CHAPTER III: FUTURE
27 ноября 2021 г., 12:00
Хосок всегда любил нагнетать атмосферу. Это буквально его успешная карьера. Из любой мелочи он может мастерски раздуть скандал, преподнести всё в таком свете, что крохотная оплошность выглядит, как ошибка мирового масштаба — непоправимая катастрофа, — а её виновника ждёт смертная казнь. То ли Гордыню настолько смешат перекошенные рожицы страха оппонента, то ли та просто не может вытеснить геном садизма из-под кожи. Но факт остаётся фактом — Хосок обожает преувеличения и бурные всплески эмоций (наигранные, конечно). С Чонгуком он частенько ставил подобные эксперименты. Бывало такое, что слухи Ада перескажет в формате боевика, снятого на основе реальных событий. Мол, на соседнем берегу мёртвой реки была бойня скелетов-иссушителей и Ангелов, повсюду капли света, кости и стеклянные глаза — выжили лишь единицы, а потому Бог шлёт Сатане грамоту о начале войны. С таких новостей Луксурия всегда терялся, не зная, стоит ли дальше торчать на этаже Похоти. Возможно, появился шанс вновь выползти на поверхность и поразвлечься с людьми — так что тянуть-то? По итогу все слова Хосока оказывались лютым пиздежом. Никаких войн не было. Лишь один Ангел — посыльный небес — передал в канцелярию Ада спутанные документы через главнокомандующего иссушителей. А разговоров было!
— Знаешь, почему мы здесь?
Сейчас Хосок тоже занят сгущением красок. Он притащил Чонгука в Starbucks, когда младший попросил его выслушать и по возможности дать совет. Поэтому в этот момент, буднично вырядившись в джинсы и плащи, они сидят за одним из столиков кофейни — с приличной заполненностью, — и ждут свои напитки. Гук заказал охлаждённый латте, а Хосок крепкий эспрессо, утверждая, что ему срочно нужно взбодриться, окончательно проснуться. В три часа дня. И Чонгук не хочет интересоваться, в чём причина сонливости брата в разгар четверга. Тот и без того успел вынести ему мозги за считанные минуты вне дома. Тут даже Юнги рядом нет, а, следовательно, Хосока и его пробег гиперболы никто не сможет остановить.
— Теряюсь в догадках, — разводит руками Чонгук, покачивая головой. Супербия усмехается гордо, мол, конечно, ты же не настолько умён (как я), чтобы докопаться до истины. Он приподнимается с места и тянется к другой половине столика, где сидит ничего неподозревающий Гук, хватает его за воротник, и рывком приближает к себе, сразу же получая лишнее внимание бариста.
— У меня секса недели две не было, — шепчет достаточно нервно, зачем-то заправляя волосы брата за ухо (джентльмен, блять), — а в Starbucks я хожу для того, чтобы услышать, как кто-то кричит моё имя, — после этих слов он отпускает Чонгука и падает на стул, отчего скрип ножек об плитку раздаётся по всему помещению. Спокойные посетители одаривают парочку порцией осудительных взглядов. Хосок же всех игнорирует, корчит лицо (велико)мученика и сводит брови к переносице, видимо, в очередной раз осознавая бедственность своего положения.
Чонгук искренне сожалеет ему, а потому понимающе кивает, поджимая губы, мол, да, я примерно в такое же дерьмо вляпался, если честно; держу целибат, словно монах и, кажется, вот-вот начну заучивать молитвы, просить покаяния у (моего личного) Бога. Юнги бы сей выпад оценил. Хосок точно не. Будучи грехом, во-первых, и самым старшим, во-вторых, он не придёт в восторг от откровений Чонгука, связанных с воздержанием от всего демонического ради одной улыбки Тэхёна. Это ведь даже звучит глупо — променять своё всё из-за буквального ничего. По итогу именно «ничего» и получилось.
Тэхён ушёл из дома ещё рано утром без привета-до свиданий, записки, хотя бы жалкого сообщения и грязной кружки из-под чая. Он накинул пальто, не использовал духи и не взял ключи от машины; зато успел забрать пачку сигарет с кухонного стола и кольцо с крупным лазуритом — на кой чёрт именно оно понадобилось? Из всего множества вещей и действий — до пизды дорогое кольцо и молчание. Что за выбор такой?
У Чонгука не оказалось банальной возможности поговорить с Тэхёном, даже мельком увидеть его убегающий силуэт. Проклятый сон одолел демона под лучи восходящего солнца, накинулся простынёй и загрёб в миры без сновидений. Проснулся же он от шума вокруг. То была домработница, которую Тэ вызывал лишь единожды, когда разнёс пол гостиной в неконтролируемой винной горячке. Она собирала осколки, пустые бутылки и окурки, а с Чонгуком, помятым флаером развалившимся на диване, поздоровалась лишь кивком. Как многословно, однако. Ну и не с ней же обсуждать весь пиздец, приключившийся за одни сутки. Поэтому Чонгуком было принято решение быстро привести себя в порядок и спуститься этажом ниже, в квартиру брата, стараясь при этом не наткнуться на Юнги. Тот бы обязательно подстебнул за мёртвый — ого, вау, — внешний вид и такое хмурое выражение мордашки. А Гуку вообще не до приколов Ангела сейчас. Надо бы как-то курс дальнейшей жизни-действий настраивать, крепко держаться за штурвал и всё такое. Потому что нет — он не собирается так просто отклеиваться от Тэхёна и позволять себе догнивать. В конце концов, Чонгук не услышал от парня откровенного отказа. Потери как таковой не произошло. Хотя больно прилично.
Когда бариста кричит имя Хосока и — внимание, — «дамский угодник Гуки» (без комментариев), то старший подрывается (отдельное спасибо, что без стонов) и бежит к месту выдачи, обворожительно улыбаясь девушке в сюртуке. Та даже краснеет от такого напора, а Чонгук просто фейспалмит с происходящего и, конечно же, надписи на своём стаканчике, которую кассиру быстро проговорил Хосок, не предлагая альтернатив. Да и похуй, если честно. Их тут все забудут через ничтожные часы — хоть раздевайся и голым сиди. Но лучше такую мысль вслух не озвучивать. Эксбиционизм — дело тонкое, и о нём Хосоку с ударившей в голову спермой лучше не напоминать.
— Итак, у тебя проблемы? — спрашивает Супербия, делая крупный глоток кофе. Тот крепкий, как пот Дьявола.
— Уже приличный срок, — соглашается Чонгук, не наблюдая на лице брата даже толики удивления. Конечно, он давно в курсе. Здесь только Луксурия в дураках ходит. Ну, или ходил — то есть в прошлом уже. Сейчас он вроде как пытается исправиться, переучивается ходить, мыслить, использовать наборы букв, и очень сильно не хочет ошибаться. Опять. Попытки переиграть партию явно закончились. Хосок кивает и выписывает в воздухе непонятные взмахи ладонью, мол, я слушаю тебя, продолжай. Чонгук набирает побольше воздуха — смелости, — и решает выдать всё. Всё — значит всё.
