VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      — Я постоянно думал о тебе и твоих словах, кажется, сказанных откровенно, — Тэхён лёгкой поступью движется к хищнику, замечая его раскалённый глаз издалека. Взгляд у демона горячий, живой, пропитанный переизбытком чувств. От такого хочется выть и стягивать кожу высохшей слезой. Странно, но действительно пробивает на сантименты. — Ты, конечно, натворил много гадостей, и даже не пытайся оправдываться корнями, уходящими в Ад, — топает ногой, будто отголосок этого шума дойдёт до всякого котла с серой, — и мне было больно слишком часто, знаешь? Ты же всегда хотел, чтобы я говорил, Гуки, — сглатывает густую слюну в пересохшую глотку, — и я тебе всё-всё расскажу. И о том, как украдкой следил, мечтая нарваться на внимание, и как кусал ребро ладони в ночи, пока ты самозабвенно трахался в клубах, и как я мучительно становился самой лучшей фигурой агентства в надежде на твою скудную похвалу или полный обожания взгляд — хотя бы секундный, пиздец редкий. Но разве мог ты такое себе позволить?! — Тэхён вскидывает руками, переходя на повышенные тона. Исповедь превращается в судебный процесс, приговор на котором не станет освободительным. — Я даже пить начал из-за тебя! Курить, кстати, тоже. Нервы ни к чёрту с такими мудаками. Ты мудак, понимаешь? — шипит змеёй, протискивается сквозь коридор темноты, не боясь растерять в его топи конечности или что хуже. Жизнь, например. Чонгук же набирается металла, напрягает плечи, странно ещё не рычит для пущей эмоциональности. Слова Тэхёна забиваются гвоздями в крышку гроба бессмертного. Самыми ржавыми и вонючими, будто только-только из протухшей воды вытащенными. — И такого вот мудака я люблю с десяток лет, — могильной землёй в глубокую яму.       Чонгук от неожиданности, казалось бы, нереального откровения, теряется. Тэхён же только и может хлопать ресницами, зависая пылинкой в пространстве. Он понимает — этот порядок слов был конкретно им задан. Не отмашешься. Всё выпорхнуло остатками бабочек чувств наружу, а держащие их взаперти руки будто бы обмерли, окончательно переварились. И Тэхён глядит на Чонгука, его контуры, резкие движения, порывы вперёд, а сам почти обмякает, подхватываемый надёжными руками, что никогда — это святая правда — не позволяли упасть на колени и напрочь отбить себе кости.       — Ты это серьёзно? — Чонгук запредельно близко, сжимает пальцами худые плечи Тэхёна, маячит перед глазами своими дурацкими подсолнухами, под которыми перекатываются мышцы, выточенные пожеланиями Сатаны.       А Тэхён и не знает, как отвечать на такие вопросы. Он ведь не понимает толком, что вообще значит любовь, кроме вечной жажды быть объятым пламенем и сгореть в нём однажды вот от этих самых рук, что сейчас будто одеялом от всех бед накрывают. Есть ли здесь смысл, кроме гибельного блаженства? Кроме привычки запоминать Чонгука досконально, до крохотного жеста, чтобы потом из сотни лиц одно за секунды узнавать. Хороший навык, но изрядно замаравший сердечный ритм. Можно смело идти ко врачу и без проверок ставить диагноз «тахикардия», упиваясь своей преданностью лишь к одному кардиомонитору — бездонным глазам, которые в темноте своей огоньками чеканят чужой пульс. В Тэхёне живёт блядская жажда полного обладания — детская, безосновательная и отчаянная, осознающая своё бесправие на территориях Похоти. Та, увы, не для Тэхёна одного рождена из адского пепла (пекла).       Возможно, поэтому хочется хорошенько припомнить обиды, выслать почётный лист за каждую из них, с личной подписью где-то в уголке. Но ещё больше желается обыкновенно напиться воздуха у демонических волос и запустить себя катапультой в грудину глупейшего грешка, что источает наэлектризованное беспокойство, умоляя ответить на заданный вопрос. Тэхён же хитрый лис — баш на баш. Хочет разрядить обстановку, но вымолчать истину так же, как это делал Чонгук многие годы. Оттого улыбается — выходит с облегчением, наконец-то рухнувшей стеной законодательного Капитолия — и, не покидая катастрофической близости, накрывает Чонгука тенью бутылки, выливая тому на голову её содержимое.       