CHAPTER III: FUTURE
20 декабря 2021 г., 12:05
На примерку Тэхён едет сам. Сам садится за руль Мазератти и сам прячется от нападок журналистов: под солнцезащитными очками, маской и милым беретиком. У всех, конечно, полно вопросов про недавний показ, суточное молчание в соцсетях и связь всего этого с тем, что сейчас Тэхён упрямо прячет своё лицо. Тот берёт выше — прячет не только лицо, но и голос. Молча протискивается сквозь толпу репортёров, а после уже кивком благодарит подоспевших охранников компании, которые так и пышут разочарованием, мол, что же Вы, Господин Ким, не позвали сразу.
Господин Ким клал на всё это. У него голос пропитый, мордашка опухшая, а глаза красные от слёз. Ему бы просто добраться до кабинета директора, объясниться за вчерашнее и, выдержав удар обвинений-недовольств, отчалить на примерку. Но, как оказалось, не всё так просто.
Ёнджун встречает Тэхёна на входе в здание, здоровается, улыбается и говорит, что очень рад видеть его в здравии. Но стоит модели стянуть всю экипировку-маскировку, то паренёк слегка бледнеет и громко сглатывает слюну. Ну да, всё достаточно херово. Даже святой консилер, патчи, маски и пудра не помогли. Тэхён сейчас больше похож на затраханную (жизнью) проститутку или же недельного наркомана без дозы. Не очень, в общем. Но Ёнджун всё равно вслух его видок никак не комментирует — а смысл уже? Он лишь в двух словах рассказывает о предстоящем дефиле через две недели, которое будет происходить в сотрудничестве с Dior. Тэхён, конечно же, первый в списках участников. А то! Теперь все двери нараспашку, первые полосы и «здравствуй, приятно познакомиться» от знаменитостей. Правда, надорванную гордость это не залечит ни черта.
Тэхён на лифте поднимается на этаж стилистов. Там куча кабинетов с матовыми перегородками, запах кофе и работники с синяками под глазами. Тэ все узнают сразу, сколько не скрывайся. Ему кивают, желают доброго утра, хорошего дня, а в ответ получают лишь еле заметные улыбки. Просто не вариант сейчас своим севшим голосом кряхтеть, и так с первого взгляда ясно, что всё хуёво. Ёнджун заводит парня в один из длинных залов, полностью заставленного манекенами, вешалками на передвижных балках и стендами с одеждой. Повсюду носятся стилисты, переговариваются между собой, а чуть поодаль, в огороженной ширмами зоне, стоит кучка моделей со скучающими лицами в ожидании своей очереди на примерку.
Из всей скучной массы сразу можно обнаружить Джина. Он, прислонившись к стене, копошится в телефоне, его лицо расслабленно, а оверсайз рубашка расстёгнута на несколько пуговиц. Такой своеобразный уют. Тэхён отправляет Ёнджуна за кофе (за самым крепким, чтобы язву заработать, но перестать зевать), а сам, нарочито игнорируя завистливые/заинтересованные/удивлённые/злостные (целый набор, хах) взгляды коллег, подходит к Джину, становясь напротив и загораживая тому весь искусственный свет кольцевых ламп. Он сначала никак не реагирует, а прочувствовав назойливый взгляд, нехотя поднимает глаза и прямо расцветает — из угрюмого в насмешливый. Телефон сразу летит в карман.
— Тэ! Ты решил почить нас своим королевским присутствием! — язвительное начало, но улыбка всё-таки дружелюбная, даже какая-то расслабленная, будто бы Джин ждал и, возможно, переживал за своего несносного коллегу. — Почему на сообщения не отвечал, придурок? — шепчет, чуть наклонившись вперёд. О, а ведь действительно волновался! Тэхёну становится от такого не по себе. Хотя по груди радость проскакивает, странная и неопознанная, неведомая ранее, потому что друзей у парня никогда и не было. По горло хватало троицы с дальних берегов.
— Я был слишком пьян для этого, — пожимает плечами. Джин склоняет голову набок и ловко дёргает Тэ за маску, тем самым оттягивая её на несколько секунд. Этого достаточно, дабы самолично увидеть последствия загула. Лицо опухшее, губы искусаны, под глазами куча консилера, оттого Джин кивает, мол, понимаю, принимаю, вижу. Сочувствую, что ли.
— Директор был в бешенстве.
— О, ничего мне не говори об этом, — стонет Тэхён, утыкаясь в стену лицом. Он и без комментариев представляет, насколько громко директор проклинал его вчера.
Сутки после показа всегда самые насыщенные. За эти часы сыплется чёртова куча предложений о сотрудничестве и заявок на интервью. И если при работе с любой другой моделью директор мог соглашаться с поступившими просьбами без её ведома, то с Тэхёном подобная хуйня не канала. Если вдруг происходило такое, что его отправляли на съёмки или дефиле без заранее посланного уведомления о согласии, то он просто монотонно слал всё нахуй и оставался в местном баре. Назло всем и каждому, кто решил, что с ним можно как хочется и в любой позе. Тэ всё-таки уже далеко не новичок и это не он дорожит местом в IMG Models. Это само агентство дорожит такой своеобразной, но безумно популярной моделью.
— Тэхён здесь? — вспомнишь солнце, вот и лучик? Хотя лучше бы другая интерпретация подошла. На этаже появляется директор собственной персоной. Он чересчур редко бывал на примерках, но сегодня его визиту никто не удивляется — и так ясно, из-за кого весь сыр-бор.
