснять термины и теории, мол, моя любовь к тебе, как аксиома, но если не понимаешь — я попытаюсь доказать и привести примеры. Чонгук не учёный, увы, он не математик и даже не человек. Отсюда все беды — так хочет думать Тэхён. Он уверяет себя, что было бы проще смотреть в его глаза (отражения Ада), если бы в них находился окрас, то есть карий или зелёный; если бы возраст захватил тело демона и заставил обрести парочку морщин, седых волосков и выражений типа: «а вот когда-то я мог пробежать марафон или переплыть целую реку, но теперь весь развалился, подустал и сижу дома, слушаю пластинки и пеку печенье. Вкусное, кстати». С таким Чонгуком разговоры бы проще шли — человечнее, — без ядовитого ощущения собственной ничтожности перед лицом Похоти. Тут хоть потони в гордости, а всё равно где-то позади плестись будешь.       И, оказывается, никому ты со своей любовью не нужен. Тэхён что-то типа спутника, не нашедшего предназначенную инструкциями планету, и имя ему «Никто-Меня-Не-Любит-2020». Судьба его аккуратно обошла стороной, не по той орбите космического пространства. Но ничего — Тэхён привык страдать и считать, что мир — это дрянная шутка Архитектора Матрицы; привык грустно иронизировать насчёт безнадёжности своего положения — его бедственности. И вот вроде бы думается, как бы всё изменить, подлатать и исправить, перестать ненавидеть годами то, как несправедливо с тобой обошлись. Раз — и завершить свои мучения, как сеанс пользователя ноутбука, подойти к Чонгуку и спросить самым спокойным из возможных голосов: «слушай, я не могу понять, почему?» Плевать, что там последует из ответов — главное не молчание. Полноценный разговор двух бездушных спас бы тысячи слёз Тэхёна от соприкосновения с ладонями и миллионы убитых Чонгуком ночей, когда он пытался себе вырезать на извилинах горечь своего тотального одиночества. Всё можно решить мгновением, да ни черта не решается. Кажется, никаких запасных выходов тут нет и не появится. Ох, уж эти необразованные архитекторы.       — Тэхён! — раздаётся позади, когда парень доходит до громоздких ворот дворца, чтобы наконец-то покинуть лотосовую территорию. — Стой! — в голосе не чувствуется приказа, тон непривычен (для Чонгука?), поэтому Тэхён теряется, мешкается, не успевая ухватится за потёртую мокрую ручку, когда над его головой возникает зонт. — Там же полно папарацци.       — Мне кажется, или мы с тобой уже всё обсудили? — он резко оборачивается, мастерски не выдавая расплескавшуюся внутри надежду. Когда это случалось такое, что Луксурия сам догонял человека, дабы продолжить диалог? За Тэхёном он лишь в детстве мог так бегать, а потом присмирел. Хотя лучше было бы сказать — оброс похуизмом.       — Прошу прощения? — слышится виноватое. Тэхён хмурится, всматриваясь в черты лица напротив. Ничего такого. Уложенные волосы, наглаженный воротничок костюма, и парочка смятых полос на рубашке, кучка серёжек в ушах и родинка под губой. Взгляд притуплённый, оробелый, что ли, слегка перепуганный, но вместе с тем заинтересованный, словно Тэхён — чудо света, за которым очень тщательно наблюдают. И запах свежий, будто бы морской, осыпающий своими солёными каплями и этой же солью раздражающий.       Да, действительно ничего такого, что есть в Чонгуке.       — Вы, наверное, меня с кем-то перепутали, — легко посмеивается знакомый незнакомец, пока Тэхён не может отвести от него сломанного удивлением взгляда. — Простите, что пришлось обратиться неформально, иначе Вы никак не хотели останавливаться, — говорит парень, и нервно откашливается, понимая, что находится под зорким прицелом. Тэхён поступает как обычно бестактно: он пялится на (кого-то), описывая кругами его лицо, в мучительной попытке отыскать завитки на лбу, и тьму в радужке. Отчаянно не выходит. — Ох, простите, я совсем забыл представиться — меня зовут Чон Чонгук, начинающий певец, мне всего двадцать.       