VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Когда Хосок возвращается домой после очередной деловой встречи, на которой его присутствие как владельца части акций компании было обязательным, он сразу же впечатывается своей довольной улыбкой в разбитого Тэхёна, обнимающего свои ноги на диване и мнущего мороженое в практически целом ведре. Ничего лучше, чем: «А что, у нас Чонгук людей опять жрать начал?» — сказать он не находит. Для Хосока это кажется единственным пунктиком, способным проявить на лице Тэхёна такое глубокое разочарование. Но на деле всё иначе, всё неожиданно хуже, оттого Юнги, бродивший спокойствием позади дивана, крутит пальцем у виска. Мол, ты что, совсем долбоёб? Хосок растерянно жмёт плечами — ну, а ему откуда было знать, что эпицентр сегодняшней скорби в омутах мальчишки и есть дорогой братец? Супербия всё-таки не умеет читать мысли. Он, будучи самой Гордостью, преуспел в других делах.       Например, в заключении неплохих сделок, подписи на документации которых появлялись после грандиозного выступления, полного непоколебимой уверенности в самом себе. Уверенности не самого лучшего смысла. Но это Хосока лишь раззадоривает. Поэтому домой он тащился в приподнятом настроении, даже соизволил поехать на такси и поблагодарить водителя, что уже просто из категории «вау». Такие дни можно смело отмечать красным фломастером в календаре и громко праздновать. Демон буквально и собирался это сделать, пока верхний слой Тэхёна — все нижние куда-то подевались, сгорели заживо — не поднял потухший взгляд. Адские огни больше не скачут по его радужке, а очертания поцелуя на лбу тянутся кровавыми дорожками, черкающими чёрные полосы по переносице, щекам и кончику носа, прямо до иссушенных ветром губ. Будто бы во лбу дыра сквозная, пуля, обнявшая извилины. Но такие вещи лишь демоны способны видеть и оно, конечно, к лучшему.       Юнги упёрся колючим намёком Хосоку в ребро, часто моргает и играет бровями, посылая неоднозначные сигналы в сторону Тэхёна. Призывает сесть и поговорить, а сам уходит на кухню за соком, не дожидаясь чужого ответа. Значит отрицательным тому быть нельзя. Хосок неуклюже чешет затылок — он не мастак разговоров с людьми, особенно если те о высоком или же по душам, — кое-как усаживается рядом с Тэхёном и забирает у него из рук ложку с мороженым, облизываясь от шоколадной стружки.       — Может выпьем? — сладость как-то не идёт.       — Я не пью, — качает головой Тэ, и стараясь опередить следующий вопрос, добавляет: — больше не пью.       Хосок, конечно, пребывает в дичайшем удивлении. От кого угодно он ожидал услышать эти слова, но от Тэхёна в самую последнюю очередь. Он ведь за бутылку готов был отдать неимоверные суммы, ввязаться в драку и обязательно победить, выигрышем получая бокал вина на золотом подносе. И знаете, к чёрту поднос — градус дороже. Хосок отчасти Тэхёна понимал, а потому не очень-то осуждал, предпочитая так же порой скрываться под пеленой алкоголя и временно забывать обо всём, что никак не хочет забываться. Правда, он всегда знал меру, прощупывал разум, когда рука вновь тянулась за добавкой, и вовремя укладывался спать, прекрасно понимая — больше не влезет.       Тэхён не понимал: он пил до победного, до онемения челюсти и языка, до расфокуса взгляда и зеленоватости лица. Знака «стоп» на его дороге не существовало, а теперь, получается, его кто-то посередине разделительной полосы установил, оттого парень в него врезался лбом и осел. Всё равно скоро сорвётся — Хосок знает, но ничего не говорит, продолжая в наглую красть мороженое из ведёрка. Довольствуется тем, что дают.       — Поэтому такой кислый? — толкает локтём под бок, пытаясь растормошить собеседника, — от старых повадочек всегда туго избавляться, сам понимаешь.       Но Тэхён не выглядит тем, кто сейчас сорвётся и со всех ног бросится к бару. Он просто сорвётся. С ветки, обрыва или же табуретки, удерживающей его вес с петлёй на шее. Всё абстрактно, безусловно. Тэхён в шаге от открытия, Нобелевской премии, после которой на него вроде как должны косо посматривать и шептаться, передавая слух о том, что этот грешник разыскал в нереальной субстанции — теле, сосуде, олицетворяющем Похоть — свою любовь и подселил её, как паразита, в демона. Эксперимент удался: Чонгук жив, заимел четыре сердечные камеры (жаль не тюремные) и искренность у кромки губ. Он говорит замечательные вещи, он громогласно повествует о неопознанном чувстве любви, между строчками умоляя её создателя обратиться взаимностью. А Тэхён только и может выкручивать пальцы, жевать щёку изнутри, вспышками осознавая, что мертвецы не знают чувств — даже будучи влюблёнными, они до сих пор грешны. Это то же самое, как научить робота любить, а после пожинать плоды, отчётливо помня — передо мной робот, и я не могу сказать точно, когда все программы выйдут из строя. Да и мало ли железяка притворяется? Понабрался всякой гадости у людей и теперь тренируется. Тэхён боится разглядеть счастье, словить его ладонями, а спустя время остаться ни с чем, с развороченной грудиной и вскипевшим чайником бедствий. И этот страх оправдан.       — Ты знаешь, что Чонгук стал завтракать? — Тэхён упирается затылком в спинку дивана и поворачивает лицо к Хосоку. Тот, кажется, и не слушает вовсе: морозит горло, стучит ложкой по стенкам ведёрка, разыскивая на этикетке состав. — Ещё он очень крепко спит. Никогда не могу разбудить его утренним шумом, хотя стараюсь из раза в раз, — Хосок понимающе кивает, хотя нисколько не меняется в лице, слегка поддевая своим безразличием. Вроде как брат занемог, а ему мороженое есть намного интересней.       — Это действительно то, о чём ты хочешь сейчас поговорить? — взглядом душит, налегает совсем неподъёмной темнотой. Такой у Чонгука никогда в арсенале не было. Или же он попросту Тэхёну её не показывал. Жалел. И непонятно кого: Тэхёна или тьму.       Так о чём же именно сейчас хочется поговорить? Ну, во-первых, о мороженом, которого осталось совсем немного, а ведь Юнги специально (и исключительно) для Тэхёна его купил; во-вторых, о седом волосе, обнаруженном сегодня на наволочке подушки — это же не краска, хён, это всё стресс, а потому надо бы смотаться к морю и остаться там навсегда, как бы случайно; в-третьих, о том, что Тэхён устал выполнять обещания и обязательства, навязанные школой со своими тошнотворным словом «надо» — ничего ведь уже не надо, лишь капельку спокойствия на дне стакана. И Тэ не то чтобы не успевает делать то, что хочет — он очень даже в курсе собственных желаний, — а просто не знает, как бы себя напугать, что бы хоть немного почувствовать, захотеть исполнений. Его здоровье и силы кончаются, пустеют, словно бак топлива в гоночном болиде, а взрыва, толчка к действиям всё никак нет.       Любовь, хён, глушит. Тушит и душит. Мужественности не хватает, в крови чувствуется некая феминность, когда хочется красноречиво страдать с присущей изысканностью, притворяться принцессой в замке — Тэхён самолично себя туда заточил — и всё ещё тотально ни от кого не зависеть. Ни от Чонгука, ни от его и своих чувств. А получается всё ро́вно наоборот. К демону клонит не из страха, не из вежливости и совсем не из порочной связи контракта. Между ними тянутся канаты чего-то непорочно чистого, которого и вовсе не должно было родиться между разношёрстными. По итогу всё сводится к тому, что Чонгуку и Тэхёну просто необходимо срастись рандомными участками кожи, стать чем-то общим на фоне всего такого отличного.       И как же это сделать? Ну, для начала хотя бы перестать огрызаться и понять уже наконец, что любой выпад, слово и шматок густой темноты для одного Тэхёна устроены. Для него — просто как личности или человека, — а не для его привязанности и какой-то надежды огрести несчастьем по башке. Чонгук разучился кусаться, сточил клыки, повыдергал когти и поклялся забыть ароматы душ, их крики в подземельях. Он не строит планы по свержениям, не хочет завоеваний, но чутко нуждается в союзе. И тоже совсем не знает, как там дальше пойдёт. Выживут ли после нарушения всех конституций? В конце концов, о проблемах надо думать по мере их поступления. Так гляди и до смерти получится дожить. Ну, Тэхёна, разумеется. С Чонгуком Смерть на «Вы» общается.       — Супербия, — впервые по настоящему имени зовёт его Тэхён. Ложка плюхается на дно пустого ведёрка, а на дно демона оседают старые воспоминания. Оказывается, ещё не зачерствели. — Скажи, а грехи умеют любить? Вот прямо без шуток и обмана. Ты умеешь? — вкрадчиво, будто торгаш секретами.       Хосок наконец-то поворачивается к Тэхёну лицом, на нём пляшут фигуры страшных теней — это своеобразная картина Ада, прямая трансляция. Там очень просто можно разглядеть, как издеваются над душами, заталкивают их в котлы, будто овощи для супа, и варят до температуры кипения. В Аду она составляет семьсот восемнадцать по Цельсию — пекло. Грешники платят сполна за свои ошибки-осечки, а каждый грех чувствует своей обязанностью подкинуть издёвку вместо дров, напомнить о самом гнусном и рассмеяться со слёз мученика. Тотальное бесчеловечие и нетерпимость. Тэхён промаргивается. И вот Хосок снова Хосок. Не стоило окликать его именем, дарованным Сатаной.       — Грехи не знают любви, — как подтверждение увиденному ранее, — мы созданы антитезой этому чувству, основным противником, если хочешь. В нас одно отрицание, а положительности воспринимаются, как вирус. Но грехи, кстати, быстро лечатся.       Тэхён другого и не ожидал, хотя очень мечтал услышать. Где-то далеко, глубоко на задворках он хочет знать, что есть пара случаев — феноменов и нонсенсов, — когда нечисть обрастала эмоциями и пропитывалась чувствами, как бледное лицо потоком солнечных лучей. Но в Аду ведь всё так строго. Чонгук рассказывал, что каждый твой шаг там цитируют, а потом приносят на подпись, как насмешку, мол, всё-всё знаем — Дьявол не спускает с тебя глаз. Поэтому никакой преступности в катакомбах не бывает. Лишь какая-то мелочь иной раз удумает своровать душонку и продать её на поверхности. Но это лишь единичные случаи, чаще перехватываемые ещё на корню.       — Только Чонгук кривоватым вышел, — фыркает Хосок, простреливая пулей все свои прошлые речи. Он складывает руки на груди, будто бы и впрямь обижается, а украдкой поглядывает на потолок, через балки, цемент и натяжные потолки — ментально пинает брата, отчего тот ворочается в чужой постели. — В семье не без урода, знаешь? — Тэхёна пробивает эта фраза на лёгкий смешок, а после ощущение касания ржавой иглы по груди.       Он ведь тоже у себя в семье (первой, но не по значимости) уродом числился. Уже чуть позже его отыскал Луксурия, будто бы по некому зову, тяге к такой же испорченной детальке, выбившейся из общего механизма мироздания. Только вот Тэхёна он всегда считал совершенным, а потому эту теорию обязательно опроверг, если бы был здесь. И вдруг резко становится очень важным узнать, как там в полном одиночестве этот дурачок поживает. Спит ли? А может быть, опять пялится на такое далёкое и в то же время ужасно близкое — таблоид, украшенный улыбкой Тэхёна. (Но не забывай, Чонгук, без тебя бы ничего такого не было). Ему только и остаётся довольствоваться такими вот нереальными картинками реального человека в тишине гостиной, слушать не разговоры, а музыку на репите и задумываться о собственной ненужности этому населению планеты во главе с одним единственным королём.       Тэхён прекрасно знает, что крупно проёбывается сейчас. Ну, с неделю уже — как только отгремело чужое признание. Но ему, проспиртованному, очень даже свойственны разочарования в глазах окружающих. Поэтому, наверно, рубить с плеча своими горькими фразочками стало чем-то обыкновенным, поэтому Тэхён наступал Чонгуку на носки обуви, безразлично отдавливал, когда тот на всех порах мчался к нему. Не умеют они вальсировать в паре, не обучены такту и слаженной работе любви. От того наполняет сожаление. Оно перебивает потоки придуманных грядущих несчастий и тревог, о которых постоянно задумываешься, а потом удивляешься, мол, а почему, собственно, я вообще решил, что упаду с моста, если его перила такие крепкие, а доски вовсе не гнилые?       Почему Тэхён записал в абсолютные истины нелюбовь Чонгука к себе?       — Чонгук искренен в своих словах, — Хосок поднимается с дивана, вручая подзависшему мальчишке пустое ведёрко и ложку, — но если хочешь правды, то он влюбился случайно. А случайная любовь, как известно, случайна навсегда, — он подмигивает, кажется по обыкновению довольным, а на деле же скрывает кладбище под шкурой.       Хосок не должен был говорить Тэхёну такие прямые речи, и после любоваться подрывом его высоких баррикад, озарённых солнечным диском желания верить. Демон буквально саморучно уничтожил все шансы своего брата на избавление от петли чувств, что вскоре загубит его и сотрёт с обложки Вселенной, как лишнего персонажа.       Но хоть кто-то должен был подтолкнуть Тэхёна, взять за руку и довести до двери с начищенной табличкой «счастье». Хотя Хосок не рассадник мира, не добродетель неба, а берёт на себя эти роли, мягко растрепав волосы на голове парнишки, добела сжавшего руки в кулаки. У Тэхёна сейчас такой вид, будто он вот-вот слетит с дивана и побежит к лифту, переломает все кнопки вызова — потому что, чёрт, он слишком медленно едет, — и судорожно измерив кабину шагами, всё-таки доберётся до нужного этажа, а после забежит к себе в квартиру и захватит Чонгука в объятия долгого обожания, выстраданного годами, наконец-то соизволит ответить на каждый взгляд, полный любви, искупается в темноте его лучей. Ну или Тэхён хотя бы даст шанс равнозначному диалогу, где каждый наговорит с тележку ненужного и очень даже, сведёт всё к пространной истине, готовой дать шанс на безоблачное завтра над головами двух отличностей, вдруг так хорошо слившихся в единую волну. Давно пора, конечно. Но Хосок останавливает Тэхёна на полушаге и качает головой, бросается тёплым пледом и направляет в кровать у себя в комнате.       — Не очень-то ты сейчас похож на воина.       Тэхён нехотя соглашается, смотрит на своего хёна исподлобья, и вдруг как нападет с крепкими объятиями, отчего Хосок слегка оступается, чуть не навернувшись на стеклянный кофейный столик. На ухо ему шепчут приятное «спасибо» (такое удивительное, вкуснейшее), пока тёплые руки разгуливаются по спине и, сжав складки пиджака, быстро отпускают, будто бы отдав нечто важное — по секрету. Гордыня усмехается, дышит своим человеком, в очередной раз понимая, насколько прекрасного он смог вырастить смертного. Пускай заядлого любителя выпить, выкурить с полпачки сигарет пробкового фильтра, а после отказаться от всего самого хорошего в своей жизни, словно предстать жертвоприношением ради совершенного ничего. Пускай. Оттого Тэхён становится лишь более изрубленным, непостоянным — человечным. В этом его главный плюс и минус, которые, при смешении, создают богемное видение, достойное иметь нимб над головой и просторный котёл у врат Преисподней.       Тэхён уходит спать, оставляя после себя эфемерные силуэты, улыбку, и Юнги — уже абсолютно реального, — которому он успел прописать донос на Хосока, отнявшего любимую сладость. Ангел лишь даёт ему лёгкий подзатыльник и между строк осуждений и молитвенных угроз, предлагает поздний ужин, а ещё некачественно пытается скрыть наступившее блаженное спокойствие.       Их миссии закончены — с дребезгом провалены.       Плевать.       Они старались как могли, честно, а теперь звенят бокалами вина, молчаливо перешёптываясь взглядами о многом и в тоже время совсем ни о чём. За столько лет совместной делёжки жилплощади и картины в коридоре, что с треском грохается на пол при малейшем дверном хлопке, они изучили языки друг друга, не пытаясь превозносить Ад или же принижать Рай. Юнги и Хосок — второстепенные жители этого мира, выделенные из потока бессмертных ради высоких целей: стать защитником — быть гордостью для одного важного мальчишки, на которого претендуют и Бог, и Сатана.       Только вот победа всё равно за Чонгуком.

