VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Чонгук кидает пиджак на бетон и садится поверх, вытянув ноги. Ветер треплет его волосы, портит причёску и нарочито хлещет в лицо дождевыми каплями. Из-за них ресницы слипаются ёлочками, а завитые пряди пристают ко лбу, раздражая своей навязчивостью. Чонгук лишь единожды пытается уложить их назад, а потом, когда волосы вновь свешиваются на глаза, сдаётся, откровенно подставляясь под ледяной ливень. Он насквозь пропитал рубашку влагой, но что хуже — скрыл выступающую луну на ночном небе. Как эгоистично. Той и так мало внимания уделяют, по сравнению с солнцем, а теперь ещё лишают возможности путешествия меж звёзд. Но и без луны вокруг достаточно светло: медиафасады озаряют буквально весь город, а таблоиды и биллборды, на которых улыбаются знаменитости — Тэхён в том числе — пышут наигранной радостью в ненастную погоду.       Чонгук специально забрался повыше, на крышу огромного небоскрёба с кучей офисов внутри, чтобы было лучше видно щемящую сердце улыбку дорогого человека. Кажется, это реклама Versace. К слову — Тэхён ей очень гордится. Казалось бы, всего лишь пятнадцатисекундный ролик, в котором парень предстаёт в немыслимом количестве образов, произнеся при этом одно лишь слово. «Versace». Versace, Versace, Versace, Versace, — своим бархатным голосом, прерываемым разве что побрякиванием громоздких колец и серёжек. Конечно, медиафасад проигрывает рекламу беззвучно (или же та глушится шумом города), но Чонгук без труда воспроизводит в голове притягательную тональность голоса Тэхёна и едва заметно улыбается, пленённый очаровательным мальчишкой в повязанном на голове платке в стиле «Babushka Boi», популяризированном ASAP Rocky*. В ролике Тэхён небрежно поправляет косынку — всё под томное «Versace, Versace» — и приспускает солнцезащитные очки, ухмыляясь. На этом моменте реклама обрывается, плавно сменяемая фотографией k-pop группы, что обещает взорвать чарты с новым альбомом. BTS, кажется? Чонгук не разбирается-не интересуется, поэтому отворачивается, ожидая возвращение рекламы Versace ровно через тридцать две минуты. Он успел выучить расписание, будучи настоящим, самым преданным фанатом Ким Тэхёна.       Только кумир своего фаната в последнее время безжалостно громит, то жестоко разбирая его по частичкам, то наскоро собирая в прежнее состояние, путая руки и ноги местами. Чонгук к такой жизни приспособился, адаптировался, и вот, выслушав очередную волну нелицеприятного, мокнет под дождём, собирая с губ воду. Его хоть сейчас забрасывай в стиральную машинку и нажимай кнопочку «отжим», чтоб вся сырость вышла и яд заодно. Радует только то, что грех не может заболеть, максимум — растерять демоническую энергию, — а потому способен сутки напролёт сидеть на крыше и буднично копаться в себе самом, не забывая проехаться мыслями по разбитому выражению лица Тэхёна.       С чем связана твоя печаль? Почему ты сбил темп своей идеальной походки и рассыпался пеплом сигаретной грусти, пока пьяным кричал в павильоне?       Чонгук уже сам заебался со своих «почему», он агрессирует в их сторону и мучается в попытках найти ответы. Столько времени уже прошло — годы, — а сдвиги миллиметровые, хоть сбивай руки в кровь и проси помощи у самого Бога, как бы то унизительно не было. Знаешь, мой главный недруг, оказывается, людей понять невозможно; они проклятые бездонные сундуки, провалившись в которые можно сойти с ума от ощущения антигравитации. Куда уж мне, Похоти, пытаться их разгадать?       Всевышний с таких диалогов обязательно расхохотался бы — он дикий самолюб, тщеславней Сатаны — и напомнил грешку, что он права не имеет понимать людской род. Возможно, поэтому Чонгук топчется на одном месте, пробивая асфальт и раскалывая подземные камни?       Но он ведь не так много просит, на самом деле. Всего лишь способ понимать, отвечать за свои слова и читать чужие мольбы между строк, а не сидеть на месте, как маленький беспомощный пилот в кабине большого самолета, попавшего в зону турбулентности — либо пан, либо пропал. И пора, видимо, признаться себе, что ты не великий истребитель, а маленький чартерный кукурузничек — то есть совсем не великий грех, а «так себе» беглец из Ада, — и брать на борт только тот груз, который сможешь поднять. Чонгук больше не должен возлагать на себя надежд, уверяться, что человечество хрупко и однообразно настолько, что все их желания можно разгадать за считанные секунды. Хах. Чонгуку бы лабиринты одного Тэхёна пересечь, найти выход, награду — позолоченный трофей с выгравированной надписью «отыскавшему моё всё». Причудливые мечты, да?       Ехав на сегодняшний показ, облачённый в Prada и захваченный просьбой не покидать, Чонгук не хотел думать о плохом. Он настойчиво верил, что Тэхён просто переволновался, будучи окольцованным ответственностью за роль ведущей модели. Всё-таки давно ему не позволяли открывать шоу, а тут расщедрились на такое важное мероприятие. Поэтому Чонгук словом, взглядом, элементарным прикосновением пытался поддержать — коряво местами, но искренне. Ему казалось, что Тэхён приходил в норму от его обещаний и ауры падкости на заднем ряду зрительного зала.       Как итог — ошибался.       Парнишка потерялся, запутался в рукавах кимоно и вновь остался один на один со своими изнуряющими тревогами. Чонгук в этот момент мог лишь смотреть на Тэхёна, на то, как он двигается, и замирать в восхищении от чего-то настолько неидеального и свободного. У демона даже мысли не могло проскользнуть, что всё обрушится по щелчку — по просьбе Соджуна, — и скользкие дощечки сыграют свою немаловажную роль при падении модели с неповторимым балансом тела.       Ну и почему же так вышло?! — хочется кричать, — почему ты ничего не рассказал? Я бы помог, я бы всё отдал — себя в первую очередь! — сокрушается Чонгук мысленно, читая по губам Тэхёна лишь одно: «Versace, Versace, Versace». Реклама повторяется — прошло тридцать две минуты. Ничего вразумительного от этого едкого мальчишки не дождешься. Он даже через обыкновенный ролик на таблоиде умудряется издеваться над демоном, не вручает ему свои секреты, хотя тот который год подряд просит об обратном. Чонгук уверяет, что все тайны Тэхёна были бы в безопасности рядом с ним, и если бы секреты были семенами, то грех бы лежал на мраморе в окружении цветов, выращенных гордым человечишкой.       