Вина как раз осталось на два бокала — тебе и мне.       Оно вкусными каплями стекает по завиткам волос, загривку, водопадом заливается под ворот рубашки, жжётся на оболочке не смыкающегося глаза, алыми слезами исчезая меж приоткрытых губ. Тэхён легко усмехается, бросает бутылку куда-то в сторону, слыша неприятный треск стекла. Чонгук же будто бы ничего не ощутил: обвил запястья Тэхёна и дёрнул на себя, чтобы своими винными подсолнухами замарать его свитер. Горячее дыхание смешивается. В мире земном, в одной квартирке термометры доходят до запредельных температур и лопаются. Чонгук прикасается кончиком носа к чужому, к родинке, что словно проба на золоте, и замирает. Тэхён принюхивается. Он любит вино. Но ещё сильнее он любит Чонгука. Это получается быть пьяным дважды и дважды страдать от похмелья, откашливаясь в канализацию.       Тэхён чувствует тёплую ладонь на своём затылке, не отталкивает, а, наоборот, ужасно пристально смотрит в омуты перед собой, еле слышно отвечая: «я совсем не шучу». Чонгук от этих слов разбивается на сотню огней, а когда Тэхён проходится языком по контуру его губ, как бы невзначай собирая капли растерявшегося вина, он сокращает расстояние между ними до нуля, наконец-то узнавая на вкус гигиеническую помаду, которой пользуется единственно важный человек. Гранатовая. Хах, и где только такую откопал?       Тэхён без лишних церемоний проникает в чужой рот своим языком, проходится по кромке зубов, так нагло смеётся, когда Чонгук подхватывает его за талию, углубляя поцелуй. Губы людей ещё никогда не были такими мягкими и податливыми; демоны ещё никогда не пытались присвоить себе душу подобным образом, как бесценный трофей. Тэхён, не отвлекаясь от чужих губ, милуя все укусы и неяркую кровь на языке, прогуливается ладонями по липким щекам Чонгука, промачивает ими остатки вина, а приклеившиеся ко лбу волосы зачёсывает назад, обдавая прохладой своих пальцев разгорячённые в температуре виски.       У Чонгука кровь закипает в жилах от этого тягучего поцелуя. Ни в одном веку он не встречал человека с такими вкусными губами, обработанным алкоголем языком, отобравшим исключительную сладость от забродившего винограда. Гук первым отстраняется, смотрит чуть опасливо, проверяет заминированное поле на возможные бомбардировки, а Тэхён лишь подло облизывается — заждался, настрадался, — оттого вновь утягивает демона в поцелуй, но более остервенелый, выражающий долгое ожидание и скорбь по упущенному.       Обоим всё кажется мало, со слюной происходит обмен кровью, потому что губы искусаны, а кончики языков стёрты; руки безобразно хватаются за всё подряд: затылок, спину, бьющуюся на шее венку, изгиб бедра и пуговицы, спрятавшие за морем подсолнухов подкаченное тело. Всё шумно, коряво, будто вот-вот обрушится потолок и времени уже ни на что не останется, будто конец всего слишком близко, за несчастным поворотом.       Они действительно задержались. Крупно. Столько лет подряд мозолили себе нервы, самостоятельно прокалывали ампулы безверия и молчали, подвязывая улыбочку чёрными памятными ленточками. Сколько же всего потеряли! Тэхёну хочется хныкать от осознания этого, а Чонгуку обрастать проклятиями всего мира, вынашивая их, как сущее наказание за страх. Он даже оправдываться своими изменениями не собирается. Ну, появилось сердце, да. Только это не позволяет ему лишиться звания чуть ли не самого отбитого, рискованного среди братьев грешка. С Тэхёном только вся воля куда-то подпропала, вылилась через сито, оставляя после себя лишь далёкое обожание, как картиной Мона Лизы: через стекло, ограждения и десять шагов от неё, под камерами и зорким глазом охраны.       