***

      Тэхён пробирается в свою квартиру как вор. Вор, не сумевший заснуть и сбежавший под утро из обители важных речей и заботы. Кстати, о них. Юнги и Хосока удалось обнаружить спящих в обнимочку на не особо широком диване. Их конечности перепутались, будто бы даже перевязались в узлы друг с другом, а лбы встретились в горячке, очевидной головной боли после пробуждения. Тэхён лишь любовно накрыл их пледиком и поставил на пол бутылку минералки из холодильника, прекрасно зная, насколько сильно она будет необходима после весёлой ночки, полной разливного градуса.       В пентхаусе по обыкновению тихо. Все вещи остались на прежних местах, вдалеке горят огни центра города, а в раковине стоит две кружки с кофейными разводами на дне. Резиновый коврик, на котором Тэхён привык заниматься, так и лежит посередине гостиной, около него развалились две гантельки по два килограмма каждая, а вокруг будто бы пахнет потом. Словно не было этих часов, и Тэ лишь сейчас закончил тренировку, но при этом не свалился в голодный обморок, после покинув Чонгука на пару со своими тараканами в черепушке.       А демона-то и не видно вовсе. Залёг на дно, притаился в засаде (хищник), и ждёт момента, чтобы загрызть и без того потрёпанную жизнью антилопу. Тэхён знает — на этот раз он бы предложил вступить в переговоры. Парламентёр из него, конечно, хуёвый, но зато завидно обольстительный.       На баре начинает звенеть брошенный мобильник с нечастными шестью процентами заряда. Тэ корчит недовольную рожицу, но на заевший пластинку звук плетётся, корчась ещё больше от увиденного «директор» на экране. Этот старик звонит лишь при желании свалить на парня очередное дерьмо, которое в это тихое утро ну никак не вписывается. Поэтому вызов повисает в пропущенных, к остальным десяткам, накапавшим со вчерашнего вечера. Тэхён лишь включает беззвучный режим, нагло игнорирует все сообщения — даже бедолагу Ёнджуна, потерявшего за ночь, кажется, упаковку нервных клеток, — и бросает гаджет на подушку дивана, перегреваться под лучами восхода. А сам скользит по дорожке темноты, запаху подземелий, что годы раньше жутко напоминал мертвечину, а теперь, будто переродился, веет сладостью, мёдом. Тэхён находит его невидимые капли повсюду: на мебели, стенках коридора и своей ладони, схватившейся за дверную ручку спальни. Следы приводят к собственной кровати, перешедшей во владения демона королевских кровей, зарывшегося в одеяло с головой. Тэхён лишь выцепляет его макушку взглядом и, прижавшись к косяку, мягко улыбается, заставляя карамель радужки сиять.       Оказывается, Чонгук очень хорошо смотрится в его кровати, на шелковистых простынях, с вытянутой за их пределы ногой (наверняка, оледеневшей за прохладную ночь). Он спит сном мёртвых, еле слышно дышит, уткнувшись носом в подушку, пропахшую клубничными сигаретами и неаккуратно прожжённую пеплом у самого краешка. У Тэхёна всё никак руки не доходили выбросить этот комплект, а теперь и вовсе не поторопятся. Это своеобразный кинк, поехавшая макушка или ещё что — яркое воспоминание, очередная улика, представленная перед судом по делу «любовь и заморочки смертных». Было бы здорово видеть такого Чонгука каждое утром на этом же месте, по свободную сторону кровати, столкнувшись объятиями и ужасно ожидаемым спокойствием. Тэхён умер бы ради этой мечты и воскрес назло небесам, оставаясь вечностью по правую руку от кривого своим существом демона. Можно без почестей и места на троне, но рядышком, под одним потолком — адским, вероятно.       Тэхён не находит в себе сил разбудить Чонгука или даже подойти. Он лишь позволяет себе наглядеться на его ворох волос, разбросанный по подушкам, аристократичную бледноту кожи — та теряет свою бронзу без чудно́го солнца катакомб, — и тихонечко прикрыв за собой дверь, уходит, вздохом реагируя на порхающую в воздухе пыль. Приходится вооружиться влажной тряпкой и освежить мебель, отполировать зеркала и панорамные окна, разобрать холодильник, сокрушённо понимая его скудность до еды. Без надзора Юнги-хёна кухня всегда приходит в запустение, и Тэхён, не привыкший заботиться о составе продуктов в доме, рыскает по ящикам, пытаясь обнаружить хоть что-то более-менее съестное. Пара кусков хлеба, апельсиновый джем, припрятанный на чёрные деньки — случайные нападки депрессии — и быстрорастворимый кофе. Вот тебе и завтрак. Скромный, зато самолично приготовленный и на двоих. Такая вот обновка.       