Горько, вечно пустому и ничего не понимающему Чонгуку горько. Он прижимает ноги к груди, а подбородком упирается в колени, считая падающие на нос капли. Даже великие могут грустить, даже бессмертные иногда хотят умереть — особенно, если твоя любовь совсем уж (катастрофически) не твоя. И Чонгук с болью в сердце подходит к давно напрашивающимся выводам: Тэхёну нужна не его, а чья-нибудь рука; Тэхёну необходимо не его, а чьё-нибудь тепло. Оттого Чонгук начинает чувствовать себя виноватым за то, что он — это он. Он — Луксурия — такой ужасный, устрашающий демон, поглотивший сотни, втоптавший головы невинных глубоко в землю и растливший их незаконно. В одном этом имени столько человеческой боли, что даже воздух трескается, скворчит кровавыми брызгами.       Чонгук прикрывает глаза, ловит мокрой спиной новый порыв ветра, но не вздрагивает — совсем не холодно. Лишь горько, как после шоколадки с гордой надписью на обёртке «девяносто процентов какао» — сразу запить хочется. Или выпить. Но это уже по части Тэхёна. Чонгук смелется предсказать настоящее, буквально видит под веками, как Тэхён добирается до дома и, скинув всю одежду на пол коридора, плетётся к бару заглатывать комки в горле на пару с ликёром или же вином. Чонгук ни разу не составлял ему компанию в этом деле, но сейчас очень бы хотел перекинуться скудным набором фраз и подтолкнуть второй стакан к отрытой Тэхёном бутылке, словить чужую язвительную улыбку, как штамп на сердце, и, возможно, даже выпить на брудершафт, а потом обязательно расспросить: «отчего же у нас с тобой такое дерьмо вышло?» и получить в ответ неоднозначное: «тоже хотелось бы знать».       Чонгук уверен — так бы всё и было. Тэхён — его самая главная загадка неопознанного, но, безусловно, сильного уровня воздействия. Он разговаривает величественно, тушит сигареты изысканно, будто в этот момент находится на самой важной фотосессии, не имея права ту запороть, а говорит иногда так, будто ведёт репортаж с места массового убийства — без лишних комментариев, одними фактами. И вот от них уже становится по-настоящему холодно, от них Чонгуку всегда хочется вздрогнуть, как от плохой шутки, вброшенной на похоронах, где все плачут, а кто-то (Тэхён в нашем случае) хихикает, прикрывая очаровательную улыбку ладонью.       Тэхён оказывается его всем: любовью и гибелью, как могущества подземелий; первым открытием — новой землёй среди глубоких вод, что спасает, дарит приют, крышу; сказкой, за которую Чонгук держится, успевая замечать насколько высокой становится вера в неё; человеком, в чью честь пожертвовать судьбами миллионов не было бы осудительным; тем самым роликом Versace — Чонгук живёт ради повтора каждые тридцать две минуты.       Но как Тэхёну всё это на словах перенести — перевести? Оно кажется таким непосильным трудом, что Чонгук пугается, не начав говорить, и замирает, пытаясь слиться с фоном воедино. Авось не заметят сгусток адской темноты на красочном горизонте центра Сеула. Да стопроцентно! Чонгук стонет от безысходности и заваливается на бок, растекается, словно лужа по крыше небоскрёба, наблюдая, как в облаках сверкает молния. Наверняка и гром злорадствует, да только его не слышно ни черта за городским шумом. Людям, кажется, даже дождь не помеха: огромный муравейник продолжает круговорот жизни, пока Чонгук полумёртвой тушкой стынет, рассуждая о своей корявости и неровности в отношении всего в этом мире.       В момент, когда Чонгук от нечего делать берётся заворачивать рукава мокрой рубашки, со стороны ему слышится неприятный звук железа, будто бы кто-то гнёт металл. Он быстро оборачивается через плечо, замечая, что на крыше уже давно не один. Чуть поодаль стоит мужчина средних лет — ему, возможно, слегка за тридцать, — на нём хорошо сидит костюм-тройка, очки чуть сползли на нос, а стёкла запотели и покрылись моросью. Портфель незнакомца и телефон отброшены в сторону, а сам он держится за заграждение крыши небоскрёба, вероятно, собираясь через него перебраться. Ну, чтобы умереть — естественно. Чонгук нахмурившись, вспоминает, на какой именно круг Ада попадают самоубийцы, а осознав, закатывает глаза, начиная сочувствовать этому человеку.       Седьмой круг представляет собой город мертвых — Дит, а охраняет его сам Минотавр. Здесь истязаются те, кто при жизни совершал насилие — тираны, садисты, самоубийцы, содомиты и прочие нерадивые. У душ наказания рознятся: одни кипят в яме с кровью, где их бдят кентавры, периодически отстреливая из лука тех, кто пытается выбраться; других же загоняют адские гончие и истязают гарпии. А вот богохульников и самоубийц ждёт изнурительный бесконечный поход по бесплодной пустыне под дождем. Всё бы и ничего, да только дождь огненный. И Чонгук не то чтобы хвастается, но на его родном втором круге условия получше будут, да и в отличие от свирепого Минотавра, он — Луксурия — относится к душам нейтрально. А что с них пустых теперь взять? Ни сожрёшь, ни толком боли не доставишь, ведь ко всем истязаниям они со временем привыкают и уже воспринимают как данное. Никакого интереса.       — Кто Вы? — кричит мужчина, наконец-то замечая распластавшееся по бетону тело. Он крепко держится за сколькие перила, задирая одну ногу, чтобы перелезть на другую сторону, к шагу от восьмисекундного падения на проезжую часть. — Вам не отговорить меня, я уже всё для себя решил! — звучит настойчиво и отчасти агрессивно, что проявляет абсолютный настрой человека.       — Что? — недовольно переспрашивает Чонгук, кривя губу. — Я не собираюсь никого останавливать. Прыгай уже давай, — он машет рукой в воздухе и переворачивается на другой бок — лицом к предстоящему зрелищу. Жаль только, снеков с собой нет, а то получился бы настоящий драматургический вечер. Пьеса в одном акте. Такого уже с этим актёром никогда не повторится!       Самоубийца тонет в замешательстве, шокировано хлопает глазами и немо шевелит губами, не зная, что и сказать. И не то чтобы он молил о помощи или бригаде спасателей, но уж точно не ожидал увидеть подбадривающего зрителя, который поднимает руки с оттопыренным большим пальцем вверх, мол, давай, парнишка — меньше слов, больше дела. Нос выше — шагай с крыши! Нет, ну а что вы ожидали от демона? Он работником службы психологической помощи не нанимался, а искренних порывов спасти душу — хоть и чистую — никогда не питал. (Тэхён не в счёт). С самоубийцами ведь всё очень сложно: если не сегодня, то завтра или через месяц, но они обязательно наложат на себя руки. Так хочет думать Чонгук. Он уверяет себя, что такова их судьба, а он не хочет рвать жопу за жалкую попытку её переписать. Разве оно того стоит?       