Он отчеканивает информацию без остановки, пауз и деепричастных оборотов. По факту. Вот есть я — мудак, придурок и слепец, — а есть Тэхён — очарование, жизнь и божий агнец; мы безупречно непохожи и разные до оснований, до металлических стержней внутри: мой вылит из ржавого железа, обожжён температурами Ада и насильно пронизан сквозь грудную клетку, а у Тэхёна всё с золотым отливом, выполненное на заказ и, очевидно, обожаемое многими (мной в том числе). Но это категорично не мешает Чонгуку любить. В конце концов, он не может то контролировать, а потому, поддавшись порыву и внезапной эмоциональности, признался в своих чувствах. Хотя описать их, откровенно, сложно. Будто проще дойти пешком до другого края света, чем рассказать Тэхёну, что долгое время от его заразительного смеха ком стоит в горле и ведёт от помятого после сна лица, изрезанного полосами подушки. Всё это контролю уже не поддаётся долгий, внушительный срок, будто бы даже тюремный — пожизненный, без права на побег (да и не хочется, если честно). Это изощрённая ловушка, вляпавшись в которую остаёшься без слоя кожи и прошлых повадочек — меняешься и сам себя страшишься, не понимая, как до такого мог докатиться.
Хосок слушает вдумчиво, не смея перебивать. Он и без того знал о чувствах Чонгука к Тэхёну, они с Юнги неоднократно поднимали эту тему, пытаясь обозначить все протянувшиеся дороги чувств и котлованы опасений. Любить человека — не самый лучший поступок. Именно «поступок». Или даже проступок. В Аду всё-таки больше ценится холодность и отрешённость, уважается безразличие вкупе с выученной ненавистью к людям. Они — смертные — должны сгореть в крематориях, сдохнуть, в то время как вся нечисть будет танцевать на их костях, приказывая грешным душам волочить ноги до положенного документам этажа. Хосок не привык делать исключений и уж тем более кого-то жалеть, но на имени «Тэхён» всегда ломается, искренне не желая парню ничего плохого.
Потому он не желает ему Чонгука.
Тот несёт с собой тьму, прячет по карманам прожаренные головёшки и кучу секретов, в одном из которых по вине Луксурии заживо сгорел целый дом людей, не готовых склонятся перед его демонической стороной. Он, в конце концов, никакой не Гуки, а просто запутавшаяся в сетях человечности Похоть. Будучи седьмым смертным грехом, она обязана причинять лишь страдания, сеять хаос, как цветы ликорисов — мёртвых цветов, — и наслаждаться зрелищем. Но на Тэхёне любые попытки создать в экваторе планеты трещину для побега чертей во внешний мир обрываются, а колени монотонно тянутся к полу, в позу поклонения.
И Хосок не строит планов попытаться брата поднять из этого унизительного для отпрыска Сатаны положения. На этом моменте его права как бы всё — заканчиваются. Он не может вмешиваться в судьбу своего человека больше положенного, а пытаться вразумить Чонгука тем более. Из этого всё равно ничего путного не выйдет. Обе детальки (совершенно разных конструкторов) влюблены друг в друга, хоть и полны противоречий, мол, мы же не похожи, мы не понимаем до конца всех чувств, а потому упрочняем щиты, точим клинки, возводим стены и строим тараны, не осознавая, что это подобному тому, как кипяток заливать кипятком. По итогу ничего хорошего и вразумительного не выйдет — сплошное разочарование да погибель.
Просто этим глупцам периодически надо давать наставления, словари для разбора спутанного и непонятного. Но тотально вмешиваться, устраивать скандалы и пытаться вразумить — ну нет-нет. Кто Хосок вообще такой, чтобы пытаться перенастроить Чонгука на новый лад? Брат? Старшее звено Ада, подчиняющее себе всех младших? Или законопослушный житель дальнего берега, прекрасно понимающий, что союз демона и человека с самого начала обречён на смерть? Нет. Он просто Чон Хосок — абсолютная гордость и любитель всего самого острого, по типу кимчи или скандала продавца и покупателя в магазинчике через несколько улиц. Ему неинтересна мысль о возможности отучить Чонгука от Тэхёна, примерно так же, как настроить Тэхёна на попытку открыть Чонгуку свои спрятанные чувства. Он занимает нейтралитет, как место в кинозале, ручаясь лишь иногда вставлять комментарии к этому драматическому фильму с надеждой на его хорошую концовку.
— А ты думал, что после признания всё мгновенно будет радужно? — спрашивает Хосок, по окончании монолога (исповеди) Чонгука. Вопрос получается больше риторическим, с приподнятой бровью и остатками эспрессо на дне стаканчика. — Тэхён изменился… Нет, это ты его изменил. Ты молчал все годы, а сейчас вдруг решил рассказать обо всём, — старший стучит дном стаканчика по поверхности стола, проматывает в голове всякое (прошлое) и с какой-то дикой злостью в глазах шмаляет взглядом по лицу Чонгука, — ты хоть понимаешь, что он пережил из-за тебя? А теперь, вывалив на него своё признание, ты сбежал, мол, живи, Тэхён, как хочешь и знай, что я тебя давно люблю, на самом деле, и надеюсь, что тебе пьяному, уставшему и разочарованному это пиздецки важно. Так, что ли? — такого укола (пинка) совести Хосок Чонгуку ещё никогда не дарил. Он очень шустро разогнал всякие пасмурные тучки над головой демона и пронзил лучами. Подобным фокусам, видимо, Юнги научил. Чонгук с благодарностью кивает.
Вероятно, вчера он был чересчур резок и откровенен. Но не жалеет. Иначе бы у него угловатого ничего не вышло. Хотя обливать Тэхёна тяжёлыми металлами (признаниями) тоже не очень-то хотелось. Его, плачущего за дверью, всегда хочется прижать к груди и сломаться от такой действительности; рассмотреть детально этого маленького и глупого двадцатипятилетнего ребёнка и вплести ему в волосы пальцы, потереться щекой о макушку в утешающем жесте; спрятать от всего мира, защитить и по возможности стать новой Вселенной, где нет места горечи на языке, а руки всегда покрыты поцелуями — Боже, ведь руки Тэхёна только для поцелуев и созданы! А Чонгук всё не решался на такие кардинальности. Как расточительно! Боялся отчасти, но всё-таки больше переживал за принятие этой заботы со стороны Тэхёна. Не хочется крушить его вавилонские башни одними своими чувствами. Возможно, никому нахер не нужными.
Только Хосок упрямо намекает на другие раскадровки. Он вскользь осуждает Чонгука за спешку, спрятанное глубоко внутри ожидание взаимности и импровизированный побег за всякими советами-разговорами. Хотя больше старший тыкает демона носом в не лучшие изменения Тэ, прямо говоря — это ты во всём виноват. Чонгук не хочет задаваться вопросом «почему?» Вернее, не к Хосоку с таким надо бежать. Тот и так вступил в их игру, с примесью мудаковатости (у обоих, безусловно), и с него хватит, помог, опрокинул на лицо Луксурии стакан с мокрой реальностью. Та впиталась в поры, пробежала кросс до замершего сердца и попросила ещё чуть-чуть постараться. Сдаваться не то чтобы ещё рано — уже поздно. Головоломка начата годы назад, и её просто необходимо довести до логического конца, завершить, распутать все узелки и выложить в ряд получившиеся слова.