Тэхён игриво машет в воздухе рукой. Даже скудного приветствия не выдаёт, что уж говорить об извинениях. Мужчина небрежно принимает чужие пожелания доброго утра и, сложив руки на груди, скептически разглядывает боевой раскрас Тэ. Всё ясно с первого взгляда — без комментариев. Не в первый раз и стопроцентно не в последний. Директор лишь показательно громко цыкает и кивает Тэхёну в направлении ширмы, мол, шуруй, давай. Тот и не спорит: отдаёт Джину всё самое ценное (телефон и очки от Gucci) и под облепляющие вздохи вокруг заходит за огороженную площадь. Директор зачем-то следует в том же направлении.
Стилисты, завидев Тэхёна, сразу тянут недолгое «а» и быстро отыскивают выбранный к показу костюм. Тот походит на очередной микс классического искусного кроя и стрит-стайла: куча несуразных пуговиц, объёмность, обшитые рукава и загнутый воротник. Ничего сверхнового, кроме вырвиглазного красного, которым костюм будто бы облили, не пожалев. Тэхён приспускает маску на подбородок, снимает с себя всю одежду, оставаясь в одном лишь нижнем белье. Обычное дело. Только взгляд директора напрягает. Он драматично рассматривает чужое тело, будто пробует, щупает беспристрастно. От этого Тэхёну становится неприятно, мерзко — не по себе. Он ощущает себя облитым липкой сладостью, патокой, которая склеивает между собой внутренности-конечности, не позволяя лишний раз дёрнуться. И потому поданный стилистом костюм выглядит спасательным кругом: Тэ за него благодарно хватается, пытаясь не выглядеть слишком удручённо. Но когда нога пролазит в правую штанину, директор его останавливает и зачем-то просит полусонную девушку рядом взять с модели мерки. И всё это под пилящим хребет взглядом.
Тэхён не может перечить, поэтому смиренно ждёт, когда сантиметр обтянет его грудь, талию, бёдра, ну и дальше по списку. Тот холодный, быстро меряет дюймы желательной идеальности, пока девушка профессионально черкает в блокноте данные. Директор подходит ближе к ней, забирает бумажки и, посмотрев на цифры, сжимает губы в бледную полосу. Тэхён видит, как играют желваки на его лице, как тяжёлый вздох вырывается из носа, а неприкрытое недовольство — такое же неприкрытое, как Тэ — вываливается порцией осудительного взгляда. Он вновь режет глазами по телу, покрывшемуся холодом и мурашками, препарирует, не жалеет совсем.
— Ты набрал в весе, — как самый страшный вердикт, как вынесенный приговор судьи с рекомендациями засунуть виновного за решётку на долгий срок. Тэхён теряется, он не знает, что отвечать, как бы лучше оправдаться. Но директор и не требует объяснений, он лишь отдаёт костюм стилистам, говорит, чтобы тот вновь спрятали в пошитый строй, мол, не нужно больше. — Килограмма четыре, Тэ, — сыпет солью на роговицу глаза. Парень боится проморгаться и внезапно пустить слезу обиды. Да как же так вышло-то?.. Обидно ведь, правда, до чёртиков просто! Столько лет диет, спорта, обмороков и отказа от мороженого, а впустую, в помойное ведро буквально.
Директор видит скорбь на лице модели, но нисколько не сожалеет, не сочувствует, а, наоборот, злится. Даже больше — он в бешенстве. На больную голову Тэхёна всегда возлагали многое — чуть ли не всё, — а он то качественно просирал, плевал на выделенное в мире моды место, за которое другие готовы глотки грызть. Тэ таким тоже был, года четыре назад, теперь же расслабился, возгордился, забывая о самом элементарном — поддержании формы. Это же основа основ. Директор уже на всё глаза закрывал, всё дерьмо мимо ушей пропускал и прощал. Но за прыгнувший вес по головке не собирается гладить.
Он дёргает ширму, сам отходит в сторону, открывая вид на обнажённого Тэхёна всему этажу. Вокруг приостанавливается работа, диалоги моделей затихают, а Джин прекращает флиртовать с бедолагой Ёнджуном. Один Тэхён стоит неподвижно, будто статуя, рука даже не может до футболки дотянуться, дабы прикрыть наготу. По периметру повисает напряжённость.
— Если бы только Господин Ким Тэхён следил за своим питанием и меньше употреблял спиртное, то не был бы сейчас временно отстранён от работы, — никакой двузначности, всё напрямую, — у тебя есть неделя, чтобы сбросить вес. И мне плевать, каким способом ты это сделаешь, можешь вообще не жрать больше, — голос директора звучит как никогда железно. Тэхён под ним желает прогнуться, опустить лицо, уткнуться носом в пол и провалится сквозь. Но пока осанку держит прямо, хотя так и хочется закутаться, спрятаться от десятков облепивших любопытных взглядов. Они будто запоминают каждый миллиметр кожи Тэхёна, но уже не с дикой завистью, а осуждением, словно именуют, как плохой пример.
Вот же падаль.
— Я похудею, — давит Тэхён. Делает вдох-выдох — вспоминает Хосока и его похуистичный дзен, какой неоднократно спасал — и, развернувшись, специально пониже нагнувшись, надевает мартинсы, а сверху — прямиком на голое тело — накидывает пальто. Улыбается по-звёздному, держит планку, тотально игнорирует агрессию директора и, кивнув Ёнджуну, уходит.