Мужчина всё-таки переползает — именно переползает, ведь вокруг ужасно скользко и неустойчиво, — через ограду и вжимается в неё спиной, опасливо посматривая вниз. Без шуток — очень высоко. Если упасть с такой высоты, то не просто органы всмятку будут — тут костей не соберёшь. И лучше, конечно, головой вниз лететь, чтобы сразу черепом приложиться и отключить болевые рецепторы, когда тело будет испускать последние жизненные силы, а Ангел-хранитель заведёт свою оплакивающую песнь. Он, кстати, держится в небе на своих белоснежных крыльях, смотрит на действо со стороны, не собираясь помогать. Хотя должен! Но, кажется, этому человеку достался не лучший канцлер небес — обленившийся похуист, которому по окончании всего необходимо будет просто заполнить документы и отправить на подпись к Богу. Мол, простите, не углядел за душой, не смог наставить на путь истинный — оформляем путёвку в Ад, ему там, грешному, самое место. Да уж, самоубийцам даже в Чистилище не позволят зайти — их грех сравним с одержимостью.       — Эй, парень! — кричит без пяти секунд мёртвый, оглядываясь на развалившегося Чонгука. Тот будто на курорте: отдыхает на боку, подложив руки под голову, а лицо подставив солнечным лучам (невыносимому дождю). — Ты здесь впервые?       — Нет, прихожу каждый четверг, — фыркает Чонгук, — а ты что же такой напуганный? Неужели ни разу не умирал?       Мужчина молчит, громко сглатывая вязкую слюну. Настолько громко, что шум города отходит на второй план и заглушает близкий шёпот: Versace, Versace, Versace. Руки человека трясутся то ли от страха, то ли от холода, он ими крепко хватается за металлическую ограду и балансирует. Носки обуви чуть свешиваются в безвоздушное пространство, а мокрая чёлка закрывает обзор и без того плохо видящему. Странный спектакль. Одинокий, что ли.       — Бля-ять, — тянет Чонгук, прикрывая лицо ладонями. Нет, ну надо же было этому дураку выбрать именно эту крышу для последнего пристанища, именно здесь сгорбиться от душащей боли? В городе сотни крыш, десятки небоскрёбов, но мужчина обозначил именно этот, где один известный демон топит себя в самодельной печали. А ведь у него столько планов на ночь самобичевания было (!), но он подскакивает, и, зачесав волосы назад пятернёй, подходит к ограде, становится чуть дальше незнакомца.       — Я… я прыгну! — кричит он, задыхаясь и слегка подаваясь вперёд. Чонгук особо не реагирует. Он лишь изнурённо вздыхает, и облокачивается на изгородь, из-за чего та слегка покачивается.       — Да-да, это я уже слышал, — кивает, внимательно рассматривая мужчину перед собой. Он молод, на самом деле. И, кажется, японец. При всём прочем симпатичный. Луксурия бы обязательно захотел (и хочет) забрать себе на второй круг сей экземпляр, но будучи Чонгуком смиренно терпит, сдерживая потоки тьмы в пространстве глаз. — Рассказывай, давай, как до такого докатился? — с нотками пренебрежения спрашивает Гук. И да, не быть ему психологом высшего качества, полного сочувствия и желания помочь.       — С чего бы я должен тебе что-то рассказывать? Мы даже не знакомы!       — Ну, по приколу? — пожимает плечами Чонгук, ловя на себе взгляд, полный непонимания. Ох, и сколько же таких взглядов он получал от Тэхёна — как пощёчину. Он мог их горы насобирать в кулак, а потом вынести дельный урок, но вот как-то не сложилось (у них).       — У меня умерла жена, — вдруг начинает говорить мужчина, отворачиваясь и пристально смотря куда-то вдаль. Видимо, ему очень тяжело вспоминать и уж тем более озвучивать такое бедствие. Хотя кольцо на безымянном пальце до сих пор блестит, омываясь слезами небес. — Ровно три месяца назад её сбила машина в районе Каннам. Её даже до больницы не довезли: произошёл перелом грудной клетки, из-за чего случился разрыв лёгкого, — под конец рассказ стихает. Чонгук всматривается в черты лица человека и понимает, что тот вновь переживает тот день, отчего его глаза пропитываются слезой. — Урода, сбившего её, до сих пор не нашли. В полиции говорят, что машин с таким номером, как на камерах, не существует. Следствие встало, я бы даже сказал, его оставили. Всё равно никаких улик нет, а заниматься таким пустым делом никому не хочется.       — Значит, это и есть причина? — спрашивает Чонгук, чувствуя, как наступает на мину, бомбу массового поражения. Бум — и нет тебя.       — Отчасти, — кивает мужчина, — на самом деле, у меня есть две дочки, близняшки. Им по восемь лет и в этом году они пойдут во второй класс. У одной родимое пятно на ладони, а у другой за ушком, поэтому, когда мне приходится её заплетать, — да-да, я научился! — явно хвалится, вспоминая картинками своих дочерей, — поэтому заплетая её, я невольно касаюсь пятнышка, прямо как моя жена несколько недель назад. Ещё живая.       Он опять затихает. Вместе с ним успокаивается дождь, будто минутами ранее успел выпить валерьянки и теперь стихает, расслабляя слёзную хватку. Чонгук не торопит мужчину, слушает внимательно, склонив голову набок и внезапно напрягшись сердцем. Не то чтобы он любил детей и уважал семейные ценности, но на моменте откровения с близняшками вспоминает Тэхёна двадцатилетней давности — маленького мальчишку, умевшего улыбаться облаку в форме рыбки и счастливо облизывать ложку из-под мороженого. Таких мелочей не существовало бы, им просто не дали бы шанса проявиться, если бы Луксурию не изгнали из Ада. То, кстати, самая весомая причина, по которой демон стал лоялен к миру земных — это всё-таки ветхий домишко Тэхёна. И Чонгук ни на какие дворцы подземелий его не сможет променять. Он не решится вернуть свои силы, звание владельца второго круга Похоти, если в обмен на то попросят Тэхёна, его душу и его одиночество. А этот мужчина хоть и говорит о своих дочерях с нежностью в голосе, а всё равно собирается на свидание со смертью. Он собирается их покинуть, отчего Чонгук ощущает остриё сотен игл в груди. Неужели человек так просто может отдать своё богатство в обмен на жизнь в кошмарном Аду? Вот так? Без состязаний?       