Даже тосты не подгорели, а кофе оказался с молоком, что уже походит на хороший знак судьбы. Тэхён раскладывает по двум тарелкам ароматный хлеб — те стоят друг напротив друга, как на свидании, — а сам усаживается за стол, просверливая коридор, из которого доносится тихое шлёпанье. Чонгук помятый. На его щеке отметины от подушки, крылья приспущены, будто два флага в дни скорби, а суставы хрустят после неудобной позы сна. Он плетётся на кухню очень медленно, веки до сих пор спят, прикрыв половину глаза одеялом тонкой кожи, а нос забавно морщится, уловив вкусные запахи.       От увиденного приходится даже затормозить, и опустить руку, до этого мнущую затёкшую шею. Ну, конечно, Чонгук удивлён — завтраки на двоих совсем не в стиле Тэхёна. Но тот загадочный, всё ещё трезвый и более живой в сравнении со вчерашним, приветственно машет ладонью и кивает на место напротив, как бы приглашая. Гук, рассчитывая на то, что наконец-то свихнулся, легко соглашается, усаживается поудобней, намазывая на тост джем, предложенным ножом. Странно вообще, что тот лезвием не воткнул ему в лоб. Но да ладно. Тэхён же хлюпает дешёвым кофе, не прячет ясного взгляда, да и родинки к потолку не задирает. Будто подменили за ночь. Того Тэхёна, преисполненного гордости и побега от любой ответственности, отправили из страны на первом самолёте с билетом в один конец, а внутренний Тэхён отделился в аэропорту близнецом, мечтающим быть счастливым, нежели пьяным с неизвестными личностями лав-отеля. Чонгук полюбил обоих, поэтому начинает немного паниковать, но виду не подаёт. Он хрустит тостом, облизывает сладкие губы, изображает обыкновенность, хотя на сердце прыгают крохотные черти, поджигают аорту вместо костра.       Из Тэхёна бьёт дерзостью, в нём закипает любимый апельсиновый сок, он молод, силён и чуточку одинок в этой растянутой футболке с огромным вырезом. Чонгук не порывается на диалоги, не напоминает про последний неприятный разговор и обморок, а просто размешивает сахар на дне кружки, иногда поглядывая на притихшего человека. Он никогда не знал, что у Тэхёна на уме. Но сейчас, кажется, там ничего отрицательного — одни лёгкие, как вата, мысли, покрывшие проржавелые извилины облаками. Хотя зрачок всё так же честолюбиво ядовит, мучает, не даёт покоя, грозя присниться золотым сиянием. Но демоны, увы, снов не видят. Они могут лишь следить за реальностью, отражать какие-то её образы в долговременной памяти и периодически транслировать те на экране в груди.       Тэхён проводит рукой по волосам, будто поправляет алмазный нимб, а Чонгук понимает по лукавому взгляду, что он в курсе запретного ночлега на чужом месте. Стыда никакого — Похоть всё-таки, — зато улыбка обнимает губы, довольная-довольная. Тэхён хорошо знает, что Луксурия всегда таким был: умопомрачительным в единственной усмешке или тотальном влиянии на других своей вальяжной грацией движений (королевская кровь, всё же). Он умеет профессионально влюбляться. Без отпечатков пальцев. С контрольным в лоб. Пуль не использует, зато отлично управляется поцелуями. И те повечно врезаются невидимыми шрамами-орденами. Тэхён в этом плане тысячный раз награждённый генерал. Сейчас в отставке: стучит ложкой по бокам кружки, прикрывается ей и тоже улыбается. Война на нём плохо сказалась — контуженный.       И смотрит на Чонгука уже иначе. Тэ верит своей Гордости, которая многие годы подряд заставляла молчать, а теперь вдруг толкает на поле боя, обещая, что выстрелы более не прогремят. Тэхён — наивняк, снимает обмундирование и больше не прячется за стены (бронежилеты), но и с потенциальным врагом не обменивается откровенными любезностями. Он рассчитывает стратегию, боясь ляпнуть очередную заморочку вместо честности и вновь всё пустить по пизде — пролететь мимо своего спутника по дуге космического пространства.       В коридоре слышится трель звонка, заставляет все надуманные звёзды грохнуться на паркет. Тэхён, оказывается, тот ещё неудачник, и судьба ему совсем не благоволит. Гороскопы врут про удачные дни. Он извиняется улыбкой перед Чонгуком — кажется, что должен, пришли-то явно к нему, — и торопится на приевшийся звук, размышляя вовсе оборвать все провода домофона. На маленьком экранчике отображается взволнованное лицо Ёнджуна, нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу. Тэхён понимает, что в сложившейся ситуации суточного молчания менеджер — один из вестников апокалипсиса. За его спиной не хватает лишь вороного коня с дичайшими зрачками красного цвета, пугающего смертных своим грозным видом и перевозящим костлявую королеву. Тэ нехотя открывает дверь, высовывая голову в небольшой проём — для безопасности. Ёнджун же чуть не задыхается от потока слов, вылетающих пулемётной очередью и ничего хорошего после себя не оставляющих.       — Директор срочно вызывает Вас к себе, — как итог, после длинного монолога об ужасном настрое этого самого директора. Тэхён устало стонет, прислонясь лбом к косяку. Ему точно конец. Сначала остатки мозга вытащат, а потом ещё выговор влепят, тыкая в собственную некомпетентность. Как будто Тэ не в курсе! Он ведь всё намеренно делает, прекрасно зная о последствиях.       