Парнишка забирает остатки одежды (футболку да брюки), прихуевшему Джину оставляет кофе в обмен на очки и телефон Тэхёна, а сам бежит его догонять. Тот крупным шагом меряет этаж, руки прячет в карманы, кивает всем на прощание и улыбается, когда девушки краснеют, обнаруживая под плащом исключительное ничего — одно нижнее бельё. Он даже пуговицы застегнуть не потрудился, хвастается плюсом кило и литой из бронзы кожей с парочкой родинок у ключиц.
Директор от такой невиданной наглости бледнеет и, швырнув в стилистов озлобленный взгляд, требует вернуться к работе — нечего внимание на бунтарей обращать. Те мельтешат, модели шепчутся, а Тэхён заходит в лифт, и пока ждёт Ёнджуна, дружелюбно машет всем присутствующим ручкой — грациозно, мечтая согнуть все пальцы кроме одного среднего. Это прощание им — мерзким, завистливым, обожающим обсасывать кости (сплетни) — больше подойдёт.
И лишь когда двери лифта закрываются, Тэхён сдирает улыбку с лица, как скотч вместе с крупицами самого себя гордого. Он забирает у Ёнджуна одежду и просит ждать в машине, а сам выходит на первом этаже и направляется в туалет, дабы одеться. А то холодно. Это, конечно, единственная причина, из-за которой сегодня не стоит заниматься эксгибиционизмом. В помещении — спасибо — пусто, потому Тэхён спокойно, без спешки натягивает брюки и футболку, поправляет пояс пальто, а после ополаскивает лицо прохладной водой, упираясь руками в раковину. Взглядом нехотя, но всё-таки врезается в своё отражение, скептически, будто со стороны смотрит на привычный острый подбородок, выделяющиеся скулы и тонкую шею. Вроде бы худой. Вроде бы.
Расстроен ли Тэхён? Что вы — нет! Ну, может быть слегка?
Он, конечно, ожидал, что этот день когда-нибудь настанет, но наивно предпочитал откладывать мысли о нём на примерную вечность. Да только не могло быть всё так просто, верно? Никакие диеты, пробежки по утрам и трёхчасовые изнурительные тренировки в зале не спасут фигуру, если ты каждый день прикладываешься к бутылке красного. Алкоголь калорийная штука и Тэхён, как никто другой, это знал. В начале своей карьеры «сомелье» (назовём это так) он даже читал этикетки, рассчитывал дневную норму, соотношение белков, жиров, углеводов, а чуть позже, вникнув, что одного бокальчика в день будет недостаточно, забил на всё это, притворился глупцом-слепцом. Тэ предпочёл обменять обыкновенную еду на розовое шампанское, поэтому вместо ужина не жевал белковый салат, а запивал пустоту градусом. Ну и, конечно, следовало ожидать, что помимо испорченного организма произойдёт нарушение обмена веществ — вот тебе и килограммы.
Скинуть за неделю очень даже реально. А вот завязать с выпивкой — звучит как легенда. Для Тэхёна в особенности. Он признаётся, что зависим, тотально привязан к похмелью, отравлению и тошноте после выпитого без закуси. Второй год уже всем этим «балуется» или даже третий. Да, ему действительно пора навестить врача и закодироваться хотя бы ради собственного здоровья. Ментальное уже давно просрочено и, наверное, стоит сохранить хотя бы физическое.
Тэхён проводит мокрой ладонью по волосам, зачёсывает назад слегка порушившуюся за две недели завивку и направляется к выходу из компании. Злой, конечно, как псина битая. Потому специально давит ноги некоторым чересчур наглым корреспондентам, пока добирается до пассажирского сидения Мазератти. Ёнджун сразу начинает надиктовывать остатки расписания. Там встреча с директором, фитнес с элементами бокса и вечернее интервью у какого-то местного глянца. Тэхён кладёт на диалог с директором, объясняясь, что они уже успели душевно поболтать — его уже успели душевно опозорить перед коллективом. Удивления особого не было, кстати. Больше шок. Типа Тэ знал, что директор способен выкинуть всякое, просто не такого размаха ожидал. Прилюдное унижение. М-м-м, как старомодно. Тэхён с десяток лет до язвенной болезни сердца любит безответно (хотя уже не точно) — он непрошибаем.
Фитнес тоже приходится отложить. Тэхён ссылается на плохое самочувствие, а Ёнджун свято верит, отвозит домой и прощается, но до вечера. Он — наивняк, уверен, что Тэ появится на сегодняшнем интервью, а тот подыгрывает, говорит, мол, сам машину поведу, не волнуйся, встретимся позже. Хотя на деле уже завтра или даже после. Диалог с журналистом не был заранее согласован со скандальной моделью, а значит говорить и уж тем более куда-то тащить свой зад она не намерена. А каков резон-то? Тэхён и без того знает, какие вопросы ему будут задавать. Первая партия про нашумевший показ, легендарное падение и дружбу с Анной Винтур; вторая о будущих проектах, стремлениях и мечтах в пределах индустрии мод; ну а третья — самая любимая партия — про неизвестную семью, тёплую/холодную вторую половину постели и, конечно же (!), зависимость от клубов и алкоголя. Ещё наркотики могут упомянуть, но на них Тэ ещё не попадался, хотя периодически баловался всякой лёгкой травой — ничего серьёзного. Так вот ради этой словесной дряни никуда он ехать не собирается. И пускай директор рвёт жопу или же волосы на голове, кричит, мечется, да только Ким Тэхёна-плюс четыре килограмма не увидит, не получит интервью на три страницы.