Незнакомец словно ощущает чужое пренебрежение. Он печально усмехается и кивает, будто самому себе, но на деле Чонгуку, подтверждая его не озвученные мысли. Да, вот такой я подонок, получается. И, наверное, слабак. Мужчина слегка расслабляет хватку рук на перилах, но пока держится — на волоске от прыжка в бездну — и, набравши в лёгкие побольше воздуха, продолжает:       — После смерти Наоко — жены, — я не мог найти места. Я ощущал себя невозможно лишним в этом одиноком мире и не мог взять в привычку засыпать одному на двуспальной кровати. С каждым днём я всё больше и больше терялся, замыкался в себе и как итог — научился ухаживать за её цветами на подоконнике. Даже не знаю, стоило ли оно того, — пожимает плечами и невесело усмехается. Чонгук в этой тяжёлой усмешке считывает всю боль и разбитость, какую люди чаще прячут глубоко, а показывают лишь тет-а-тет с отражением в зеркале. Оно походит на страшную опухоль, которую не возьмёт ни одно лекарство или лезвие скальпеля. С ней приходится жить и ждать мучительного конца — идти к нему так же, в абсолютных мучениях. — Девочки часто спрашивали у меня про маму, а я не знал, как говорить. Не в смысле что, а именно «как». Язык всегда застревал между зубов, голос будто бы пропадал, терялся в ноющем от голода желудке. Но моё молчание не могло успокоить их, — неожиданно, пустым взглядом мужчина пробивает такой же пустой взгляд Чонгука, поворачивает голову и смаргивает одинокую, как и он сам, слезу, — и несколько дней назад, разглядывая их одинаковые родимые пятна, я подумал, что лучше бы они умерли вместо неё. Оказалось, я сказал это вслух.       В эту же секунду с его губ срывается тихий всхлип, исчезающий незначащим звуком в городской музыке. Чонгук клянётся — он никогда не слышал ничего более тоскливого и измученного. Даже вопли душ с нижних этажей Ада в сравнении не идут. Они же мертвецы, они грешные по самые кончики пальцев, а этот мужчина — чистый лист золотой бумаги, — трескается, обнажая старые и новые шрамы, которые от долгой усталости начали гнить. И в голове у Чонгука отпечатывается откровенная, покрытая язвами мысль, истина, что существует в этом хрупком мире любовь, способная заставить говорить такие слова — на деле страшные аксиомы. Мужчина явно был искренен в отношении сказанного дочерям, но при этом кается, доламывая себя и разрываясь от противоречий. Ему безразмерно больно, и потому спасением видится лишь смерть. Чонгук понимает — верит. В этом человеке не осталось жилых комнат.       — Я не понимаю, что такое любовь, — вдруг оглашает демон невпопад, но отчего-то кажущуюся ему верным мысль, — и мне страшно начинать её понимать.       Чонгук сам не верит своей откровенности и решительности в каком-то смысле. Такие темы для него — дикая дикость. Говорили же Бог и Сатана тысячи раз — не имеет права демон пробовать на вкус чувства людей, незачем просто. А Гук опять своё гнёт и видит в человеке напротив кладезь ответов на вопросы, которые томятся на уме второй десяток лет. Для него этот взмокший незнакомец походит на старца — мудреца, если хотите, — прячущего у себя в сердце целую сокровищницу. Хотя, казалось бы, обыкновенный самоубийца с ленивым Ангелом-хранителем под боком и тотальной истощённостью задымлённым воздухом земли.       — Не понимаешь? Страшно? — устало переспрашивает, а Чонгук кивает, подходя ближе к мужчине, чуть ли не впритык. Это чтобы всё-всё услышать и ничего мимо ушей не пропустить. Сейчас же вот-вот вылетит истина! — Любовь не так уж и сложна, если ты сам не усложняешь её. Никаких трагедий в отношениях не бывает вообще, это мы просто не можем жить, чтобы не ебать кому-нибудь мозг.       Да, не такой истины Чонгук ждал.       У него даже лицо становится настолько пресным, что вода в реке ему совсем не соперник. В фильмах и книгах больше полезной информации было, чем в двух предложениях этого страдальца! Сбросить бы тебя, дурака, к чёртовой матери, чтоб не мучался и Чонгуку нервы не делал! А то демон и жалеть его принялся — сочувствовать (!), — чего лишь к Тэхёну позволял, а после сгорал от осознания собственной слабости. Теперь вдвойне жрёт осознание, а ручонки так и тянутся к спине мужчины — всего один толчок и дело с концом. По итогу ведь никакой ты ни старец и ни мудрец, а выбившаяся из общего потока деталька.       — В конце концов, понимание — это всего лишь сумма непониманий, — новый порыв ветра подхватывает мокрые волосы незнакомца и расшатывает ограждение. То скрипит, будто стонет, а чужие руки на нём скользят, но держатся крепко. В некотором роде это похоже на борьбу за жизнь или попытку её отстоять. Чонгук опять теряется в догадках, рисуя на мордашке знак вопроса. Люди странные. — То, что ты знаешь или, наоборот, не знаешь, на самом деле фатально неразлучны и перемешаны между собой. Во всём, в чём, как нам кажется, мы довольно здорово разбираемся, спрятано ещё ровно столько же, в чём мы абсолютно не разбираемся. И наоборот, конечно. Не смотри в одну сторону, а смотри по сторонам.       Чонгука будто ослепили чем-то ярким. Нет-нет, он не щурится, но просветляется. Его мысли больше не льются бурным потоком, а выстраиваются в аккуратную волну, выносящую на берег несколько ракушек и жемчужину — это всё твои выводы-доводы, которые ты искал столетия. Получите-распишитесь. У Чонгука даже в ногах сила пропадает от — внимание! — по-ни-ма-ни-я. (Тут должны быть аплодисменты или типа того). Такое странное чувство, словно ты искал свои чувства и уже думал, что окончательно потерял те в такси или же на месте прошлой работы, а, оказалось, они лежали в шкафу с самого начала — просто ты туда никак не заглядывал. Хотя на шкаф смотрел! Ну, конечно, смотрел, думал: «может, щёлкнуть дверцей?», а потом как-то от этой мысли отходил и продолжал себя корить за пропажу. Вот такое ощущение, понимаете? И теперь, придя к нему, Чонгук насыщается приливом света в своей вечной мерзлоте.       Это же, получается, что не обязательно всё знать и осознавать? Можно просто быть?.. Ну, что-то вроде: здравствуйте, я Чон Чонгук и слегка глуп на восприятие Ваших улыбок, но зато они мне нравятся, и я очень люблю за ними наблюдать; надеюсь, это покроет недостаток понимания. Или понимание и вовсе есть в той самой любви?       Чертовски похоже на правду. Демона от этой мысли охватывает восторг, и уголки губ непроизвольно рвутся вверх, хотя на крыше до сих пор висит предсмертная аура. Но, кажется, для Чонгука она грубо отплывает на задний план, предоставляя место в первом ряду для повтора роскошной рекламы Versace. Тэхён на ней вновь и вновь забавно смеётся, иногда внезапно становится серьёзным, проводя пальцами по губам. Гук будто бы видит его в первый раз, описывает взглядом каждую чёрточку и выпад — это потому что всё-всё понимает. И от этого безумие шмаляет по венам.       — И ещё, — ах, здесь есть что-то ещё! Демон внимательно слушает, чуть ли ни через перила лезет, чтобы поближе к человеку уместиться, а тот расслабляется. Кажется, то его последняя мысль — фиксируйте. — Думаю, ты боишься любить, потому что боишься потерь. Но ты не сможешь ничего потерять, пока не полюбишь. И знаешь, — на его лице внезапно расцветает улыбка, такая яркая и бесстрашная, — это и есть твоя самая главная потеря.       