Чонгук готов сделать всё возможное и даже не. Он подрос за ночь, распорол кожу ладоней ножом и молча вытащил всё стекло, выбрасывая в помойку вместе с первой попыткой достучаться. И Гук их точно так просто не оставит, как плату за свой латте на столике, как лёгкое «мне пора, и спасибо» Хосоку. Тот лишь кивает и провожает спиной убегающего брата. Чонгук нагло уезжает на Мазератти, думает одним днём (одним человеком), нагло забивая на ненавистника общественного транспорта. И Хосок, не в силах злиться на этакого дурачка, а потому ещё недолго крутит стаканчик в руках — собирается с мыслями — и набирает на дисплее телефона невзрачный номер.
— Ну, что? — фыркающее, с другого конца после гудков.
— Я потерялся, — смеётся, палится, — забери меня. Пожалуйста.
Юнги, хоть и польёт напором безразличного мата, а всё равно (заботливо) создаст коридор света, затратив на то свои последние силы. Хосок же после, преисполненный благодарностью, не скинет Библию с подлокотника дивана и при помощи адского огня заварит не стынущий годами чай. Такая своеобразная взаимность. Или же нечто большее. Кто знает?
***
Тэхён похуистично забил на сегодняшнее расписание и с раннего утра, будучи расклеенным и сонным, поехал в самый далёкий и никому неизвестный бар. Там его хоть и могут осудить за стакан виски в восемь утра, но хотя бы не признают, как популярность модельного бизнеса. Сегодня, кстати, та ожидаемо возросла. Падение на обсуждаемом выездном показе, проведённым под объективами двух известных фотографов ради не менее известных журналов — стало сенсацией. Ёнджуну уже разорвали трубку от предложений взять у Тэхёна интервью, провести фотосессию и даже поучаствовать в съёмках телешоу. Тэ на всё забил, попросил мальчишку со всеми вопросами сразу обращаться к директору, а ему записать этот день, как выходной. И выключил телефон. Не хочется маниакально лазить по сайтам, искать в соцсетях злостные комментарии и вариться в печали. И так уже тоска дыру в груди проела. Из-за Чонгука, конечно. Его слов, если быть точным. Тэхён перестал разбирать их на звуки и смысловые детальки лишь после половины бутылки спиртного. Он буквально залил всю тягость и боль — затупил остриё ножа, пронзившего грудину, — и теперь плавает в прострации, выкуривая четвёртую сигарету по счёту. Тушит об захудалую пепельницу, грубо, как лесоруб, без прежней изысканности, да и в целом теряет золотой налёт, приравниваясь к контингенту неотёсанного бара. Здесь не для кого казаться идеальным, притворяться статусным человеком из высшего общества — не в Раю всё-таки. Поэтому Тэхён пару часов дремлет на барной стойке, уткнувшись в сложенные руки, иногда просыпается и опять пьёт — как всегда без закуси, неаккуратно, пропуская пару струек за ворот свитера, — а потом вновь засыпает под скрипящие звуки протирающего стаканы бармена. Тот раннего посетителя старается обслужить лучшим образом, даже вон не гонит, хотя бар в дневные часы не работает. А всё потому, что Тэхён слишком уж хорошо платит, разбрасываясь деньгами, как грязными салфетками. Не жалко — откровенно похуй, — а работнику приятно. Ему ведь чаще в морду прилетало, чем лишняя купюра в кошелёк. В таком незатейливом темпе жизни Тэхён живёт до вечера, до первого скрипа двери бара и смены мальчиков за стойкой. Он лишь просит плеснуть ещё виски, а сам включает телефон, получая за секунды кучи пропущенных звонков и сообщений. Несколько даже от Джина. Нашёлся дружок! Тэхён первым открывает их чат, обнаруживая лишь два незатейливых сообщения: «ты решил уничтожить индустрию, а после уйти в запой? Директор тебя обыскался» и «перезвони, как сдохнешь от отравления алкоголем, придурок». Ничего нового, в общем. Тэхён лишь скупо усмехается и пролистывает журнал пропущенных до конца. Около восьми от директора, двадцать шесть от Ёнджуна, скинутый мем от Хосока и приглашение к ужину от Юнги. Чонгук, как всегда, лаконично молчит. Разбитый экран телефона (вчера он также успел попасть под горячую руку) оповещает, что от этого абонента поступил лишь груз тишины в чате, оборвавшегося неделю назад. Тэхён, как дурак, перечитывает их сухую переписку, роется во вложениях и, отыскав общее селфи, кривит губу в вымученной улыбке. Чонгук на этой фотке хмурится, смотрит в сторону, кажется, на Юнги, решившего, что припрятать свечки из церкви в некоторые ящики пентхауса — идея гениального человека (Ангела). Волосы демона забавно торчат, кучка прядей выбилась из крошечного хвостика и спадает на резные скулы, в то время как Тэхён жмётся к ним щекой, перебрасывает свой вес на Гука и весело смеётся. Тогда им было действительно хорошо. Сейчас, откровенно, не очень. Лучше бы Чонгук не проворачивал с Тэхёном таких грубых шуток про чувства. Больно ведь, сокрушительно и многострадально. И объяснить толком не получится, почему так сильно хочется потонуть в море или разбиться на огромной скорости, влететь в фонарный столб и разлить мозги по асфальту дождевой лужицей. Иначе придётся признаваться в своих любовных подскоках сердца на каждом взгляде Чонгука и с пущей силой убиваться от безысходности. Тэхён же всегда мечтал узнать, сколько языков побывало во рту Чонгука, до сих пор неизменно хочет стать им единичной — эксклюзивной — заменой. А ещё лучше узнать, что все они были заменой ему одному. С таких нереальных мыслей он моментально мрачнеет и залпом опрокидывает в себя алкоголь, даже не поморщившись. Привык, наловчился. И не о градусе в стакане речь. Тэхён привык быть никем в судьбе Чонгука. Лишь человеком, прикреплённым жалким контрактом с прописанными правилами. Мол, защищай смертного, слушайся его приказов, а по истечении срока забирай душу без остатка, забывая про этого дурака напрочь, будто и не было вовсе. И Тэ, конечно, знал, на что шёл, хоть и был маленьким мальчиком. Ему было известно неприлично много про демонов в таком крохотном возрасте, благодаря поехавшим на теме религии матери и отце. И он понимал — дружить с грехами плохо, смотреть им в глаза подобно попаданию в чёрные списки Бога, а связь с ними страшнее нарушения всякой заповеди. Но даже так — Тэхёна всегда тянуло к Чонгуку. Как-то ненормально тянуло. Будто в этом сыне Сатаны заключается всё — и грёзы, и слёзы, и задушевные поцелуи, и душные минуты отчаянья, дичайшего одиночества. Вы хоть знаете, сколько градусов по Цельсию составляет одиночество? Оно заходит в минус бесконечность и морозит до остановки дыхания, до неслышимого пульса. Тэхён в курсе — он проходил то, как тему по геометрии. Но в отличие от геометрии и её страшных теорем, одиночество он понимал. Тэхён в нём жил и по сей день живёт. Там уже всё своё, родное — ободранные обои, кружка остывшего кофе, постель на одного и пачка успокоительных, выписанных без рецепта и окончания курса. Пожизненно. И Тэхён понимает, что нельзя мешать таблетки (пускай и воображаемые) с алкоголем, но всё равно мешает, ещё и бутылку вина домой покупает, не обращая внимания на то, что в баре оно намного дороже по стоимости, чем в обычном магазине. Сейчас всё равно не до шоппинга, а половина коллекционного вина разбита вчерашним плачевным вечером. А пить-то хочется до сих пор! Поэтому Тэхён не скупится, опустошает кошелёк и отвечает на звонок Ёнджуна — тот чуть ли не плачет от счастья, тараторит и буквально умоляет сказать Тэ, что он ничуть не пьян. Тот лишь гремит бутылкой, бросая совсем не изысканное: «я в говно, забери меня», а после сбрасывает вызов и просит бармена начеркать в сообщении адрес заведения. Тот только рад помочь, даже стакан воды наливает, дабы гость хоть чуть-чуть пришёл в себя, очнулся. Тэхён делает скудный глоток и сразу же морщится, с натяжкой проглатывая: — Это чё, не водка что ли? — бармен отрицательно вертит головой, а Тэ цокает и отодвигает стакан в сторону, осудительно пялясь на безградусную (безынтересную) жидкость, — ну и нахуя оно мне тогда? Ёнджун приезжает действительно быстро, залетает в бар на третьей скорости и закидывает руку невменяемого Тэхёна себе на плечо, попутно извиняясь перед персоналом. Тому до лампочки: бармен лишь кивает, мол, всё понимаю, ничего страшного, а сам прячет банкноты в карман формы, приглашая посетить бар в следующий раз. Тэхён с ним прощается взмахом ладони, мямлит что-то несвязанное и, припрятав бутылку за пазухой, ползёт до машины, опираясь всю дорогу на плечо Ёнджуна. Парень, кстати, в ахуе полном. Он в таких ситуациях ещё не бывал и слегка (очень даже не слегка) паникует, пока судорожно вставляет ключ в замок зажигания. Директор IMG Models и без того весь день беснуется, ищет свою нерадивую модель, обещая уволить её менеджера к чертям. Ёнджун не хочет терять работу, ему нужно платить за съёмную квартиру и гасить банковские счета, но, в тоже время, вести Тэхёна к порогу компании в таком состоянии похоже на два увольнения. Директор порвёт его на части и показательно вышвырнет пинком под зад. Ёнджун хватается за голову, стирает выступивший пот со лба и кусает губу, путаясь в возможных раскладах и необходимых действиях на данный момент. Тэхён эти смятения видит ясно своим заплывшим градусом умом, вздыхает и хлопает стеклянными глазами с парой лопнувших капилляров внутри. — Давай домой, — мямлит он, щёлкая ремнём безопасности, — директору я сам позвоню, — Ёнджун поначалу теряется, не веря, что Тэхён способен на разговоры, а потом быстро берёт себя в руки (как подобает профессионалам), благодарно улыбается и кивает, выруливая на главную дорогу. И когда Тэхён зажимает между ног бутылку вина, вдавливает её пробку внутрь зажигалкой, менеджер молчит, уверяя, что это поможет Господину Киму справиться с глубокой печалью на лице. Ёнджун ведь всё видит — он ответственный и очень умный мальчик. Тэхён ценит. Нет, правда, ценит. Особенно когда пьёт вино из горла — глотает то вперемешку с кусочками пробки, — не слыша и не видя в свой адрес осуждений. Все прошлые «няньки» не позволили бы Тэхёну такой наглости, а, наоборот, нервно выбросили бутылку в окно, обещая запихнуть парня в вытрезвитель, и что хуже — психиатрическую больничку. Все они уверялись, что у этой модели грубые проблемы с головой, потеря важных шурупчиков где-то на уровне висков и мозжечка, а потому сбегали, не в силах вытерпеть очередной залёт Тэхёна по клубам и барам. Ёнджун другой — он относительно странный, но хороший водитель, пропускающий пешеходов и тормозящий на красном сигнале светофора. Ещё у него в машине играет отличная музыка — вроде бы «Cigarettes After Sex». Тэхён усмехается, когда тянется в карман плаща за очередной cigarette, не имея перед ней никакого sex. Теперь салон окутан клубничным туманом, провонял вином, затравленной усталостью и одиночеством. Хорошо, что окна открыты (задние, чтобы лица модели на пассажирском не было видно) — иначе бы задохнулись от такого смешения. И да, Тэхён начинает ценить Ёнджуна ещё больше, когда тот, прикрывая его от наплыва наглых, вопящих папарацци, доводит до двери в квартиру, но внутрь не заходит, не хочет окончательно удостовериться, как там Тэхён. Потому что Тэхён херово, ему до тремора рук и тошноты херово — потому что дома его ждёт Чонгук и новая порция пулемётной очереди. Этим демоном ещё в коридоре тащит: по углам залегла густая темнота, каждый звук отражается эхом, а скинутый Тэхёном на пол ботинок слышится буквально раскатом грома — настолько вокруг тихо. Свет горит в огромной гостиной, в фурнитуре натяжного потолка отражается чистота, скинутое на диван пальто и преломлённая фигура, застывшая у панорамы. Смотрит в далёкие дали, на соседние небоскрёбы, упирающиеся крышами в облака, или же любуется вывесками, медиафасадами, таблоидами, с которых частенько улыбается знакомая мордашка. Тэхён тенью проходит в комнату, упирается спиной в стену, плавится, тоже смотрит в стекло окошечное и нехотя задумывается: будет ли у него любовь? И если да, то какая — большая или крошечная? Хотя пропорции не так уж важны. Основой идёт человек (в этом случае демон), с которым страстно желается долго-долго нежиться по утрам в постели и забывать своё имя ночами, потому что на языке всегда чужое крутится с перерывами на неровные вздохи. Ещё можно утро с совместного распития кофе начать, притвориться, что на телефонах села зарядка, кончился интернет и вообще абонент вне зоны доступа, спрятаться за непроницаемыми шторами квартиры — обязательно вдвоём, — и провести так вечность. Вечность не настолько долгую, чтобы замучиться временем и суетой, но достаточную для пылкой взаимной влюблённости. Тэхён за такие мысли пьёт. Не до дна, конечно, но парочку крупных глотков делает, а после с грохотом ставит бутылку на паркет, тем самым привлекая к себе внимание. Чонгук оборачивается через плечо, ловит глазами кляксу измотанности у стеночки и мягко улыбается. Тэ замечает, что он опять подстригся. Есть у Чонгука такая презабавная особенность: его волосы, то ли перенасыщенные искусственным солнцем Ада, то ли мутировавшие в человеческой