Можете лишать всех премий — искренне с улыбкой похуй.
Тэхён небрежно скидывает мартинсы в коридоре и, пребывающий в своём не самом лучшем настроении, торопится к бару. Сегодня последний день, потому что новую жизнь принято начинать с понедельника. Такая отмазка для слабаков, для антифанатов вторников или пятниц. Тэ в их рядах: чуть ли ни трусцой бежит к стойке и с надеждой в глазах пытается отыскать уцелевшее после погрома вино. Но среди горлышек отыскивается лишь шампанское, ликёр и, кажется, коньяк. Из трёх зол приходится выбрать меньшую: пробка шампанского профессионально остаётся в руках парня, а пузырьки плещутся в бокал. На вкус, как благородство.
Тэхён смакует, насыщается, прогоняя мысль о том, что в последний раз. От осознания этого неприятно крутит в желудке, а под ложечкой сосёт. Не хочется прощаться с градусом, ой, как не хочется. Но четыре килограмма! Боже, целых четыре, Вы слышите? Как конечности у человека, частей у света, лап у собаки, времени у года, лишних у Ким Тэхёна. Вписался прямо. Самое забавное, что те не чувствуются вообще, будто бы директор напиздел, специально солгал, подкинул этакую издёвку.
Тэ плюхается на барный стул, взмахивает подолом плаща, слегка расплёскивая на него шампанское. День катастрофически не заладился. Или всё-таки жизнь? Парень легко усмехается, будто после истерики с совершенно несмешной шутки своего обидчика. Есть такая истина, что коробки созданы для хлопьев, а этикетки для одежды — ничего сверхнового. Век Кардашьян закончился и теперь неважно, как ты выглядишь и кем себя считаешь. Жаль, что модели пролетают мимо. Такова специфика работы.
И не то чтобы Тэхён жалуется, но иногда ему хочется быть обычным парнем двадцати пяти лет, в потёртых конверсах, накинутой измятой рубашке, сигаретой за ухом и усмешкой в душном клубе. В кармане, представляете, ни гроша! На голени шрам после падения с дерева, а по вене на запястье царапина. Тоже после падения. Любовного. Такой вот собирательный образ несостоявшейся личности (или же без «не»?), что имеет больше дозволений, чем Ким Тэхён-известная модель-амбассадор Versace. Завидно? Пиздец. Тому Ким Тэ было бы похуй на четыре килограмма сверху. А этот боится встать на весы, покрывшиеся подкроватной пылью, и увидеть новые цифры, казалось, давно исчезнувшие с радаров.
Тэхён для храбрости наливает ещё бокальчик. (Этот точно последний). И пока льёт вдруг — чёрт дёрнул — решает поднять голову и рассмотреть гостиную. А ведь действительно давно собственный дом не видел! И совсем не знает, кто в нём обитает, помимо одного смертного с никчёмной потребностью к принятию вина, как снотворного или антидепрессантов. Так вот в гостиной, по своему обыкновению на диванчике, сидит Чонгук. Весь такой домашний, в растянутой футболке, серых спортивках и взъерошенной копной волос. В ушах наушники — спасение, — в вакуумах льётся классика современности, а взгляд обращён к панораме окон. Тэ умоляет Бога, чтобы там не сыскалось его отражения.
Шампанское тем временем льётся мимо краёв бокала и опять (угадайте куда?) на пальто. Тэхён уже не придаёт этому большого значения — худшее, в любом случае, уже наступило: Чонгук рядом, хоть и повернут спиной. Наверняка ведь чужое присутствие давно почувствовал, но молчит, притворяется фоном. Вот демон!
Хотя, может оно и к лучшему. Тэхёна не тянет на разговоры, которые обязательно сведутся к скандалу и очередной бессонной ночи. Второй такой он не вынесет. Тем более, завтра его ждёт спортзал и тренер, а ещё попрятанный алкоголь и отказ от второсортных, но ужасно спокойных баров. Короче, сложности лишь начинаются. Тэхён залпом пьёт бокал (это с горя, не обессудьте) и, будучи слишком уж любопытным, тоже начинает разглядывать панораму в попытке отыскать объект наблюдения Чонгука.
Снаружи мало интересного. Одни высотки, лёгкая дымка облаков, парочка таблоидов вдалеке и… И тот самый объект наблюдения. Тэхён теряется, ставит бокал мимо барного столика, роняет на пол, не отвлекаясь на треск стекла. Оказывается, на здании напротив, совсем недавно отстроенном, повесили огромный медиафасад. На нём редко проскакивает реклама брендов, новинок музыки и фильмов, а ещё, возможно, раз в пять минут, мелькает лицо Тэхёна с недавней фотосессии для Vogue. Фотографии прекрасны: почти нет ретуши лица, форма носа сохранена, а фокус сделан так, что модель приравнивается к прекрасным цветам позади неё. Без гипербол красиво. Тэ редко хвалит фотографов, ненавидя их любовь к реконструкциям пропорций лица и галимому отбеливанию, но тут не жалеет похвалы.