На этом моменте человек расслабляет хватку перил и, расправив руки, словно птица бравого крыла, падает в суету города — в пространство, где гравитации суждено убивать. Всё происходит слишком быстро. Чонгук едва ли успевает уловить мысль сказанного и судорожно её впитать в слои омертвелого мозга. Потери. А ведь он никогда не рассматривал любовь с такой точки зрения. Её же чаще описывают как две крайности — бездонное счастье или же безумное страдание (по итогу всё равно гибель). Чонгук с самого начала отнёс себя к последнему, испугавшись изменившегося себя и потери Тэхёна. Ведь невозможно предположить, как отреагирует парень на такие необычные чувства бессмертного. «Вдруг уйдёт навсегда!» — так думал демон, уверялся, а потому консервировал любовь в сердце, не желая терять её предназначенного. Лучше добить себя таким образом, чем уничтожить более изощрённым — прощанием с дорогим человеком. И с чего только Чонгук решил, что придётся прощаться? Он ведь даже толком не пытался к Тэхёну подступиться, а теперь как понял, как прозрел, будто бы тысячи душ поглотал. На деле — пару комментариев от незнакомца.       О чувстве потери любви в виду страха говорят наверняка единицы, коих Чонгук ещё не встречал. Редкость, получается — вымирающий вид. Один его представитель прямо сейчас летит в пропасть, к асфальту и жарким землям под ним. И все мы помним, что Чонгук ни разу не Ангел и даже не психотерапевт, но ладонь помощи протягивает, приказывая тьме окутать человека непроницаемой вуалью и вновь поднять на крышу. Баш на баш? Услуга за услугу без связи контракта. Чонгук должен успеть, прошли секунды, а криков внизу небоскрёба ещё не прозвучало — значит всё поправимо. И пускай инквизиция сходит с ума, думает, как же демона, вторгшегося в судьбу человека, наказать — плевать. Чонгук уже столько дерьма в мире людей натворил, что эта пакость должна показаться всем цветочками. Он ведь даже сыграл роль необычного вредителя. Вдумайтесь: пошёл против Ада своими действиями, отнял у него душу, на которую уже наверняка успели завести документацию. А вот не стоило торопиться и недооценивать Луксурию! Если изгнан, то это совсем не значит, что он не сможет напакостить родному мирку. Это буквально входит в его компетенции.       Сгусток тьмы поднимается снизу, огромными лапами цепляется за стекла небоскрёба и выплёвывает человека на железные прутья изгороди. Тот на них повисает, сложившись пополам, смотрит вокруг глазами-блюдцами — перепуганными, разглядевшими страх перед сантиметрами от земли. Чонгук не даёт мужчине отдышаться и прийти в себя: он сразу же хватает его за грудки и стаскивает с прутьев, волоча подальше от порога к пустоте. Тот даже не брыкается и не отнекивается — ужас сковал тело. Такое часто бывает, когда в шаге от смерти ты чудом спасаешься и не совсем уверен, действительно ли продолжаешь дышать или же всё это наваждение. И пока бывший самоубийца щупает себя, конечности и чудом возникшие на переносице очки — до сих пор мокрые от дождя (слёз), — Чонгук усаживает его спиной к стене, а сам хватает пиджак и наскоро сдирает с него серебряную нашивку «Milano». (Тэхён бы не оценил, конечно).       — Человек не хочет умирать, — говорит он, вновь откидывая пиджак в сторону и присаживаясь на корточки напротив дрожащего, — он просто хочет новую жизнь. Так что давай, начинай! — а, стоп, так прыгать с крыши уже совсем не обязательно? Ну, конечно, нет! Чонгук резко ловит ладонь мужчины, вручая якобы сильное рукопожатие (на деле грешный подарок). Кажется, даже кости хрустят. Но никто не кричит. — Ты забудешь меня и, возможно, даже не вспомнишь наш разговор, но смотри на неё, — он ещё крепче сжимает чужую руку, — и возвращайся к этому дню, дождю и пяти сантиметрах над проезжей частью; думай о том, что нужно жить, обязательно нужно жить ради кого-то, чего-то и обязательно себя, — он кивает, ловя на себе взгляд мужчины: разбитый, преисполненный лучом надежды и желанием быть овеянным им. Чонгук легко усмехается и отпускает ладонь человека с кучей крохотных ожогов и нашивкой между кровоточащих пальцев. — Живи назло тому канцелярскому придурку, — демон задирает голову к нему, где застыл Ангел с невероятным пренебрежением на лице. Чонгук скалится ему и, взглянув на человека в последний раз, развеивается дымом по крыше. Будто бы и не было на верхушке небоскрёба таинства обмена истинами между живчиком, пожелавшим познакомиться со смертью и мертвецом, неустанно мечтающим разобраться в бытие.       Как только исчезает последний сгусток дыма, на медиа-экране загорается реклама Versace.

VersaceVersaceVersaceVersaceVersaceVersaceVersace

***

      Благодаря утихшему трафику на дорогах в поздний час, Чонгук очень быстро добирается до дома. Из образа человека он превращается в густой туман и скользит по асфальту, избегая тяжёлых колёс машин и грузных сумок доставщиков, скрипящих тормозами велосипеда. Настолько сильным и отважным последний раз Чонгук чувствовал себя сотни лет назад, когда уверенно распространял культ Похоти по деревням и городишкам, устраивая массовую содомию. Там он был Король — главенствующее лицо, а потому мог бояться лишь гнева Сатаны. С ним ни одному из сынов не тягаться. Спустя годы, после подписания мирного договора, когда всем демонам пришлось спуститься в Ад, пыл Луксурии поумерился. У него внезапно возникла стопка дел и документации. Ну, а вернувшись в мир людей после долгого загара под адским пеклом, он вовсе растерялся, переключившись на попытку всё понять и стать великим всезнайкой. Будто бы гордостью поганой заразился.       Но, как оказалось, он и так давно всё знал и понимал — ну, относительно. Буквально на уровне людей. Они ведь тоже толком не разбираются в гамме чувств, а любовь считают абсолютно нелепой штукой. Она является из ниоткуда, внезапно, и всё — попался. Может это завтра случится, кто знает? У Чонгука вон с десяток лет назад, а он всё продолжал вариться в котле сомнений, пока не превратился в безвкусную похлёбку. У него же была сотня шансов всё Тэхёну рассказать, обнажиться, блеснув неутолимым желанием этого гордого человека просто — по-человечески — любить. А страх потерь всё портил. Тем самым создавая самую главную потерю!       Чонгук слегка великий фантазёр — истина. Он считал, что если захотеть денег — те будут, славы — обрушится, путешествий — только назначь маршрут; а события последних минут доказывают, что с людьми такая же история. Будь они хоть трижды холодными скалами, колючими звёздами — просто перестань считать их колючими звёздами и один раз поговори, как с самим собой, перепуганным, не разбирающимся в полюсах и температуре воды для кофе — вот удивишься, как всё изменится.       