среде, имеют привычку быстро отрастать. Бывало, демон острижёт их по подбородок или даже выше, а под конец недели обнаруживает пряди, щекочущими плечи. Поэтому Чонгуку приходится убирать волосы в хвостик на затылке, дозволяя окружающим любоваться своим правильным профилем. Тэхён входит в их число. Но сейчас же просто пропускает мысль о том, что с короткой стрижкой Чонгуку тоже очень хорошо. Ну, или как там говорят? Подлецу всё к лицу. А ведь действительно «всё»: и обыкновенные потёртые джинсы, и местами измятая рубашка оверсайз, будто бы только вытащенная с верхних полок шкафа. Тэхён в состоянии тотального несостояния смотрит себе под ноги, скользит носком по паркету и понимает, что там, где всегда болело, до сих пор болит. Тянет и ноет, стонет и вопит, взрывается и шумит. Чонгук для Тэхёна опасная зона, зона бедствий. Тэхён боится прижаться к его груди, чтобы в неё не впитаться. Демон ведь привык захлопываться изнутри — дверь на замок, чувства в пыльные коробки, — и никого не впускать. Тэхён знает — Тэхён Чонгука знает наизусть, а оттого наполняется мечтой, хочет, чтобы к людям выходили трейлеры, ну или хотя бы отзывы. Что-то типа: «всем привет, я инкогнито, встретивший позавчера в магазине одного демона. Он покупал пирожные и молоко, смотрел на всех грозно и ежесекундно влюблял. Его красота поражала, а манера говорить убивала, как короткий выстрел — слова единичные и очень редкие, зато какие! Между нами не было ничего очаровательного, но зато я впитал много боли и вынес дурацкий урок, что любить выше моих сил — любить тяжело и страшно. Не советую, в общем» или же «да, ну! Херня какая-то, зря только время потратил. ИМХО…» И вот прочитав это всё можно сразу понять — к Чонгуку лезть не надо, его обязательно нужно обойти стороной, стать умным Титаником, проплывшим мимо злосчастного айсберга. Но Тэхён уверен — он всё равно бы потерпел кораблекрушение. Он чувствует, что это его судьба — находиться подле своей любви и молчать, не пытаться обрасти холодностью и найти себе новую пассию. Тэхён привык обитать в такой среде, ковыряться в петельках свитера, как разваренных макаронах или собственных мозгах, сжимать губы в блёклые полосы и несусветно много пить. Директор уже неоднократно намекал на то, что Тэхёну пора пройти комплексное обследование и по возможности спасти бедняжку-печень. Но он всё откладывает на послезавтра, на следующую неделю, на никогда, и вот опять стоит в собственной квартире, как нашкодивший котёнок: склоняет голову, прижимает уши к макушке — только жалобного мяуканья не хватает. Тэ попросту так не умеет. У него в крови высокомерие и злоба. Даже сейчас она пеленой затягивает горизонт и толкает на печальные мысли, на монотонные выпады агрессии и желание всех в этом небоскрёбе подвесить за шкирку. Тэхён ведь ненавидит шутки и сюрпризы, а те, что задевают за больное — ненавидит дважды. Потому вдруг — всё ещё находясь под властью градуса, — идёт в наступление, меряет комнату медленными шагами, кошачьими, рысьими, будто готовится к прыжку. Хлопает себя по карманам и, обнаружив последнюю сигарету с розовыми иероглифами на боку, довольный, закуривает, выдыхая дым в сторону статуи Чонгука. Верно статуи — он уже минут десять не шевелится, кажется, и не дышит вовсе. — Я вот всё в толк не возьму, — красиво начинает Тэхён, присаживается на спинку дивана и плотно обхватывает фильтр искусанными губами (как жаль, что самим собой искусанными, а не тобой, Чонгук), — что же вчера произошло? Нет-нет, я твои слова предельно понял, но шутки не уловил. Луксурия, неужели ты столько лет любил человека и всё молчал? — спрашивает с язвительной усмешкой, источая такой смертоносный яд, что демон перестаёт надеяться на своё бессмертие. Он порывается дать ответ, но Тэхён выставляет вперёд ладонь, мол, подзаткнись-ка, пожалуйста, вчера достаточно уже наговорил, а теперь моя очередь. — Все грехи такие, как ты, или более терпимые есть? Неужели вам всем настолько нравится издеваться над чувствами людей? — выдыхает дым через нос, горбится, а глазами-щёлками пронзает до самой сердцевины. Чонгук чувствует неприязнь через метры. Она сочится, скворчит, как уж на сковородке, готовая в любую секунду петлёй затянуться на шее демона. И он бы только рад ответить, признать, что все они дети Ада — душные-бездушные, люто ненавидящие весь род людской и мечтающие его поработить. Но всё молчит, глотая клубы дыма, пропитываясь углеродной клубникой, как вторым запахом тела. Тэхён, видно, не настроен на диалоги — сегодня исключительные монологи о накипевшем. И Чонгук готов принимать их как данное, как заслуженное, а потому стоит на прежнем месте, наблюдая за каждым движением человека напротив, за его приближающимся силуэтом. — А что бы ты сделал, Чонгук, если бы я взаправду ответил на твоё признание взаимностью? — Тэхён склоняет голову, подходит чуть ли ни вплотную, их тела практически в облипочку, а чувства под копирочку (но это секрет). От него пахнет захудалыми переулками, дешёвым баром, алкоголем и чуть-чуть дорогим одеколоном. Чонгук позволяет себе дышать этой сумасшедшей смесью, не пятится назад, а устойчиво держится под тяжёлым взглядом, видит в нём слишком много. — Ты просто хотел поиздеваться надо мной, да? — шепчет Тэхён. И это выходит с такими залежами печали, с такими пыльными островами невыплаканных эмоций, что Чонгук теряется, искажая на лице неподдельное сожаление, желание Тэхёна прижать к себе и никогда больше не отпускать. Этот хрустальный цветок вот-вот окончательно треснет от огромного количества сколов по стеблю. Демон боится, что не сумеет его вновь собрать. Он ведь только к отменным разрушениям привык, а оказывать первую медицинскую за годы жизни на земле так и не научился. Тэхён его за это совсем не винит: просто выдыхает в лицо дым и сквозь туман уничтожает своими поломками на радужке глаз. Добивает. — Я никогда тебе не врал, — чеканит Чонгук железно, — и готов поклясться всеми конституциями, что безумно тебя люблю, Тэхён. Тот окончательно мрачнеет. Будто бы мимо ушей пропускает столь важные слова, скрипит зубами и, сжав руку в кулак, со всей дури проезжается Чонгуку по скуле. Он лишь отводит голову в сторону, спокойно переживая удар, а после слизывает тёмную кровь с разбитой губы. Перстень Тэ с крупным камнем на славу постарался. Никаких кастетов с такой бижутерией не надо. Заметьте: даже тут Тэхён полон изысканности. Но бьёт достаточно сильно для худющей модели, что