Чонгук, видимо, тоже. В Тэхёне с медиафасада он видит Тэхёна, а потому сидит на диванчике битый час, как Хатико, но с живым хозяином. Правда, огороженным высоковольтной проволокой. Сунешься — убьёт. И Тэ бы рад не быть таким колючим, совершенно недоступным, как потопленный в море телефон, да не получается совсем. Он уверен, что все недомолвки надо было решать раньше. Вернуться бы на дни, годы назад, и поговорить о том, о сём. Что-то вроде: «а вообще, знаешь, у меня синяк на бедре, засохший цветок между страниц книги и пуля в сердце, дыра сквозная. Это уже из-за тебя, но не по твоей вине. О как!» Но поздно, Чонгук. Уже так поздно! Тэхён боится обознаться и потеряться. Потерять в тебе себя и больше не проснуться.
Хотя так хочется прямо сейчас подорваться с места и упасть с объятиями демону на грудь, наговорить много лишнего и не очень, вспомнить девство: жука, разноцветные стёклышки и книжку про сафари. Последнее было таким не интересным, но ужасно привлекательным, ведь рядом был самый важный нечеловек. До сих пор самый-самый. И важный, и далёкий, и любимый. Но разве уже не поздно? Чонгук, разве не поздно ты начал сыпать признаниями? Откровенно, Тэхён хочет, умоляет Всевышнего, чтобы ответ был отрицательным. Лучше бы не поздно — лучше бы как раз, вот прямо сейчас идеальный момент. Понимаете?
Потому что время всегда хорошее.
К чёрту понедельники. Воскресенья тоже хороши, как кислый мармелад.
***
Чонгук замечает, что с Тэхёном что-то не так, когда тот начинает ежедневно заниматься спортом, покупать брокколи и подбивать Юнги возобновить занятия йогой (на деле провальную попытку связаться с Богом). Помимо прочего — и самое дикое — Тэ прекращает выпивать. Прямо совсем. Просто одним ранним утром он стаскивает все бутылки с алкоголем на середину гостиной, даже тайники вскрывает с крохотными фляжками и, скрепя сердце, просит Чонгука это всё добро спрятать. Тот, конечно, в ауте. Но просьбу исполняет, в один щелчок избавляя комнату от приятного запаха градуса. Всё исчезает в адской темноте, а Тэхён лишь хлопает глазками, не ожидая, что спрятать получится так идеально. Остаётся лишь бары и магазины стороной обходить. Ну и терпения набраться, конечно. Железного. Ещё, кроме нахлынувшей волны невообразимой продуктивности, в Тэхёне поселился мастерский артистизм, благодаря которому он притворяется, что между ним и Чонгуком ничегошеньки не произошло. Всё ровно, как и всегда. Тэхён просыпается рано, упрямо не слышит сопение из соседней комнаты, выпивает стакан воды и готовит завтрак. Обязательно сытный и сбалансированный, дабы стрелка весов, на которые всё-таки пришлось встать, очень шустро метнулась назад, к прежнему положению. После пережёванной невкусности — а невкусность всё, что не вино и мороженое, — Тэ едет либо в спортзал, либо выходит в парковую зону перед жилым комплексом, дабы размяться и проделать приевшийся список упражнений. Будучи отстранённым от работы, он находит больше времени на отдых и с преогромным удовольствием отказывается от светских вечеров или же очередных интервью. Если это не семьдесят три вопроса от Vogue, то, в принципе, можно было и не звонить вовсе. График относительно неплохой, размеренный, дарящий ощущения блаженства и настоящего отдыха, если не считать постоянно трясущихся рук и круговорота мыслей о бутылке вина в магазине через дорогу. Ну и, конечно, про притворства в сторону Чонгука не стоит забывать. Тэхён иногда предлагает ему кофе, редко говорит «доброе утро» или же «спокойной ночи», но соглашается на совместный просмотр сериала, хотя вместо любимых закусок жуёт сушёный имбирь. Вроде бы всё вернулось на круги своя. И от этого Чонгуку не очень. Да и Тэхёну, кстати, тоже. Образовалась некая невосполнимая пропасть: ты либо в ней, либо далеко снаружи. Но они оба стоически ходят по краю, выбирают. Чонгук давно готов с головой нырнуть, разбиться насмерть, но зато с осознанием любви. Тэхён же представляет себя Фемидой: взвешивает на весах правду-неправду, выслушивает мнения всех сторон своей одинокой повёрнутой на несчастии личности, побаиваясь худшего исхода. Потери. Хотя иногда проскальзывают моменты, когда псевдо-Фемида срывает со своих глаз повязку и брякает по чашам весов, нарушая их равновесие. Бесит это всё Тэхёна. Он словно маятник часов — туда-сюда, туда-сюда, без возможности определиться. Вроде бы и ошибаться не хочется, но, в тоже время, если ошибка будет оправдана — то можно, очень даже можно. Почему бы и, собственно, нет? Тогда приходит мысль: «ну я начну разбираться с этим со следующего понедельника». (Опять, что ли?!) Как же это по-людски! Всё откладывать, откладывать, а потом в одно мгновение оборачиваться, оглядываться по сторонам, понимать, что откладывать-то больше и нечего. Склады драгоценностей пусты, сказанные слова стёрты из записей, фотокарточки сожжены в огне, а того самого рядом нет. Испарился, спустился в родные катакомбы за ненадобностью. Потому что любовь мертва. В прямом смысле. Тэхён не уверен, сколько ещё сотен лет он сможет откладывать улыбку Чонгука. До какого такого понедельника? Хотелось бы самого солнечного и счастливого. Вот тогда и