Поэтому Чонгук собирается приспуститься — или же подняться (?), — и повседневно поболтать с Тэхёном. Но о главном. Мол, знаешь, я убиваюсь от любви к тебе и теряюсь в утре, когда нерадивое солнце жжёт темноту; и все мои несогласия с людьми полная хуйня, выскобленная из-под ногтей собственного эго, не готового мириться с расой смертных, но до безумия сильных; я правда изменился: смог отбросить тень без света, стать течением без ветра, но не знал, что без твоих плеч моя чёртова игра совсем не стоит свеч — церковных, конечно.       И уже неважно, что для себя после всего этого решит Тэхён — Чонгук не намерен пятиться. Он всё окончательно понял: тот, кто ничего не знает, ничего и не любит; тот, кто ничего не может сделать, ничего не понимает; тот, кто ничего не понимает — бес-по-ле-зен. Но тот, кто понимает, также любит, замечает, видит — есть законченный субстрат чувственного человека. Чем больше понимания вложено в предмет, тем больше любовь.       Чонгук знал Тэхёна с детства, и он как никто другой осведомлён о всех его привычках, недо и достатках, любимом завтраке и марке красного вина, затасканной футболке из магазинчика в соседнем квартале и нетронутых сапогах — безвкусном подарке от директора компании. Тэхён в тот день возмущался двое суток, мол, да как такое вообще можно носить (?!), наверняка этот мудак со зла подарил брендовую коробку, дабы отомстить за все недавние слухи, какие Тэ успел породить. И всё прочее. Чонгук замечал, как парень тогда забавно дул губы и качал ногой в такт играющей на фоне попсе — он рассматривал эти обыкновенности под призмой обожания и любил. По-настоящему — как никто ещё в этом мире — любил.       И до сих пор любит, конечно. Главное — правильно в это несовершенное чувство вникнуть и не пытаться его идеализировать и гиперболизировать. Оно же, наоборот, должно быть корявым, поношенным и пробитым насквозь пулями, но всё таким же очаровательным и сильным. Будто красивый молодой парень — итальянец, глава сицилийской мафии, неоднократно вступавший в кровопролитные бои и громкие споры с бабулей, не готовой уступить корзинку тёплых от солнечных лучей фруктов в полцены. От парня (чувства) Бог и Сатана надёжно попрятались. Они разбежались на небеса и в подземелья, прекрасно зная, что любовь их там не сыщет. Пусть лучше людей мучает своими изощрёнными пытками, доводя до тотального помутнения рассудка. Примерно как Чонгука — Луксурию, — мгновенно осознавшего, каким он слабым клопом, беспомощным идиотом был, пока играл с Тэхёном в гляделки. Кстати, всегда на грани фола.       Вместо этого всё-таки стоило иногда говорить. Не прятаться в раковину и не устраивать внутренней драмы по несбывшейся любви, а элементарно разговаривать. Создать микс из обыденных диалогов и важных, какие могли бы затронуть погоду за окном и откровение, что ты, Тэхён, в принципе, любой снегопад своей улыбкой превращаешь в тёплый дождь. Под ним Чонгук готов мокнуть годами, омываясь, будто бы слезами божьими. Абсолютное откровение. Демон таких ещё с миллион готов отыскать в глубинах бьющегося сердца и написать свою Библию, которую Бог закрепит как документ грешный, развращённый и отвратительный, не смотря на содержание, полное рассуждений о красоте медовой кожи одного выросшего мальчишки, его манеры говорить — будто кто-то плавно штукатурит стену, — и покусанных губах, что вечно стынут на полуслове и сжимаются в бледную полосу. Прямо как сейчас.       Чонгук незаметно, без щелчка и стука заходит в квартиру, бросая мокрый пиджак на пол прихожей. Свет горит на кухне, а точнее парочка диодов над баром, которые приглушённо открывают вид на лицо Тэхёна. То, в целом, бледное, глаза опущены к экрану телефона, по которому нервно скользят пальцы; розоватые губы поддаются терзаниям зубов, а при попадании градуса неприятно зудят. На щеках едва заметен румянец — побочный эффект алкоголя. Бутылка, вероятно, уже не первая и, конечно, далеко не последняя. Оправданием станет тяжёлый день — и не поспоришь ведь. Эти сутки проехались по Тэхёну катком бренности, расплющили, а теперь добивают появлением свежих статей и отзывов с прошедшего показа. Да когда эти папарацци всё успевают вообще!       И пока парень остервенело тычет пальцем в экран, пролистывает готовые заголовки жёлтых газет и запивает внезапную горечь во рту от прочитанного, Чонгук бесшумно пробирается на его территорию, встаёт чуть поодаль бара, напротив. Капли дождя стекают с волос и рубашки, разбиваются о паркет с тихим стуком, будто бы секундной стрелки часов, перебивая скудный мат Тэхёна, вылетающий с периодичностью каждого замеченного слова «падение» в состряпанной недавно статье. Ему, кажется, совсем не до Чонгука, преисполненного всеми правдами и чувствами, что вот-вот вырвутся наружу. У Тэхёна открылись часы самобичевания, тоски по своей спокойной жизни, которая теперь разве что сниться будет. Ну, первые два месяца уж точно, а потом, может быть (Тэ надеется), новость о его грандиозном провале затихнет. Это же всё медиасфера: на смену одного скандала приходит следующий, провалы забываются в виду грандиозных возвращений, а прошлую дрянь можно прикрыть благотворительностью.       Внезапно Тэхён отбрасывает телефон на столешницу и тянется к бокалу вина, делая крупный глоток и застывая. Глаза приковываются к фигуре напротив, жадно впитавшей всю темноту комнаты. Чонгук приветливо машет ладонью — по-дурацки, как и всегда, — будто бы не было часами ранее между ними неприятной стычки. Тэхён ведь такую ересь брякнул, что теперь самоубиться хочет больше, чем чего-либо. Зато демон пышет понятным ему одному спокойствием, находясь в абсолютно мокром костюме с забавно взъерошенными волосами — войлочными, кукольными, скрученными в пружины. Тэхён их ненавидит. Потому, наверное, так настойчиво хочет прикоснуться, зарыться и оттянуть? И эти его скулы, и ямочку на подбородке, и покатые плечи с напряжёнными мышцами, которые так хорошо видны под сырой, облепившей тело рубашкой. Тоже ненавидит. Ну, конечно, ненавидит! Поэтому захлёбывается вином, умоляя, чтобы то попало в лёгкие и наконец-то избавило от всех страданий. Летально.       — Где ты был? — не находит ничего лучше, что бы спросить, Тэхён. Хочется многого, но на поплывший от алкоголя ум приходит всякое дерьмо типа этого. Он упирается локтями в стол, устраиваясь подбородком на руках, и наблюдает, как Чонгук от вопроса отмахивается. Нет, в прямом смысле: машет в воздухе ладонью, будто прогоняет надоедливую муху, и устанавливает тяжёлый зрительный контакт, прошибающий темнотой радужки до самых пят. И хорошо, что Тэхён сейчас сидит, иначе бы правда обвалился шелухой на пол, настолько убийственным казался ему глубокий вздох Чонгука. Он словно настраивается для длинных демагогий. Оратор!       На самом деле, Тэхён не так далеко от правды, буквально за поворотом. И Чонгук не может быть уверен на сто процентов, что она ему придётся по вкусу. Это всё-таки не Шато Марго 1787 года. Но грехи по природе своей эгоисты, им редко интересны чужие мнения и предпочтения — примерно этим Гук и собирается воспользоваться. Отступать поздно, пришло время рубить с плеча и вскрывать все потайные сундуки — слушать стук сердца и хотя бы иногда ему отвечать.       И да, Чонгуку слегка страшно. Ну, а кому было бы в такой ситуации не? Он пропускает волосы сквозь пальцы, откидывая их назад, и выпрямляет осанку — готовится, — приобретает на глади лица открытую откровенность. Кажется, будто прямо сейчас он рухнет на пол и ударится об него лбом, попытается прочитать молитву своим сгнившим в Аду языком. Потому что перед Чонгуком его Бог, светило, иконостас со скворчащей свечой, и он уже заждался молитвы. Луксурия ему готов сотни псалмов сочинить — от чистого сердца, — и принять веру — веру в любовь, чтобы после её восхвалять.       — Ты мне нравишься, — тупым, заржавевшим остриём ножа разрезает тишину комнаты, — нет, я давно тебя люблю, — спокойным, пропитанным будто бы сладким ликёром голосом говорит Чонгук, отпуская все свои тревоги, болезни-заразы-простуды и долгие скитания. И не моргает. Смотрит на Тэхёна колко, без зазрения совести, отсчитывая каждый удар сердца вместо секунд молчания. Тэ тоже не шевелится (подражает), даже, кажется, не дышит, преследуя взглядом мимику лица демона. Та неизменна — ни улыбки, ни морщинок в уголках глаз. Получается, не шутит?       Но смех всё равно проходится разрядом тока по перепонке Чонгука, готовой лопнуть хоть сейчас. Тот безумный — Тэхён отчасти безумен, да, — его никак не спутать с радостью или счастьем. Больше даже навевает печаль. Топкую, обгладывающую кости в ночи, тоску. Тэхён спрыгивает с барного стула и принимается мерять кухню шагами, метаться, мельтешить, поглядывая на демона исподтишка своим вмиг мёртвым карамельным зрачком. А потом останавливается и, с повисшей улыбкой на лице, мнёт переносицу указательным и большим, словно болен приступами мигрени и сейчас свихнётся от боли. Чонгук делает пару шагов вперёд — порыв, — но Тэ выставляет ладони вперёд, как щит, просит застыть и не приближаться. Иначе выстрелю. (Себе в лоб).       — Издеваешься? — спрашивает Тэхён, хмуря брови и безвольно роняя руки вдоль тела. Себя бы тоже сейчас уронить. Не в постель, конечно, а прямиком в ванну с кислотой (чего уж тут мелочиться!), чтобы ни одной косточки не осталось от забитой модельки. — Луксурия! — вдруг переходит на крик, но с места не дёргается, — ты же ни черта не чувствуешь! Ни черта…       — Я люблю тебя почти десять лет и не вижу смысла про это врать, — каждое слово проходится пулемётной очередью по груди Тэхёна, оттого он слегка отшатывается в сторону, сгибается напополам, щупает свитер ладонями — вдруг уже крови полно натекло, — но нет, там пусто. В душе, кстати, тоже. Зато в желудке гнусно, на сердце пробоина (новая медаль), от которой глаза набираются влаги. И это совсем не тот дождь, о котором грезил Чонгук.       Тэхён ещё раз внимательно рассматривает напрягшиеся скулы демона, его вдруг полные тревоги дырки пустоты в черепе (глаза), и стискивает кулаки настолько, что, кажется, запросто сможет насквозь распороть себе кожу ногтями. Лицом он ещё хоть как-то владеет — не трещит показательно по швам, — но вот в ладони остаются глубокие красные полумесяцы. Он ни одному слову Чонгука не верит — не верит грехам, что людей вечность в свои сети заманивали, а после осушали, словно чашку с крепким чаем. С ним всё это дерьмо не прокатит, показушная искренность не заставит уверовать. Тэхён парень умный (порой чересчур), и ты его, Чонгук, сам таким вырастил.       — Да ты вообще знаешь каково это — любить? — сквозь сильно стиснутые челюсти выдаёт Тэхён и хватает со стола опустевший бокал, со злости бросая его под ноги Чонгука. Стекло с треском бьётся и оседает осадком в груди обоих. Никто не поранился, но больно невыносимо. — Ты ведь демон! Ты таких как я пачками в Ад утаскивал! — яд сочится в каждом слове, брызгает. Чонгук слушает, прикусив губу, не шелохнётся. А Тэхён с этого ещё больше бесится: хватает уже всё подряд, что под руку попадётся — и бутылки, и невиновные тарелки с раковины, набор стаканов с подвесного держателя, телефон, — и бьёт-бьёт-бьёт об паркет. Все осколки катятся под ноги Чонгука, парочка отлетает в лицо, рассекая полосу густой чёрной крови под глазом.       Но он не реагирует. Ноги занемели, а сердце набралось свинца, что ни слова вставить, ни шагу сделать. Остаётся лишь смотреть, как Тэхён рушится, сам же разбивается на куски, находясь в полном неверии. Он даже больше не кричит, а просто беснуется, обходит Чонгука стороной — за метры, — и прячет покалеченный взгляд. Руки у него трясутся, ресницы дрожат, а на спине появляется горб усталости. Кажется, Тэхён вот-вот рассыплется пеплом, и его уже будет не собрать заново. Это не конструктор, всё-таки. Человек. Да ещё какой! Гордый — нос по ветру, — облитый жидким золотом совершенства, которое Ангелы случайно обронили с пушистых облаков, и теперь по-чёрному завидуют этому идеальному смертному. Жаль только, что он сам всего этого не понимает.       — Даже, блять, не подходи ко мне больше, — голос периодически вздрагивает (предатель), но всё ещё повинуется, — видеть тебя больше не хочу, Чонгук, — ставит Тэхён, как точку. Уже без запятой. Он ступает ногами на осколки, держится за мебель и стены, — держится за резкую трезвость рассудка. А когда Гук к нему подрывается, Тэ смотрит загнанно, боится, будто бы демон его сейчас насквозь катаной пронзит и изрежет, как овощ на диетический салат. Но получается совершенно наоборот.       