Сейчас же, прикусывая губу Тэхёна, доводя его до астматического приступа — безвоздушья (удушья), — он даёт себе клятвенное обещание не терять, крепко держаться за него, не забывая проговаривать вслух, словно молитву, монолог о серьёзной зависимости, вытекающей в многосмысленную любовь. Тэ одной рукой зарывается в мокрые волосы демона, слегка оттягивает, захлёбываясь в поцелуе, а второй достаёт края рубашки из-под пояса джинсов, пробегаясь кончиками пальцев по напряжённому торсу. Голова кружится, а грудную клетку ломит, даже создаётся такое впечатление, что где-то у солнечного сплетения Чонгука можно обнаружить биение — то скачкообразное, запредельное. Настолько уже мутится рассудок.       Оба единовременно отстраняются. Дышат загнанно, неосознанно продолжая цепляться друг за друга, прожигать глазные яблоки взглядами. Тэхён мимолётно косится по сторонам — повсюду темнота. Хотя всё ещё полдень, солнечный, безоблачный. Он понимает — Похоть вступает в свои абсолютные владения. Ими оказывается сам Ким Тэхён. Он опьяняет Чонгука, словно дурь без примесей, он делает и без того сильного — сильнейшим, будто последний недостающий клочок встал на нужное место, заслонив собой огромную дыру. Тэхён сияет как огни, но имеет совершенно неповторимую любовь. Чонгук подвешен перед ним шкурой добычи, которую мальчишке удавалось носить ни один год и топтать ступнями — беспощадно, потому что заслужил. Луксурия отдаёт всего себя без ничтожных остатков ниток Ада, проводит кончиком носа по чужой щеке, в ответ ловит мимолётный поцелуй и сумасшедшую преданность, мол, отдаю себя за бесценок, за бесплатно, тебе — моему самому первому и последнему покупателю, создателю и торговцу.       — Я не фрукт какой-то, не вишенка, — фыркает Тэхён, пошло облизывает свои же пальцы с привкусом вина, причмокивая, — я — косточка. Будешь любить, заботиться и ухаживать, вырасту в дерево. А если обманешь и бросишь, — он поджимает губы, будто думает, хотя на деле давно всё решил. Склоняется к уху демона, опаляя то жаром. — Тогда я застряну в твоей глотке, что не откашляешься.       И, отстранившись, подло улыбается. Тэхён знает себе цену. Отчасти набивает. А Чонгук придумать не может, как бы мягче намекнуть, что парнишка давно у него в глотке встрял, патокой перетёк в лёгкие и обосновался там опасной болезнью — опухолью. Вырезать её, конечно, никто не собирается. Грешно. Пускай себе дальше делит комнатку с сердцем и так нагло не платит за аренду.       — Я обязательно справлюсь, — кивает Чонгук, укалываясь надломом чужой улыбки, как свежей щетиной по утру.       — И могу ли я попросить никаких интрижек на стороне? — Тэхён неуверенно ведёт плечом, будто бы не он минутой ранее жадно вгрызался в запретные губы, томно вздыхая и пересчитывая чужие мышцы под рубашкой. Проблема в том, что он всякое дерьмо готов простить, но вот помятые простыни с незнакомым запахом поверх подушки — никак нет. Это можно назвать настоящей травмой. Тэхён слишком часто видел Чонгука с закусами по телу и подделкой ароматов Gucci у воротника. Ещё один такой разок, и он лопнет шариком тотального безверия и тоски.       Но Чонгук успокаивающе гладит его по щеке. Выходит неуклюже — не умеет демон пока ластиться и ластить, — но всё же с отголосками нежности, отчего Тэ позволяет себе прикрыть глаза и слегка расслабиться в ощущении крепкой хватки на талии. Вот бы всегда так было!       — Я уже давно и ни с кем, — посвящает, а человек ему неверяще усмехается, — или ты думаешь, я просто так начал готовить завтраки и взбивать подушку перед сном? — Тэхён резко раскрывает глаза, удивлённо те округляя. Чонгук лишь пожимает плечами, мол, да-да, вот такие побочки, но они тебя стоили.       — Получается, из-за меня? — шёпот надежды и спрятанный в наклоне головы взгляд.       — Ну конечно.       Тэхён врезается лбом в его грудь, громко выдыхая. Руки сами тянутся обнимать, получается кольцо, и Чонгук в нём устраивается, словно дома, вдыхая любимый аромат любимого человека. Это Chanel с послевкусием настоящего Тэхёна — шоколадного мороженого, апельсинового сока и кондиционера для белья. Тонких сигарет и ограбленного винного магазина, конечно. От Чонгука же пахнет кромешным Адом, каким-то стащенным у Хосока одеколоном и слегка возбуждением. Тэ в него вжимается, ощущая бедром каменный стояк. Беспринципная Похоть. Ни грамма стыда на лице, ни фактического «прости» на языке — один сплошной афродизиак. Долгое воздержание даёт о себе знать. А для самого блудного в этом мире оно буквально опасно, как бы странно это не звучало.       И не то чтобы Тэхён рассчитывал на секс сегодня, но сам после громкого поцелуя воспрял, ощутил тесноту в штанах. И как же всё-таки хорошо, что в этом можно смело обвинить Луксурию с его тяжёлыми феромонами, а не собственную развязность и неубиваемое желание опуститься на колени перед сыном Сатаны. Тэ смеётся ему в плечо и поглядывает лукаво в центр тьмы, надавливая коленом на промежность. Чонгук удивлён — брови вздёрнуты, а ресницы вздрогнули, — но никакой растерянности или смятения по периметру лица не замечено. Перед Тэхёном буквально специалист, мастер голодных поцелуев и стонущих объятий. Он боится демону проиграть, показываясь настоящим мальчишкой, боящегося засоса на ключице, как урагана посереди моря. Тэхён ведь на самом деле очень хорошо знает, как долго держится вкус латекса на языке. И не хочет этим знанием гордиться.       Это всё, конечно, не дорама-драма, но всегда мечтательно хотелось «по любви». Да только оставалось лишь по нетрезвому желанию и стремлению отомстить. Сейчас же напряжение между двумя воспринимается под другим углом, и Тэхён, не удержавшись, касается губами подбородка Чонгука, в эту же секунду отстранившись.       — Дай мне минут пятнадцать, — оглашает, но увидев, как по напряжённой шее демона неуклюже сползает капля вина, судорожно меняет время, — нет, десять, — Тэ нехотя отлипает от предмета своего многолетнего воздыхания и, сравнивая скорость со спорткаром, бежит в ванную, по пути сбрасывая с себя одежду, — жди меня в спальне! Найди смазку и презервативы в одной из моих сумок! — громкое напутствие.       Никакой романтики — Тэхён рубит напролом.       Чонгук лишь провожает его редким морганием и наконец-то расслабляется, когда дверь хлопает. Держаться, дабы не сорваться и обглодать — слишком уж сложно. Это не под силу для того, кто трахал всё, что движется, а если то не двигалось — то двигал и трахал. Хороша истина, но с Тэхёном так не работает. Не потому, что Чонгук до пизды романтичным стал за земной срок, а из-за обыкновенной разницы ситуаций. С помощью контакта разгорячённых тел Луксурия способен приручить человека, незаметно для него самого окунуть в чан с грешными помыслами, а после отобрать душу, вкушая ту подобно сочному персику.       Тэхён же с пяти лет принадлежит греху Похоти без всяких битв, в нём достаточно блуда и без посторонних вмешательств. Он с самого начала был предложен на блюдечке доступным десертом — но в то же время десертом, недостойным Ада. Конечно, путь ему туда заказан — от наказания так просто не скрыться. Но пока часы подземелий не пробьют обозначенную полночь, Тэхён останется на поверхности, в окружении парящей тьмы, полюбившей и не готовой вырвать душу с корнем. Чонгук лишь её крохами у себя в ладонях довольствуется и на большее не претендует. Тэхён не заслужил жизни без этой эфемерности, дарованной Богом внутри.       