поговорим. План — огнище, в виду того, что понедельники в принципе счастливыми у Тэхёна уже сотню месяцев не были. А когда пришлось завязать с алкоголем, то каждый день стал похож на пытку. Главный обезбол исчез, объявились накопившиеся котлованы мыслей, пожирающие, накручивающие верёвку на шею и заботливо подставляющие табуреточку к настенному крючку. Тэхён пока его стороной обходит, но вот верёвку таскает, носит, словно ожерелье, и без того прекрасно зная, что скоро окончательно себя доведёт. И сигареты уже не помогают. Вроде бы пачка в день, а ощущается как ничего, как пустота без клубничного насыщения. Будто бы смысл жизни пропал. А на деле его и не было. Тэхён ведь всё дерьмо с моделингом ради Чонгука затеял — эту истину помним — и только после вдолбил себе, мол, всё по собственной гордой воле. Сейчас же, как никогда ощущается, что ни грамма воли здесь не было, а вот стремления приблизиться к своему обожанию, стать номером один — да. И хотя Юнги-хён говорит о том, что Тэхён давно занял все призовые позиции в жизни демона, что уже можно смело (пора бы) уходить в счастливую отставку. А он всё равно верит Ангелу с трудом, и, в конце концов, вновь и вновь пропускает обед. Аппетита нет. Тэ лишь глотает далёкие послевкусия алкоголя, жмурится до фейерверков под веками, когда приходится стоять в планке или делать статику, а потом рушится на пол кляксой, чувствуя, как по глотке поднимается утренний смузи. Где-то переборщил. Мышцы гудят, голова, словно старенький телевизор, барахлит, транслирует на экране — перед глазами — помехи, от которых начинает тошнить больше положенного, больше привычного. Примерно через пару секунд Тэхён понимает, что его организм не играет в шутки, что подняться с пола не получается, а мир окрашивается в серые тона. Обморок. Голодный или же изголодавшийся. Переутомление, стремление за короткие сроки взять бо́льшее, добило тело модели с выпирающими рёбрами и тонкими запястьями. Плюс четыре килограмма оказались на вкус как стекающий со лба пот во время тренировки и отголоски РПП, с мысленным битьём по рукам, когда хочется взять в рот мучное, а потом схаркнуть его в канализацию. Не весёлые пять дней выдались — губительные получились. Но Тэхёну гордость не позволила бы отнестись к словам директора несерьёзно. Он был готов скинуть все восемь кило, лишь бы нос этому богатому дядечке утереть. По итогу киснет на полу и, кажется, теряется в пространственной темноте, когда галлюцинацией в ухо начинает кричать знакомый голос, а крыло смерти накрывает тёплым пледом. — Ты переборщил со всем этим, — где-то с боку, беззлобно, с искренним волнением в нотах голоса. Получается тоскливая скрипка, она заводит печальную сонату, потому Тэхён боится открыть глаза и напороться на режущую боль в груди. — Я знаю, что ты ешь лишь зелёные яблоки и один протеиновый батончик в день. — И что с того? — под лопатками мягкость кровати, в комнате пахнет Dior Sauvage и тишиной. Тэхён в своей спальне. Он не помнит, как здесь очутился, но знает, кто его сюда перенёс и одним движением руки заставил все болезни исчезнуть с горизонта. Руки и впрямь больше не дрожат, а мышца в бедре не тянется оголённым шнуром. Правда голод грызёт бока, стучит ложкой по костям — это бунт. Тэ не в силах его подавить. — А то, что такими темпами наш контракт очень скоро оборвётся, — Тэхён резко открывает глаза, врезаясь перепуганным взглядом во тьму напротив. Чонгук очень близко, в паре сантиметров, и его дыхание прилетает летним ветерком в щёку. Он сидит у подножья кровати, стал бледнее на пару оттенков (переволновался), покрылся налётом небывалой тревоги. Тэхён не хотел, чтобы так вышло, но всё вновь и вновь получается наоборот, как по велению проклятия. Из-за этой дурацкой причины он не хочет терять Чонгука, он не хочет разрывать контракт так рано, а потому пытается подняться и объясниться, даже прервать мор и отварить себе кусок мяса, с аппетитом пожирая. Но крепкая хватка его останавливает в положении сидя. Чонгук хмурит брови, держит за запястья, нащупывая пульс между веретенами мышц и костей. Тэхён смотрит на него сверху вниз, боится окончания их общей тропы, заросшей терновником, но демон успокаивает, мягко поглаживает руки, ладони, посылая разряд по всему болезненному телу. — Я говорю о том, что нельзя доводить себя до такого состояния, иначе сыграешь в ящик, — вроде как успокаивает, а получается так себе, — сейчас я не собираюсь уходить от тебя, — это уже другое дело, с этого следовало начинать. Лицо Тэхёна трогает лёгкая улыбка, пробег солнечного луча и он теряет свою ровную осанку, расслабляясь. Чонгук смотрит на него обычного, сбросившего капюшон гордости и тотальной безответственности, сидит буквально в ногах у человека и нарушает посланный им же приказ. «Не подходи ко мне больше». Тело посылает сигналы убраться из комнаты, гниёт где-то у кромки, а пот ползёт по спине холодом. Луксурия не вправе нарушать запреты Господина, пока тот сам не позволит подойти или же дарует прощение. Но он так безбожно нарушает, ещё и касаниями сыплет, взглядами очарованными без тупого вакуума пустоши. Чонгук чертовски беспомощен перед этим