Постоянные загулы, молчание в телефон и громкое поведение Тэхёна спускались на тормозах лишь из-за его популярности, приносящей агентству немалую прибыль. Директор всё это ненавидел, но неустанно игнорировал, отрывая от минусов крохотные плюсы. Теперь же, после того, как самая дорогая (не в моральном смысле, а по настоящей зелёной цене) модель набрала в весе, устроила показательное выступление в одном плаще, а после смолкла, не видя смысла отвечать на входящие, директор не на шутку взбесился. Даже Ёнджуна отправил пригласительным письмом на серьёзный диалог. Тэхён понимает, что его не избежать. Он, в конце концов, тоже может вылететь за пределы стен IMG Models. Просто в самую последнюю очередь. А она, кстати, может настать и сегодня.       Тэхён просит подождать менеджера пару минут, пока он будет собираться. Домой в целях безопасности не приглашает: прикрывает дверь и с силой трёт красноватые от недостатка сна глаза, видя разноцветные всполохи в темноте. На улицу выходить совсем не хочется. За несколько дней выработалась привычка торчать дома, пребывая в душевном равновесии с отсутствием вспышек фотокамер и выкриков папарацци. Сейчас же опять придётся пробиваться через толпу, что пытается ощупать тебя всего изнутри. Тэхён вздыхает и резко разворачивается, врезаясь в возникшую на пути скалу — недрогнувшую грудь. Приходится открыть глаза и напороться на Чонгука уже слегка пробудившегося от дрёмы и доевшего хрустящий тост. Он, кажется, всё слышал, а оттого склоняет голову набок, скептически оглядывая Тэхёна, мол, неужели правда сейчас возьмёшь и так просто уедешь? Хоть попрощайся, наглая рожа.       — Завтрак был вкусный, — еда здесь не при чём. Голос Чонгука на октаву ниже из-за продолжительного молчания, и Тэхён кусает щёку изнутри, думая, что демон звучит по-грешному божественно. Он словно раритетная пластинка, подходящая не к каждому граммофону. Тэ страшится примерить её на себя и пролететь мимо. На мировую свалку. — Может быть, повторим как-нибудь? — Гук складывает руки на груди и улыбается. Он показывает свою человечную сторону, зная, что не будет отвергнут — видит всё по таблоидам в чужих глазах, освещённых ультрамариновой подсветкой.       — Тогда завтра, — кивает Тэ, пытаясь спрятать рвущуюся улыбку за белизной сжатых губ. Наверняка выглядит, как дурак: стоит (хотя торопится неимоверно), рассматривает того, чей лик способен довести до дверей «кукушкиного гнезда» без путёвки на обратный поезд. Чонгук какая-то новая религия, с ужасными постулатами и дозволением греться об искры подожжённой Библии. Тэхён главный верующий, готовый разбить лоб в молитве перед живой иконой, неоднократно помогающей своим благословлением, в отличие от молчаливого Бога. А икона пронзает вскипячённым адскими водами взглядом, заставляя разверовать в святую Богородицу. Тэхён оказывается глубоко религиозным безбожником.       Он отмирает, когда за дверью Ёнджун роняет то ли телефон, то ли ещё какую технику, отчего шикает, проклиная плитку. Тэ промаргивается, будто от наваждения — от объятий не Всевышнего, но тысячекратно почитаемого — и поспешно направляется в гардеробную, не забывая, как ритуал, слегка задеть плечом Чонгука, заставляя того обернутся и с усмешкой смотреть в след. Из-за этого каждый шаг словно по дорожке из лавы приходится, отпечатывается ожогами у костей позвоночника. Новые ордена?       Тэхён собирается неожиданно быстро: вместо макияжа надевает очки, а в машине без грызни пристёгивается, глупо вспоминая, как перед уходом застал Чонгука стоящим у панорамы. За ней всё тот же медиафасад. Тэхён не думает, что это самая лучшая его фотосессия, но если она нравится демону, то автоматически таковой становится. Это абстракция. Нечто неконкретное, размытое, но гармоничное, что отображает скорее чувства, чем чёткие детали. Тэхён ощущает себя на вершине абстрактного холма, под дулом абстрактного автомата, вскоре окатившего его очередью абстрактного свинца. И по каким бы полям он не прыгал — хоть шляпы, хоть пшеницы, а пыль на тумбочке — всего лишь пыль на тумбочке, потерянный ключ — всё тот же потерянный ключ, а жаркая печь — лишь жаркая печь. Любовь в ту же писательскую колонку.       Любовь абстрактна. Её не коснёшься ладонью, не расскажешь ей об увольнении с работы, которое, кстати, вышло совсем нечестно и как-то по-дурацки — мятежно; любовь твоего соседа по лестничной клетке будет не особо ясна, в то время как своя абсолютно идеальна, совершенна вне времени. Каждому своё — на вкус и цвет. И любовь всё так же просто остаётся любовью. Да, чувство трактуется возвышенным, но это лишь потому, что его старательно возвышают. А так — всё достаточно обычно. Чайный сервиз на двоих, носки разобраны по парам, скучная комедия в обнимку, пробковые и тонкие сигареты (потому что вкусы совсем разные), а на холодильнике стикер: «Не забудь купить молока», снизу мелким почерком: «И одевайся тепло». Всё просто, пока не начнёшь усложнять и ударяться в конкретику, прививать образы и вдаваться в подробности. Жить нужно более абстрактно.       