Как в анкете маленького ребёнка. Ну, правда, совсем не взрослого, не того, кто прожил годы, века, устраивая хаос и беспорядок на улицах — в человеческих душах. Тэхён немощно трёт глаза, щурится, делает шаг назад, секундно рассматривает с ног до головы, и вновь приближается к этому Чонгуку. Получается слишком тесно, отчего тот слегка краснеет и тупит взгляд, пытаясь выглядеть непоколебимо. Всего лишь «пытаясь». И всё это ощущается слишком живо — наполнено, будто бы в привычную пустоту демона вылили целый чан с подслащённой водой, и Тэхёна туда окунули. А он, знаете ли, больше по холоду — ну, шоколадному мороженому. И то в очень редкие дни, когда все запреты диеты забываются с невыносимой грусти.       — Мы не знакомы, да? — шепчет Тэхён, слегка опасаясь заданного вопроса. Нет, а вдруг он тут сам с собой разглагольствует, находясь в ничтожной капле от потери рассудка? Бредит, окончательно спившись. Примерно такую судьбу ему предсказывают многие жёлтые газетёнки.       — О, нет-нет! — машет головой он, отчего чёлка забавно подскакивает. Но опять же — совсем не вьётся. — Я, на самом деле, давно слежу за Вашим творчеством, вот даже место смог выкупить на закрытый показ, хоть и сидел сзади. Не уверен, что Вы могли меня разглядеть.       Тэхён кивает заторможено, глупо хлопая ресничками, как заводная кукла. Чонгук значит, да? Чон Чонгук, двадцать лет, певец. Младше, получается. Он напоминает потерявшегося щенка, отчасти промокшего, потому что держит зонтик над Тэхёном, а не над своими плечами. Преданность? Идиотия на лицо? Точно не Луксурия — Тэхён склоняет голову, отыскивая карамельную радужку на глазном яблоке незнакомца. Никакой адской преемственности и ощущения, что перед тобой стоит некто великий, мизинцем раздавливающий головёшки нерадивых. Это же просто Чонгук! Такой неуклюжий, местами стеснительный парень, который только ступил на порог шоу-бизнеса, а потому не успел растерять прекрасные качества личности. Он хорошо танцует — Тэхён не знает, но уверен, замечая, как ноги парня (горячо) обтягивает брючная ткань, — ангельски поёт, любит пончики в сахарной пудре, примерно так же, как беговые дорожки и штангу, а ещё он миленько получается на фотографиях, зарабатывая этим миллионы лайков и отзывов с колонкой сердечек. Да, такие не умеют останавливать дождь одним взглядом или поджигать кончик сигареты щелчком пальцев — если эти действия, конечно, идут в качестве сравнений. Этот Чонгук не тот Чонгук однозначно. Разные ауры и оболочки глаз: одни, словно арктические, полные холода пустыни, а другие — знойные скалы, горячие от палящего солнца. Противоположности. Тэхён привык мёрзнуть, а если и обжигаться, то горячим пламенем Ада.       — Певец, говоришь? — Тэхён делает шаг назад, кивком головы приглашая Чонгука-не Чонгука под зонт. Тот мнётся, но предложение принимает, сгорая от тесноты пространства.       — Да, я — вокалист группы BTS, — гордо произносит, — Вы слышали о такой? — уже с надеждой.       — Во-первых, «ты», — поправляет его Тэхён, не в силах выносить «выканье» от этого парнишки, отдалённо напоминающего кого-то очень важного, — а, во-вторых, нет, не слышал, — певец-Чон Чонгук-двадцать лет заметно приунывает. Любого артиста — будь тот трижды ноунеймом — расстроит фраза «я тебя совсем не знаю». Тэхён бы тоже от такого в своё время опечалился. Наверное, поэтому, он улыбается и весело подмигивает парнишке. (Да-да, конечно, не из-за того, что он выглядит, как отражение Луксурии). — Я, на самом деле, не заинтересован в музыке, но обязательно послушаю парочку ваших песен.       