удивительно. И, кстати, совсем не намерен останавливаться. Прорвало. Река одиночества и надуманной униженности льётся через берега. Тэхён громко матерится, выписывает в воздухе непотребные жесты, кажется, даже плакать собирается, пока пепел с сигареты крошится на пол, под ноги. Чонгук слушает проклятия в свой адрес через раз, больше наблюдает за плавающим в воздухе бычком, и когда тот возникает слишком близко к лицу Тэхёна — слишком близко к святой неприкосновенности, — ловит ладонью, туша о собственную кожу. На несколько секунд воцаряется молчание. Тэ медленно переводит взгляд на руку Чонгука, находящуюся в сантиметрах от собственного лица и неподдельно теряется. Вся смесь эмоций сходит, приходит трезвость, похмелье с гудящей головой и тошнотой в желудке. Становится так обидно, так жалко (?), что брови сами сводятся к переносице в маске полного сожаления. Совершенно неподдельного и животрепещущего. — Зачем? — выходит с горечью. Тэхён смотрит на Чонгука уже без пелены агрессии и думает, что очень даже зря подпортил такой красоте пухлую губу. Он ведь мог запросто стерпеть, вновь пережить все вымыслы демона и вдоволь нареветься под потоком горячей воды в душе. Мог бы, да, но вот не сдержался. И так уже столько лет молчал, а тут как бы момент подвернулся всю правду рассказать по-честному. В итоге воспользовался. Теперь чутка жалеет и дерёт щёку изнутри, лишь бы не всхлипнуть от навалившегося ощущения собственной ничтожности, жалкости и расклеенности, что ли. Ну так иногда бывает, когда все твои планы по творению злобы рушатся о стену улыбчивой искренности. И Тэ всё никак не поймёт, когда это демон записался в её ряды. — Я ведь уже говорил, — Чонгук бросает окурок на пол и быстро подхватывает руку Тэхёна, проверяя ту на наличие ожогов, — потому что люблю, — и не найдя сколов, кивает в подтверждение своим словам. На лице наивная честность, простота, от которой крутит в желудке, от которой трупы переварившихся в нём бабочек просятся наружу. Тэхён их вновь и вновь сглатывает, а потом вырывает руку из тепла чужих объятий нежности и пятится, не желая больше кричать на Чонгука, говорить, слушать и молчать вместе с ним. Веры тебе, Луксурия, всё равно нет. Она ушла, пропала, исчезла в безликой ночи, когда ты втрахивал незнакомых людей в кресла клуба, измывался над ними, а после приходил домой под утро, красовался засосами, царапинами во всю спину, будто бы намекал, мол, люди для меня великого — пресмыкающееся звено, они ничто. Тэхён вроде как человек, он вроде как в списках. И он, честно, устал столько лет гнить по взаимной любви, тосковать, подрываться на вот таких минах-признаниях в долгосрочной симпатии. Неужели стоит поверить демону на слово? Неужели после одного поцелуя с ним можно не умереть? Тэхён не понимает, он теряется, забывая самое главное:понимание — всего лишь сумма непониманий.
И он закрывает за собой дверь. Без хлопка. И вообще-то без точки.***
Юнги, будучи прокаченным Ангелом-хранителем, всегда чувствовал, когда Тэхёну бывало плохо и невыносимо горестно. В такие моменты он предпочитал бежать к своему человеку и греть его спину ладонями, служить ярким напоминанием о том, что всё обязательно наладится, всё будет хорошо. И то были не пустые слова, ведь Юнги без прикрас предчувствовал, трактовал Тэхёну счастливое будущее. Ну, в целом сбылось. Разбитое годами сердце и поношенные, как футболка или джинсы, мысли о собственной ненужности не в счёт. В конце концов, Ангел всегда пытался огородить мальчишку от такого, он расставлял Чонгуку подножки, когда тот бежал за Тэхёном в попытке окончательно себе того присвоить. Только по итогу Луксурия стал «Гуки», а Юнги злосчастным «хёном». Перевес вновь вышел в сторону Ада. Такого бесчеловечного и совсем не предназначенного для жизни в радости. Поэтому Тэхёну сейчас так херово. Не ту сторону занял, не на те позиции поставил все драгоценности. Хотя сердце пророчило джекпот! На деле — фулл-хаус, и ты в лузерах с вывернутыми наружу карманами. Проигравший, с кучей долгов, тикающим счётчиком и брокерами, стучащими в дверь. Юнги хоть и прославленный Ангел, а ради Тэхёна готов всех их расстрелять, ослепить страшной яркостью райских лучей и бросить на весы Страшного суда. Но незадача: парнишка не позволяет, нервно заступается за вымогателей, без пререканий разрешает им разбирать себя на части — как имущество, под залог — и выставлять на аукционы. Для Тэ всё это служит жестоким напоминанием проигрыша — обволакивающей темноты Чонгука, — и он ни за что не расстанется с этими обрывками памяти. Это своего рода мазохизм. Такой невероятный, изящный, с налётом аристократии, какой служит высшим пиком удовольствия. Тэхён не отдаст, не разлюбит и не посчитает нужным разлучиться со своим олицетворением боли. Получается, Юнги здесь бессилен. Он уже привык ощущать холод на кончиках пальцев, фантомные слёзы на щеках и, побросав всё, подниматься на этажи выше, к человеку, которого перед Богом поклялся защищать. И да, слегка проебался на моменте, когда Луксурия решил заключить с ним контракт. Хотя демон всё равно оказался безвредным перочинным ножом без лезвия, что лишь своим видом мозолит зрачки, но (спасибо) не режет. Ну, ведь правда от него не было замечено порабощений людского рода, как в прошлые века, полные разрухи и душераздирающих криков; Луксурия стал домашним псом, цербером на привязи, не считающим необходимым грызть смертных табунами и измываться над их стороной тайных желаний. Это упрощало задачу охраны Тэхёна, но в тоже время не делало её лёгкой. Чонгук влюбился и своё, кажется, не собирается просто так отпускать. Он даже периодически тащит свой зад к дверям дома Юнги (и Хосока, вообще-то!), выспрашивает всякое, про чувства особенно подробно, а потом неделями обдумывает, тем самым доводя Ангела до нервного тика. Он не железный, если что, и следить за этой драмой уже не в силах. Склеивать конечности Тэхёна после каждой его ссоры с Чонгуком, поднимать с постели всего расслоившегося, пьяного, потерявшего веру в счастье — Юнги устал. Не в смысле: «как же эти придурки меня достали», а «как же я заебался не видеть ваших улыбок, адресованных друг другу». И да, Богу о таких мыслях своего приближенного дитя лучше бы не знать. Юнги уже не уверен точно, на чей он стороне: Рая или Ада. Но точно Тэхёна. Тэхёна любого — полного радости, отыскавшего в коробках, привезённых из старой квартиры, свои книжки, тетрадки и любимую кофточку, уже давно маленькую