Что касается олицетворения той самой любви, то здесь уже следует говорить о неком культе. С человеком, что красноречиво помечен печатью «нравится», очень легко говорится, пьётся, улыбается и смеётся; он красив в своих очевидных плюсах и минусах, немножечко нездешний взор — будто чёрный, сапфировый; речь его высокопарна, а молчание всегда внезапное, всегда лирическое; его хочется так, что даже слегка подташнивает; в пальцах колкое электричество. Таких тянет снимать на плёнку, фотографировать — ну, бессмертить, увековечивать. Это зона поклонения идолам, резным мраморным статуям, вокруг которых любовь теряет свою абстрактность, выстраиваясь окружностью обожания подле конкретного человека. В случае Тэхёна — демона. Демона, чьё тепло приходится ждать круглогодично, наизусть знать пазлы внешности или как он смеётся, отбрасывая волосы со лба. У Тэхёна не получается видеть любовь в других. Там что ни чувство, а выкидыш. Выходит из грудины жидкой смолой, илом, без пульса на шее.       Потому давно пора перестать искать компромиссы, обходные пути, обманы, которые, как антибиотики, помогают исключительно поначалу, а после долгого потребления приравниваются к нулю — пользы никакой. Тэхён забросил идеи абстракции и побега в дальний ящик, запер тот на замок, проглотив заведомо ключ. Он случайно завалился в диафрагму, в подкожную складку, а вернуть его — обратиться к началу новостройки отношений — можно будет лишь предварительно разорвав грудную клетку, ну или протиснувшись рукой через гортань к лёгким, зацепляя там железяку. Процедуры летальные, как и попытка разлюбить. Тэхён не рвётся. Он вверяется судьбе, бурному потоку реки, что может и кости переломать и до спасительного берега донести. Тут уж как повезёт.       А везёт, если честно, редко.       Директор отчитывает Тэхёна по полной программе, вспоминая события двухлетней давности в красках, словно совсем недавно зазубрил в виде доклада ради хорошей оценки. Он раскидывает папки с отчётами, злобно стреляет взглядами, побуждая Ёнджуна уткнуться глазами в пол, будто бы это ему каждую претензию посвящают. Тэхён же, напротив, режет ветер кончиком носа, расправил плечи (как атлант, что держит шеей небесный свод), не чувствуя угрызений совести. Ему действительно хотелось исчезнуть из мировой сети хотя бы на чёртов миг, не дать тостам подгореть, а джему капнуть липкостью на стол. Многого просит? Ну, прилично для модели класса люкс. Права на личное пространство у них нет, а молчание на звонок подобно бунту, попытке забрать больше, чем предложено. Тем более в такое время, когда имя Тэхёна высвечивается первым в поисковиках, а телефон агентства разрывается от звонков с предложениями.       — Ты отстранён от показа, — сквозь стиснутые зубы шипит директор, не выдержав на себе безразличного взгляда, казалось бы, подсудимого. Он хочет вывести его за пределы баланса, раззадорить на малейший скандал, а не гордое молчание, приправленное редкими кивками. Всё-таки Тэхён должен наконец понять свою вину, перестав возноситься, будучи прославленным скандалистом.       Но ничего не срабатывает. Парень жмёт плечами, мол, мне, вообще-то, всё ро́вно, и, поклонившись, уходит из кабинета, ловя вдогонку парочку нелицеприятных и ручку в дерево хлопнувшей двери. А так достаточно забавно получается: амбассадора бренда, который на грядущем показе должны представлять модели IMG Models, исключают за пропущенные звонки и парочку сообщений, моментально отправленные телефоном в спам (хорошо разбирается). Хотя до этого Тэ отстранили на семь суток, словно выпустили из тюрьмы, но под расписку, буквально приказав похудеть. В итоге не особо это оказалось нужным — можно было вовсе не стараться.       Можно было продолжать запивать пустоту с горя и между делом жалеть самого себя неразумного за то, что таковым стал или же всегда им являлся. Ну, и отчего сразу «неразумного»? Тэхён под акапеллу тишины едет домой, прислонившись лбом к прохладному стеклу, на котором в порядке очереди продолжают отражаться улицы магазинчиков. И всё-таки да — он неразумный ребёнок в свои двадцать пять. Красивая жизнь под вспышками, выбранная очевидно на пустоватую голову мальчишки и преследуемая дурным характером его же, но подростка — оказалась сущим дерьмом. Из-за своих простецких «хотелок» можно получить по шее и быть лишённым возможности выходить на финальный поклон под аплодисменты зала. Потому что фанаты не хотят, чтобы ты пил-курил-любил-грустил-забывал постить селфи-и просил не фотографировать исподтишка; директор им поддакивает, напоминая про расписание и диету, а ещё скалится хищником, зная, сколько влияния имеет на тех, чьи подписи выведены на припрятанных семилетних контрактах.       И, конечно, самое любимое — «ты сам это когда-то выбрал». Тэхён лишь улыбается на такие громкие выражения, нехотя забывая, что, наверное, достоин большего, что, наверное, он — обыкновенный человек, такой же, как и все. Ещё это мерзопакостное «ради Чонгука» всё окончательно портит. Ему ведь с самого начала были совсем не интересны модели. Тэхён в то далёкое утро из детства, в компании демона увидел обыкновенных шлюх, следы которых неоднократно вгрызались в его шею ещё долгие годы. Правда, осознал Тэхён это слишком поздно. Отступать было нельзя, да и некуда.       