Это Чонгука рубят невидимым мечом за каждый жест, слово, взгляд, и он замирает, позволяет Тэхёну пройти мимо и хлопнуть дверью своей комнаты. Этот хлопок проходится странным импульсом по всему телу, застревая шурупом в грудине, который просто так оттуда не вытащишь. Чонгук тыльной стороной ладони стирает кровоподтёки с лица, закатывает рукава рубашки и, наклонившись, принимается голыми ладонями сгребать осколки в кучу. Те мигом окрашиваются в тёмные оттенки и начинают вонять подземельями, пока пальцы демона покрываются порезами с крошечными стёклышками внутри. Завтра ещё и гноиться начнут под затянувшейся кожей. Но демона это даже на секунду не заставляет волноваться. Он только и может, что прислушиваться к шорохам в соседней комнате, переваривать всю боль, как обычный продукт потребления и притворяться глупым, когда соль начинает разъедать слизистую глаза и кожу щёк. Разве мёртвые могут плакать? Это вроде как против правил и всяких законов. А Чонгук их привык соблюдать, следовать контракту и словам своего хозяина.       Тэхён сказал больше не подходить к нему.       Чонгук не мог даже кивнуть или согласится, хотя всё тело сразу перестроилось на эту команду — «не подходи». Оттого теперь так невыносимо, так одиноко и выдушенно, будто на всей планете один остался и совсем скоро сдохнешь от наступивших нестерпимых холодов. И да, Чонгук был в курсе, что никто не давал ему гарантий на счастливый исход, потому, наверное, он так стойко пережил истерику Тэхёна, не пытаясь вновь завязать разговора или отыскать сотню подтверждений своим словам. И жалеть тут не о чем. Всё равно Чонгук считал обязанным поведать о своих чувствах. Иначе бы сошёл с ума, с парапета, как самоубийца. Кстати, о нём: Гук хочет верить, что тот не решился на второй прыжок без парашюта. Он этому мужчине всё-таки благодарен — до сих пор и будет вечно. Уже неважно, насколько мучительно и печально сейчас — Чонгук бросил попытку, он перешагнул через себя и свои страхи, пускай и остался непонятым, тотально отверженным.       Ему не стыдно остаться с разбитым, как посуда вокруг, сердцем — он Тэхёна понимает, принимает и не винит. Чонгук и не ждал взаимности — не настолько глупый всё-таки, чтобы верить в воздушные сказки, очевидно нереальные. Но ему даже с этим пониманием проигрыша больно, будто все вены в организме принялись раскручиваться, а органы пожирать самих себя от накатившего голода. С головой вовсе какие-то дикие неполадки: адски болит, трещит, и как назло задерживает все слова Тэхёна внутри на репите (это новый вид изысканных пыток, для самых любимых). Чонгук их еле выносит, сжимается, словно в утробе матери, сворачивается на паркете меж разводов крови, вина, своих ошибок, и прикрывает зудящие от слёз глаза, пока ладони гуляют по лицу, изучая чудны́е (неизвестные доселе) влажные солёности. Грехи вроде как не умеют плакать, а Чонгук опять впереди всех бежит, приобретает новые функции и совсем ими не хвалится, наоборот, — прячется, накрывается крылом тьмы, будто непроницаемым вакуумом и пустотой смотрит в сторону, на дверь комнаты Тэхёна. Внутри тихо.       Тихо, как в груди Чонгука.       Тэхён же и не думал больше шуметь. Он застыл в одной позе: сполз щекой по двери, растерев ту до дыр, и сидит, прижав ноги к груди. Плачет тихонечко, вкрадчиво, как-то на автомате больше. Выдохся. После каждой истерики наступает такой момент, когда ты, выкинув все эмоции, мгновенно устаёшь, теряешь стойкость и оседаешь мешком мяса где-то в углу, чтобы не трогали-не замечали. Тэхёну хочется уединения. Ему нужно поговорить с собой, уяснить, что каждому встречному — особенно демонам, — верить никак нельзя. Даже если те говорят с глазами, полными неподдельной правды.       Обманывают ведь наверняка. Просто жажда нож к горлу приставила, а тут очень кстати — по соседству, блять, — живёт мальчишка двадцать пять лет-пью-курю-иногда закидываюсь (не очень классный, если кратко), и он только так сойдёт за жертву. Тэхён эти грешки наизусть выучил, их повадки и королевские замашки вкусов, а потому уверен — Чонгук лютый лжец с кристальными глазами, он притворщик без тональности обмана в голосе. Никак ему нельзя верить, понимаете?       А вообще, это самое странное, конечно — убеждаться в бессмысленности всего и продолжать жить с мыслью, что не будет никого в мире способного тебя защитить-успокоить кроме самого себя. Это просто мозг Тэхёна устроен так, что счастья он пугается значительно больше, чем несчастья. Несчастье же он изучил с юга на север и с запада на восток, у него есть карты всех существующих пустынь отчаяния, в нём встроен компас, отличный навигатор по самым чёрным илистым доньям тоски, по самым кривым и страшным переулкам горечи. Счастья Тэхён боится как огня, потому что к нему тут же, как кровь к морской воде, примешивается панический ужас счастье это потерять, или отравить, или не оправдать. К тому же, как известно, счастье всегда застигает нас врасплох, и мы вечно в момент его визита заняты чем-то посторонним: сидим в полутьме, дымим и пьём вина, листаем сетку новостей в телефоне и размышляем, мол, вот эта никчёмная актриска вышла замуж, платье, смокинг и голуби — ну, я тоже так хочу; — и пока думаем, пропускаем мимо ушей чьё-то очень важное признание в любви, сводим его к шутке, скандалу и битве на мечах, заканчивающейся речушкой крови да слёз. Ужасно получилось, правда?       Да Тэхён в ужасе, он разучился дышать, ходить и мечтать одномоментно. Пропал закал и острота — никаких приправ, никакого жгучего перца. Всё до жути пресно. Счастье, оно же словно месяц, сорванный с неба адским чертёнком, совершенно не понимающим, как им правильно распорядится. Тэхён ведь всегда был в курсе, как жить, когда ему так себе, когда плохо и когда плохо совсем. У него все свои там, всё знакомое, все нужные вещи в тех же местах, где он оставил их в прошлый раз: разбитая бутылка ликёра, бычки, баночка из-под снотворного, копии статей, на полях которых облили душевными такими помоями. Ну, а как ориентироваться в счастье? Тэхён не берётся писать карты и сочинять маршруты. Нет-нет — увольте.       Он собирается верить собственным отрицательным догадкам, и забывать о словах Чонгука, его кудряшках и профиле сумасшедшем, какой бывает лишь у греческих богов (хах). Тэ не будет нырять в сладкие речи, он научится процеживать ложь, лишь иногда вспоминая о ней — ну так, от нечего делать, — и фантазировать, как бы здорово, как бы замечательно было, если бы она оказалась вкусной правдой. Взаимностью. И, наверное, именно этот момент добивает больше прочего: он растирает меж мозолистых ладоней, скручивает, словно косяк (некачественный, с примесями) и выкуривает до конца, чтобы без остатка — без останков. Ну, то есть костей и прочего — без опознания.       Но плевать уже, впрочем. Тэхён всё равно не планировал счастливо жить.

Часть двадцатая: Срывая покровы.