по размеру; Тэхёна серьёзного — обладающего твёрдой походкой, преподносящего любой дизайнерский шлак, как золотую обёртку из-под самой дорогой конфетки; Тэхёна печального — рассмотревшего на губах Чонгука девичий блеск и вспомнивший, как глотал похожий прошлой ночью. Юнги останется с ним любым, даже, если надобности быть рядом больше не будет, даже если Тэ провалится в Ад — Ангел последует за ним. Можете называть это чудны́м самопожертвованием или опять же разновидностью мазохизма — Ваше дело. Юнги же больше предпочитает именовать то любовью. Не такого уровня, как у Тэхёна и Чонгука, конечно, но тоже достаточно сильную, готовую на всё ради одного смертного. А такое, кстати, у Ангелов бывает редко, а откровенно — никогда. Обладатели нимба достаточно эгоистичны, за исключением редких личностей по типу Чимина, готового помочь умирающим, не испытывая тревоги за свою короткую документацию и лишение доплат. Это ведь как работает: в месяц каждому Ангелу даётся энное количество людей, которым жить осталось совсем недолго, за ними необходимо проследить и дать возможность спокойно умереть, не вмешиваясь в эпиграфы судьбы. Чимин вмешивается, нагло и бессовестно. Юнги тоже. И оба нисколько не жалеют о содеянном. Ну им так лучше, так горячей в пустой груди. Юнги не хочет заставлять себя идти против желания оберегать Тэхёна, наверное, поэтому он сейчас без стука заходит в его комнату, прекрасно зная, что совсем не обязан жалеть этого грешника, связавшегося с Луксурией узами адского контракта. Тэ даже не реагирует на посторонние звуки, лежит на полу, завернувшись в плед, и смотрит в потолок — тот зеркальный, отражает его погоревший внутренний мирок. Вокруг пахнет пряным вином и чуточку обессиленностью, какую понять сможет лишь человек, окончательно запутавшийся в самом себе, оказавшийся перед обрывом в бездонную пропасть. Мне прыгать или нет, скажи? — Ты чего валяешься на полу и плачешь? — Юнги нависает над Тэхёном, принимаясь внимательно рассматривать его опухшие глаза и покрасневший нос. По щекам разлиты солёные речушки, а берега (губы) жгутся, будучи вырытыми (обкусанными) маленькими лопатками посетителей (зубами, очевидно). — Это по работе, — мямлит, пытаясь спрятать опечаленное своей жизнью (любовью) лицо. По работе? Ой, ли. Чонгуку же! И, если Вы хорошо помните, то нагнетать атмосферу это больше по части Хосока, но так как его здесь нет, Юнги решает взять эту тяжёлую роль на себя. Он обходит Тэхёна, садится на кровать, пропахшую кондиционером ледяного утра и, будучи достаточно хитрым, смотрит на парня через зеркало потолка, зная, что тот и не думает о таких уловках Ангела. Тэ всегда безбожно доверяет Юнги, видимо, забывая о том, что в прошлом он Гавриил — охранник четырёх сторон света, способный заставить говорить любого, даже самого Сатану. Наглость второе имя? Скорее убийственная напористость и желание помочь. — Пересёкся сейчас с Чонгуком в гостиной, — заводит диалог Юнги, как бы случайно начиная его с имени, которое натёрло крупную мозоль на сердце и торжественно вручило чёртову кучу орденов боли на мундир. — М, — выдаёт Тэхён многообещающе. — Он опять стучит по подсветке, — жалуется, — просто перебирает цвета на пульте, тупо пялясь в стену. — М, — в зеркале хорошо видно, как Тэхён поджимает губы. То ли улыбнуться порывается, то ли горько всхлипнуть, но сдерживается. — Поэтому я сказал ему постучать себе по голове, так будет больше пользы, — фыркает, замечая, как из дверной щёлки в комнату тянется калейдоскоп цветов, сменяющийся каждые три секунды. У Чонгука там своя одинокая, в меру тоскливая вечеринка. Без гостей и выпивки. Чисто для самого себя, очень вдумчивого и одинокого. — М, — вновь на повторе. Не безразлично, но достаточно тускло, отчего Юнги, не выдержав, несильно пинает Тэхёна в бок, заставляя того недовольно шевельнутся и фыркнуть. Будто гусеница. — Не мог бы ты не мычать на меня?! — такая себе претензия. Но явно услышанная, раз Тэхён начинает вертеться в своём коконе из пледа. Он очень медленно пытается усесться в позу лотоса на полу, при этом не разрушив домик из тепла, а после зыркает на Юнги побеждённо, даже слегка обиженно. Мол, зачем меня, занимающегося самобичеванием, потревожил? Всё равно не хочу говорить длинных предложений, тем более диалогов. Юнги на адресованное недовольство кивает и в качестве извинений щёлкает Тэхёна по носу, по самой родинке, наблюдая, как тот тянет уголки губ вверх. На нём всегда такие лёгкости срабатывали. Тэ не фанат дорогих подарков, заграничных билетов и завтраков на крыше стеклянных зданий. Ему достаточно горячих объятий, фильма на паузе, когда пачка чипсов закончилась, и вот таких незамысловатых проявлений заботы, скрытых под светом нимба в абсолютной темноте комнаты. Юнги склоняется к его лицу, без спросу и предупреждений вытирает ладонями всю влагу, убирает спутавшиеся завитки волос за уши. Тэхён под касания подставляется, как потерянный ребёнок смотрит на Ангела своими большими глазами, хлопает слипшимися от слёз ресницами, ищет спасения, если откровенно. И как только Юнги хочет отодвинуться, Тэ подаётся вперёд, упираясь лбом в его святые колени. Он кается перед посланником Бога, хочет засыпать под тепло чужих ладоней на макушке и запаха небес у изголовья кровати. — Хён, думаешь, я правда нужен ему? — вылетает вместо молитвы перед существом, что изображено на множестве икон, только в другом обличии. И Юнги по законам не положено болтать с человеком про демонов — про великих грехов, тем более, — но он не идёт в отказ, а задумывается. На деле же тянет время, пока рассматривает завитки волос Тэхёна (их сам Господь на мизинце крутил, никак не мастера салонов). Он ведь и так в курсе всего, прекрасно знает, что Тэхён Чонгуку нужен. Этому демону сама жизнь так не нужна, как заспанный взгляд мальчишки по утрам. Чонгук уже сотни раз успел данное доказать, просто это люди так устроены, что всё плохое видят чётче и ярче, чем хорошее. Тэхён выбил себе под кожей знание о вечных загулах Гука, его безразличных словах и взглядах, сундуках секретов и нежелании отдавать от них связки ключей. Он помнит, кто убил родителей, кто рассеял семена похоти по миру и без сомнений уничтожил сотни душ, поджёг крылья Ангелам, люто ненавидя любое живое существо. Да, таков Луксурия, и он не отписывается от этих деяний, а всё так же хранит их, как неплохие воспоминания о прошлом. Прошлом же, да? Сейчас он — Чон Чонгук-кофе с тремя ложками