человеком, он надламывается и не боится быть вовсе раздробленным на кусочки из-за своей громкоголосой любви. Они с Тэхёном, на самом деле, попутчики (спутники) в этом деле. Они одинокие металлические болванки, описывают круги — каждый строго по своей орбите, издалека любуясь очаровательными звёздами. Такие одинокие, запертые в окружности космоса, словно преступники, тянущие свой многовековой срок. (Ты за что сидишь? За любовь, а ты? За ту же. Да ну?) Но бывает такое, что орбиты двух спутников случайно совпадают, тогда они счастливо встречаются, соприкасаются, успевая разглядеть в глазах друг друга своё всё. Но лишь на мгновение. Чтобы в следующий световой миг вновь оказаться в абсолютном одиночестве. Пока не сгорят где-нибудь дотла или же вновь по воле случая (непревзойдённой удаче) не встретятся жестяными лбами, обещая вечность любить. — Не следует тебе так переживать, — успокаивает Тэхён, осмеливаясь провести ладонью по волосам Чонгука, поймать завитушку Ада и вдеть на безымянный, как кольцо. Демон хочет податься вперёд, но держит дистанцию, боясь напороться на мину. Они у парня по всему периметру тела и мироощущений расставлены. Ложное касание, и над твой головой ядерный гриб, а лёгкие тонут в угарном газе. — Почему же? — искренне недоумевает Чонгук, — я ведь люблю тебя, — вот так. Просто и со вкусом. Редкий человек способен так легко говорить возвышенности с искренней улыбкой и крохотной ямочкой на щеке. Но Чонгук демон. Он демон, обнаруживший истину. И, будучи сыном Сатаны (на заметку: всезнающего и обладающего любой правдой в совершенстве), Луксурия не привык разбрасываться такой дорогой монетой попусту. Он преподносит свою любовь, как единственную святость в этом и каждом мире, вручает безвозмездно, за бесплатно. Но Тэхён не желает этого признавать: стирает с губ улыбку, словно ластиком, выпутывается из чужих прядей волос и бросает руки по швам — устало и немощно. У него больше нет сил на драки-ссоры, у него, кажется, от смятений больше ничего нет, кроме них самих. И хочется, конечно, ответить сейчас: «я тоже, я тоже очень сильно и, клянусь, даже больше, чем ты сам», но возникает словесный обрыв. Эмоциональный тоже. Тэхёна душит невидимая рука, чей-то голос останавливает и умоляет не верить тому, кто создан людей соблазнять, а после топить в сернистых озёрах Ада. Это отрезвляет лучше всякой пощёчины. — Я обещал сегодня прийти на ужин к хёну, — врёт настолько ровно, что так даже асфальт не кладут. А у самого внутри тетива сердца дрожит, секунда — и разрыв. Приходится терпеть, подниматься с постели и, отбиваясь от чужой помощи пустоватым, — не надо, я всё сам, — выходить из комнаты, боясь упасть на паркет, и побитым псом вернуться назад. К тому, что олицетворил мир мёртвых и к ногам его уложил. Тэхёну невыносимо больно продолжать быть консервой чувств. Он где-то по дороге на нижний этаж потерял корону гордости и упал в объятия Ангела пятилетним мальчиком без амбиций, дома над головой, любимого джаза на раритетном граммофоне и бутылкой вина у изголовья кровати. Тэхён попросил Юнги взглядом спрятать его на короткий срок, стать далёкой орбитой для потерянного спутника. А тот согласился, завёл в тёмную гостиную — потому что нижний этаж их пентхауса вновь находится во владении Хосока, — усадил на кресло перед камином и открыл упаковку мороженого. Шоколадного, зараза. Вот так и встретились спутники-железяки на мгновение: у кровати, в моменте боли и признания. Теперь пора расходиться по разным углам космоса. Чонгук остаётся в своём личном, холодном и одиноком до низких температур, а Тэхён прячется под боком луны, ищет хоть какой-то защиты, совершенно забывая, что луна тоже спутник, такой же, как и он сам, ждущий кроткой встречи. Юнги спасти никого не сможет, душевные раны не отмолит и не вылечит — не Бог всё-таки. Тем более, всё возможное он уже сказал и сделал, а попытка прямого пособничества любви демона и человека страшно карается, она Архангела обратит в падшее существо, ту самую утреннюю звезду, которой суждено было стать порочной, наречь себя Люцифером. Юнги думает, что ему пока рановато в Ад, его миссия на земле не завершена, поэтому он не просит Тэхёна пересмотреть киноплёнки под веками, переслушать записи слов Чонгука на досуге. Всё должно прийти к итогу настолько естественно, что никто не сможет обратиться в канцелярию Страшного Суда с жалобой, доносом на запретные чувства. Цель сложная, но со всеми стараниями выполнимая. Тут лишь на хорошее пищеварение Тэхёна придётся надеяться — пищей станут слова, а варевом переосмысление, — и настойчивость Чонгука, выводящую из себя, но теперь очень даже необходимую. Если оба сдадутся и опустят руки, то потеряют слишком многое — то, что, на самом деле, выходит за рамки всемирного смысла. Но о том пока рано. Юнги лишь обещает Тэхёну быть рядом, выжать сока из апельсинов, рассказать об ожоге на правой руке, и когда в коридоре слышится трель, а из-за углов стелется тьма, он просит не переживать и дальше ковырять мороженое ложкой. У порога стоит непроглядный туман, перед Юнги он расступается, обходит Архангела за версту, а тот, уверенный, открывает