Чонгук приободряется, зажёвывая в смущении робкое «спасибо». Действительно — характером совсем не похож. Но внешность — Господи, это такое дикое сходство. Будто бы на землю сошли два брата-близнеца: один поднялся из глубин Ада, а другой спустился на своих крыльях с облаков Рая. Они живут порознь, не пересекаются и в принципе не желают признавать родство, хоть и выглядят идентично, не считая нескольких мелочей вроде лёгких завитков волос и окраса радужки. Тот, что был взращён подземельями — несносен, тянет к себе всякий сброд и очаровывает, грозясь зацеловать до полусмерти, у него тёмные брови, щекотный загривок, когда держишься за него в порыве страстного поцелуя, а если этот демон сигарету носит, то непременно в углу губ и разговаривает, не вынимая ту изо рта. Что касается уроженца небес, то он привык восхищаться пением птиц, читать тем поэму по утрам на балконе, роскошно смеяться — запрокидывать голову, показывать ямочки, обнажая влажные зубы, — и цитировать любимым на ухо великих после одной жалкой стопки соджу.       Тэхён всё равно выбирает дикаря из Ада — хитрого, обворожительного и такого, несносного, на самом деле. Возможно, именно он сейчас и стоит с Тэхёном под одним зонтом, притворяется певцом-Чон Чонгуком-двадцать лет-я рдею от мелких комплиментов. От грехов можно всякое дерьмо ожидать — это Хосок доказывает на протяжении десятков лет своим отвратительным выкриком «сюрприз» из коридора и охапкой мёртвых цветов из Ада — таких вонючих и покрытых ядовитыми шипами, — которые он выменял у чертей за углом, безвозвратно отдавая им в пользование свой мобильник. И одному Сатане известно, зачем нечисти понадобился гаджет. Делать массовый обзвон в целях распространения нелегальной торговли душами? Мол, если с браком, то отдадим за полцены, а по закупке устроим скидку? Догадаться сложно. Да и не в чертях суть — букет ведь дорогому Ангелу, извечному соседу предназначается. Юнги в такие моменты чуть не плачет, всячески пытаясь выбросить дрянь за пределы дома, и спит с Библией под подушкой, если Хосок решает уместить цветы поближе к кровати Ангела. Как вывод — грехи те ещё дураки, идиоты и мудаки. Запаса мерзких слов на них не хватит. Поэтому Тэхён совсем не удивится, если застенчивый мальчишка станет парнем-мне всё к лицу/парнем-я не хочу понимать людей/парнем-я навсегда забрал твою душу и любовь (как же без этого!).       Тэхён ещё раз внимательно вглядывается в Чонгука напротив, анализирует и даёт ему несколько секунд для действия. Правда! Он даже берётся считать про себя до десяти, мысленно сообщая: «вот если ты сейчас поменяешь землю и небо ради меня местами, тогда я сразу всё пойму. Закончим шутки и поедем домой — я пить, а ты спать, врушка. Ну, так как? Мир, дружба, жвачка, собачка?». Но Чон Чонгук-вокалист BTS вопросительно гнёт брови, теряется, не зная, что же сделать, дабы избавиться от умоляющего прицела модели. Тэхёну становится его жалко, потому он прекращает пытку и глубоко вздыхает, опрокидывая голову назад, к небосводу зонтика.       Ты (увы) лишь подделка, Чон Чонгук.       — Мне, на самом деле, пора, — оповещает он, и резко покидает уютное бездождевое пространство. Капли сразу ударяют по его облитой тоннами лака макушке. Чонгук теряется, пытается вставить робкие «но», и волнительные «а если». Действительно переживает — искренне. Поэтому Тэхён считает необходимым улыбнуться ему напоследок и поддаться порыву взъерошить мальчишке копну выкрашенных волос. — Я знаю, что там чёртова куча журналистов, но я просто обязан через это пройти. Я на работе всё-таки, — успокаивает (себя).       — Но ты в порядке? — его голосом, но не его тональностью пустоты. Отчего Тэхён печально усмехается, вымученно кивая, мол, да, конечно да, я не имею права быть не в порядке — я сам себя довёл, сам устроил шоу на подиуме и в павильоне перед Чонгуком. И нечего проявлять сочувствие — незачем.       На этой мысли Тэ открывает ворота дворца и щурится, тонет в сотнях вспышек, неприятных вопросах, прощаясь с Чон Чонгуком-певцом-двадцать лет фразой: «ещё увидимся». Как в самом дерьмовом боевике или мелодраме — под фоновые звуки гудящих репортёров и воодушевлённую улыбку мальчишки, оставшегося стоять в колючем одиночестве.

Часть девятнадцатая: Обратная сторона кимоно.