сахара, — и ведёт себя подобно обыкновенному смертному: сортирует мусор, смотрит дорамы по телевизору, читает всякое и иногда матерится на форумах, где Тэхёна так нагло пытаются приписать в списки главных разочарований Кореи. Чонгук изменился — это факт. Но оттого хуже не стал. Возможно лишь невыносимее — взгляд со стороны Юнги, который Луксурию в принципе никогда не любил. И Тэхёну про свои чувства он, безусловно, не лгал. Столько лет ведь мучался в изучениях и догадках (горе-учёный), пытался правильно расставить все знаки препинания, вынести цифры из-под корня, а в один вечер вздрогнул, осел илом на дно болота — будто бы успокоился и осознал. Только поздно. Тэхён выстроил стены, забетонировал все входы-выходы, натянул колючую проволоку и напихал в уши вату. Он теперь взрослый, несчастный, во всякое дерьмо не верит и, будучи медийной личностью, которую часто обманывают, осуждают и корят за что ни попадя, растерял всю благосклонность. Поэтому признание Чонгука было воспринято в штыки. Тэхёна же столько раз дурили и поливали грязью, что зона доверия сузилась до минимума — туда даже самому близкому, как оказалось, не пробраться. Буквально тому, кто решился подобрать, спасти и вырастить, променять Ад на жизнь среди ненавистных. Луксурия пожертвовал всем уже очень давно. Всё ради тебя одного, Тэхён. — Ты всегда был нужен Чонгуку, — Юнги проводит ладонью по волосам парня, гладит, успокаивает, позволят слезам окроплять колени, — всю его бесконечно долгую жизнь. Только ты, как исключение из правил. Понимаешь? Тэхён сопит, считает, что лучший ответ — это отсутствие всякого ответа. Он лишь немо подвигается ближе, протискивается между ног Юнги и обнимает того за талию, вжимается щекой в живот. Накатывает небесное спокойствие, тревоги засыпают под запах ладана, а ком тошноты (вероятно, после огромного количества спиртного) плюхается в желудок, решая отравить все внутренности. Тэхён больше не хочет говорить, он пропагандирует молчание, вспоминает жалкие обрывки молитв, какие ещё с детства не произносил, и мысленно их штудирует, из-за чего у демона в соседней комнате пот проступает на спине. Мальчик удумал страшно мстить. Юнги со смешком это оценил и, устроившись поудобнее, поправил край пледа, сползшего с плеча Тэхёна, не собираясь никуда уходить, пока тот не заснёт. Ангел знает, что Тэ его услышал; надеется, что действительно понял. Он, как и Хосок, не желает занимать чью-то сторону и не намерен сыпать отговорками, мол, с Похотью лучше не связываться, она ужасна в своём существовании, и уж тем более гневе. Юнги желает Тэхёну лишь счастья — Чонгуку тоже можно слегка отсыпать, — хочет наблюдать лучезарную улыбку мальчишки как можно чаще, и не находить его вот таким разбитым (убитым) в тяжёлой темноте комнаты. А счастье своё он встретит лишь рядом с Луксурией — так видит Ангельский глаз, безупречно предсказывает будущее с опорой на тяжёлое прошлое. И когда к окну крадётся утро, Юнги бесшумно покидает чужую квартиру: он перекладывает Тэхёна на кровать, довольствуясь тем, что не разбудил, опускает рулонные шторы на окнах и щёлкает дверным замком, обходя задремавшую Похоть за километр. Не до дружеских пересечений сейчас. Пускай сам ловит свою любовь ладонями, греет и бережёт, как нечто бесценное, лишь единожды за всю киноплёнку судьбы получаемое. Чонгук, в конце концов, не маленький мальчик, хоть и имеет внешность сочной двадцатилетки, шляющейся по клубам и самозабвенно целующейся в его кабинках. Он со всем справится — иначе просто быть не может, иначе случится непоправимое — мировой коллапс, падение биржи, разрыв земной оболочки и после Армагеддон. На Луксурию возлагают большие надежды. Он не может их не оправдать. Как только святое тепло объятий ускользает от Тэхёна, он ворочается и открывает глаза. Больше нет смысла для притворств. Хён ушёл, а в кармане брошенного в угол комнаты пиджака негромко вибрирует телефон. Тэ нехотя выбирается из одеяла и следует на раздражающий звук — голова гудит, похмелье одолевает. На экране пропущенный от Ёнджуна, а после сообщение с расписанием на сегодня и умоляющим: «надеюсь, с Вами всё в порядке. Мне заезжать?» Тэ отправляет сухое «нет», отвечает сразу на два вопроса, но на работу всё равно собирается. Уже достаточно соплей наразводил, погрустил, пострадал — пора и честь знать! По графику первое — это примерка новой партии брендовых шмоток к показу. Какому показу и какого бренда не написано, но даже так Тэхён намерен привести себя в божеский вид. У папарацци нет выходных. Он тихонечко выходит из комнаты, по пути снимает с себя помятый свитер, брюки, нижнее бельё — всё дорожкой выкладывает на полу, останавливаясь напротив дивана в гостиной. На нём в оттенках глубокого красного рассвета спит страшный демон, поджав ноги к груди и стряхнув волосы на глаза. Тэхён, возможно, не должен, но подходит ближе, присаживается на прохладный подлокотник — сразу получает с десяток мурашек по оголённому телу, — и нагло принимается рассматривать чужой совершенный профиль. Это Чонгуку в модели надо было идти, с уверенностью завоёвывать сердца миллионов и улыбаться на селфи с фанатами. Он бы смог. Со своей вихрой волос, избитым серёжками левым ухом, очерченной талией с плавным переходом к накаченным бёдрам, взглядом властительным, всепокоряющим — Чонгук бы смог. Только оно ему не надо, ему ничего не надо, кроме… У Тэхёна сразу мыслью в голове так наивно проскакивают слова Юнги. Ты всегда был нужен Чонгуку, только ты. Он по-мальчишески усмехается, тянется рукой к чужому спрятанному лицу и разгребает пряди волос, являет миру умиротворённое лицо страшного греха. Рядышком сидит его личный грешник, кончиками пальцев случайно (конечно специально!) пробегается по изгибам скул и задевает мякоть губ — сходит с ума, горбится, сжимается, складывается напополам и отскакивает, как от огня. Давний поцелуй на лбу неистово жжётся, Тэхён пытается остудить тот прохладой своей ладони, дышит загнанно, неровно, будто марафон бежал. И пока о его проказах никто не успел узнать, исчезает в ванной, обливаясь контрастными каплями душа. Жалко только, в груди нельзя всё промыть с мылом и мочалкой, оттереть сомнения, печали. Оставить лишь: ты ему всегда был нужен. Было бы действительно так прекрасно, что можно вздохнуть и сразу умереть. Тем временем в гостиной демон разлепляет веки. Он так и не смог заснуть этой ночью.Часть двадцать первая: Когда бариста «Starbucks» зовёт тебя по имени.