входную дверь, натыкаясь на пробитую горечь. Чонгук растерял контуры, пролился сернистой кислотой за их пределы и теперь не знает, как бы назад забраться, в свой уютный, обжитой котёл с кровавой накипью на стенках. Юнги не часто видел его таким, потому теряется, хочет достать из кармана святую иголку и все части тела демона узелками закрепить, дабы перестал разваливаться, попросту марать своё величество. Но Чонгук давно про него позабыл. — Не волнуйся и пиздуй к себе домой, — грубое напутствие и хлопок дверью прямо перед носом. Позыва дернуть ту и вырвать с корнем (с петлями и кодированным замком) не возникает. Чонгук в курсе: не всё можно, что можно и не всё нельзя, что нельзя. Поэтому, простояв перед вратами к своей бесценности пол или даже целый час, он нехотя плетётся к лифту, понятия не имея, что по ту сторону все эти минуты сидел Тэхён, уперевшись спиной в дверь с ложкой мороженого, страдальчески повисшей в воздухе. Счастье, на самом деле, не зависит от условий внешних. Оно зависит от условий внутренних, глубоководных, по которым твоя лодочка иногда путешествует и переживает штормы. У Чонгука и Тэхёна ураганы сейчас — обыкновенное действо. Они уже все внутренности прополоскали, заселили паразитов, рыб и моллюсков в полости сердца и печени. Те жрать хотят постоянно, ковыряются в мясе и эпителиях, заставляя пару беглецов друг от друга страдать. Но это фишка ураганов. Однажды они закончатся, и уже затруднительно будет вспомнить, как же удалось их пережить. Даже уверенности может не возникнуть, мол, а действительно ли они закончились или это всё очередная мигрень? Но одну вещь стоит запомнить, пасхалкой вырезать на обратной стороне кожи: когда удачей получится покинуть шторм, никто и никогда уже не станет прежним — тем человеком, которым был. Потому что в этом и есть смысл любого бедствия. Пока Чонгук ощущает себя в эпицентре смерча, но с наивной надеждой на лёгкий просвет. Он возвращается в пустую одинокую квартиру, считает, сколько шагов нужно сделать, чтобы дойти до бара, выкурить там сигарету и нырнуть в темноту коридора. Слева ванная, справа своя обитель, а чуть дальше комната Тэхёна — всегда открытая нараспашку и вкусно пахнущая жизнью. Чонгук не уверен, что имеет права туда заходить без разрешения, но заходит, подхватывая рукой кружащуюся в воздухе пылинку. Здесь всё на своих привычных местах: зеркало, усыпанное отпечатками пальцев и внутренних отражений густой карамели очаровательных глаз; столик с парфюмом, россыпью запонок и косметикой, не создающей красоту, но подчёркивающей её; сбуробленная недавним теплом кровать, заправленная комплектом холодного тёмного шёлка и спрятанная под подушкой коробочка снотворных. Чонгук присаживается на краешек, берёт упаковку в руки, где для самых наивных пишут: «не вызывает привыкания». Какая глупость. Если к человеку так легко привязаться можно, то к таблеткам уж тем более. И что с препаратов, что с этой драматической любви практически невозможно слезть, ведь до сих пор получается свято верить в свою непоколебимость, мысль — нет у меня никакой привычки. Чонгук рушится на простыни, прячется под одеялом, пропахшим теплом Тэхёна и его усмешками сквозь стиснутые губы. Он занимает целую нишу в сознании, целую комнату в захудалом сердце демона. Там же мечется от одного к другому, хватается за венозные сплетения и с силой тянет — вот-вот оборвёт безжалостно. Чонгук дозволяет. Он Тэхёну всё дозволяет и сам никак не может понять: как до такого докатился? Вот казалось бы Луксурия — родная частичка Сатаны, — а безо всякого перед человеком пресмыкается, стелется, следует за ним. За Вами хоть в Рай, хоть в Ад — дважды звать не нужно. Жаль только, что никто голоса так и не подал, руки не протянул. Чонгук теряется. Он всегда думал о признании как о самом страшном, а под конец понял, что его отвержение — есть дичайшая боль. И, если хорошо знать все демонические структуры, то можно вспомнить о безболезненности грешной жизни. Луксурия не привык чувствовать малейшие удары или отрывы собственных конечностей, но от молчания Тэхёна с воплями трескается, думая, что такие пытки можно смело адаптировать в этажи катакомб. Он не уверен в завтрашнем дне, и, тем более, не уверен в себе. Величие спадает, как вуаль с невесты, обнажая абсолютную немощность перед одним единственным. В случае Чонгука не у алтаря. Продолжать пестовать свои чувства становится непросто. И всё это уже начинает походить на настоящую потерю. Но с попыткой. Отчего хоть немного отступают дождевые тучи, обложившие потолок спальни Тэхёна. Чонгук в ней же и засыпает, наглотавшийся своего снотворного — без рецепта и сопения подле. Конечно Тэ не вернётся и тем более не заснёт рядом, но сейчас с головой хватает его галлюциногенного нахождения. То есть: он присутствует запахом, улыбкой с прикреплённой к зеркалу фотографией, пустой, нервно смятой пачкой сигарет на прикроватной тумбочке и завалявшейся рядышком футболкой. Тэхён — метаморфоза, сновидение, обнимающее со спины, и обещающее когда-нибудь полюбить. И так, чтобы до бесконечности. Чонгук хочет верить.Часть двадцать вторая: Последняя лига смятений.