Теперь приходится собирать урожай со своих гнилых полей, поражаясь, как же сильно тот успела пожрать тля. Тэхён ведь и не просил никогда ничего сверх: сыр дорблю пускай будет ужином, секс — любовью, ложь — исключительно во благо и вынужденной, а если боль, но насущная, не впечатляющая разрывами аорты. Он хотел вечерних разговоров под шипение сигаретки, дешёвых прогулок с использованием метро вместо такси, чтобы кататься по незнакомой ветке, прижимаясь коленом к знакомому. Он отдал бы своё всё, поставил на кон, пошёл в ва-банк — жаль здесь не ралли — на своё счастье в пустом кошельке, отчислительном письме из универа и разодранном кроссовке. Всё кажется хорошим рядом с Чонгуком и плохим без него. Тот неясный — не солнце. Зато признаётся громкоголосо, считает сроки любви и не забирает своих слов назад, мол, обознался, прости. И Тэхён уже не уверен, что его просто проверяют на вшивость — с ним не ведут игры, все прошлые войны окончены, приостановлены без победителей и лузеров.       Отвагу и смелость, видимо, на этих самых войнах растеряли. Поэтому Тэхён покупает вино по дороге домой, а Ёнджун спускает ему это с рук, думая, что слова директора болезненно сказались на душевной организации бездушной модели. Ну, конечно, откуда же ему знать о непонятной панике Тэхёна, притаившейся где-то на уровне желудка и сердечных стенок? И кто, как ни алкоголь, поможет эту панику переварить, предав прочности щитам тела? Не для того, чтобы спастись от чужестранной темноты, а от самого себя, в первую очередь — бегуна, рекордсмена Гиннесса по пряткам от очевидного и бесконечных прогулок по песку, когда все годы так сильно тянуло на самое дно. Тэхён с самого начала знал, где его гавань, где огни жарят лодыжки, облюбовав каждый сантиметр эфемерного тела. К ним он клянётся прирасти порохом, из которого впоследствии выйдет прекрасный фейерверк, способный затмить звёздное полотно и просочиться всполохами на земли Ада.       И в действительности Тэхён не очень хорошо подумал, он просто действует по наитию, пускает всё на самотёк, отталкивая усиленную тревогу, повязывающую цепями и словно обрубающую голову с напряжённых плеч. Он не математик, его расчёты всегда были хуёвыми, потому хоть разок в жизни стоит понадеяться на какое-то болезненное желание добиваться исполнения давно загаданного. Тэхён думает, что ему давно пора было научиться не таить злоб, не растить в себе обид, а брать одной рукой за воротник и в лицо говорить всё, что накипело. За годы бессрочной молчанки. Просроченной. Всё равно ни к чему хорошему она не привела. Лишь к гастриту на нервной почве, искусанным заусенцам и разновидности гиперкинеза — отбивающей такт ноги, когда приходится ночевать в одиночку без знания, где бродит твой мудаковатый сосед.       Тэхён замахивает ещё глоток из бутылки, когда, сбросив обувь, на цыпочках крадётся в гостиную. Ещё полдень и никто его, очевидно, не ждёт. Сюрприз. Ноги плохо ощущают паркет, вино оказалось невкусным и горьким, отчего после каждого глотка приходится вздрагивать, будто бы впервые пробуешь градус рецепторами языка. Тэхён упрямо держит равновесие. Он чуть пьян, но шатает его нехило. Темнота по периметру расступается, как перед настоящим хозяином. Лишь проклятые невидимые кандалы препятствуют лёгким шагам, которых до Чонгука осталось ну максимум десять.       Тот уже при параде: в облепивших бёдра джинсах и глупой рубашке с красочными подсолнухами, не вписывающейся в контрасты тьмы, свитером лёгшей на плечи ещё при рождении. Он оборачивается резко, как матёрый убийца, привыкший не стоять лицом к противнику, а Тэхён застывает, вытягиваясь по струнке. Антилопа не может перегрызть глотку своему хищнику априори, понимаете? Это нарушение всяческих правил хоть животного, хоть мира людей; это бесконтрольный баланс, сгинувший в тартарары. Тэхён попривык нарушать, а Чонгук не научился ругать. И пускай пальцы дрожат, сжимая горлышко бутылки, а внутри будто бы софиты обрубают — антилопа хочет кусать. Не до крови, а трезвости. Общей. Повсеместной.       — Куда-то собрался? — Тэхён кивает на хорошенькое шмотьё Чонгука и дует губы, будто бы жвачку своей печали. Он как те самые малолетки, которые закидываются пачками снотворного, молясь лишь об одном: «только бы откачали». — Хотя нет-нет, не отвечай, — качает головой, вертит, не щадя шеи. Ну, Чонгук и молчит. Видит бутылку вина у Тэхёна в руках, а потому готовится к катарсису, прислоняется плечом к стене, без опаски наблюдая за действиями кровожадной антилопы.       А Тэхён не то чтобы озверел, но пропустил градуса в череп, вроде бы слегка осмелел: не пятится, не бежит к выходу из вечного царства тьмы. Он ради этого дня слегка не спал. Не много, на самом деле. Ночи две. Тысячи. Горло всё изодрано словами любви, произносимыми в одиночестве, хоть в поля иди и жри лютики, надеясь потравить организм природным ядом. Просто не хочется отдавать больше, чем забирают, хочется, чтобы радовали, в конце концов. Не пора ли? Да давно ведь уже пора. Тэхён устал кататься туда-сюда по своим безвкусным мыслям, словно те длинный пилон. Этот мальчик вырезан из стали, он безумно хочет покорить Эверест.       Хотя Чонгука тоже будет предостаточно.

Часть двадцать третья: Финишная прямая.