Пока Чонгук рыскает по десяткам сумок, проклиная их дизайнеров, что, кстати, чревато последствиями для их счастливой судьбы, Тэ мокнет под душем, приводя себя в порядок. Он в курсе всех тонкостей секса с парнем — спасибо бурному течению шоу-бизнеса с его перепихонами на одну ночь, — поэтому готовится основательно. Растягивает, правда, себя кое-как — нехотя и торопливо, боясь упустить всё на свете. Чонгука, конечно, в первую очередь. Мало ли он сейчас спрячется в сумерках, провалится между бетонных этажей прямиком в Преисподнюю, с издёвкой напоминая, что он всего лишь Похоть, что он никому и ничего не должен. Себя в первую очередь. Тэхён тогда точно свихнётся, он теперь слишком чувствительный и чувственный. А собственный ответ на все признания Чонгука заставляет его, помимо прочего, быть рдеющимся школьником, который от одного воспоминания всех прозвучавших откровений утыкается в стенку душа и жуёт губу. Ту самую, которую минуты ранее кусала давняя мечта, наследившая в сердце и забывшая за собой прибрать.       И Тэхён не будет скрывать, что ему слегка (нихуёво так) страшно выходить из ванной. Все прошлые постельные стоны он переносил обычно, как простуду или выступившую аллергию на цитрус: подставлялся, зарабатывал оргазмы, как очки на счёте в казино, а после на такси гнал домой, отказываясь от сладких уговоров остаться на ночь, до утра. Секс был сексом. Сейчас же отчего-то начинает подташнивать и клонить к обыкновенному стульчику, дабы присесть и отдышаться. Ноги непослушные, рука еле держится за дверную ручку и обессиленно ту поворачивает.       Слышится щелчок.       Тэхён за каким-то чёртом напялил халат — на голое тело, разумеется, — хоть и знает, что будет раздет; он двигается осторожно, кошкой прыгает во мрак. Солнце потерялось за занавесом темноты, фонтанирующей из спальни. Тэ дышит ей, как воздухом, он распахивает для тьмы свою брюшную полость и наивно следует за ней, не боясь обмануться. Он прекрасно знает, что грезит упасть слишком низко для всего мироздания. Бог ему такого никогда не простит — Ад не примет женихом, а посмеётся громче прежнего.       В комнате пахнет медовым дымом, будто бы полем лотосов, перепутавших свои корни под водой. Чонгук сидит на уголке кровати, упираясь пятками в пол, а глазами в полюбившийся медиафасад. Он обнажён, потрясающе сложен — Сатана прямо весь исстарался, — мышцы можно разглядеть даже сквозь сумрак, по ним скудно мчатся капли воды. Видно, успел волосы отмыть от винного привкуса, и теперь они забавно тоненько вьются, а совсем скоро и вовсе начнут пушиться. Тэхён застревает в проходе, склоняет голову и воздушно улыбается, когда понимает, что всё это время демон смотрел на него настоящего — не того рекламного — через отражение.       Выходит неловко.       Хотя друг друга голыми они видели неоднократно. Тэ в принципе это дерьмо любил. Он как бы хвастался своей привлекательностью и одновременно намекал, мол, никогда такого больше не встретишь и меня тоже не получишь, кстати. Хах. Вон оно как всё обернулось. Теперь пялятся оба без утайки, обнажая секреты и вскрывая тайники — сокровищницы чувств.       Чонгук лениво садится вполоборота, жадно рассматривает изгибы тела напротив через дорогой шёлк, кажется, даже распаляет костры в глазах, как вдруг дует губы и хмыкает. Тэхён слегка робеет. Неужели он не по вкусу пришёлся знаменитому сомелье извращений и похоти? Даже как-то прохладно сразу стало, захотелось вернуться в любимый свитер и запереться в шкафу на ключ, притвориться жадной до самобичеваний молью. Да, Тэхён всегда умел себя накручивать. Чонгук же одним щелчком пальцев ставит точку его сомнениям, творя то, что вздумается. (Как и всегда, впрочем).       Единственная шмотка на Тэхёне исчезает, и он громко сглатывает, прогоняя мурашки по спине. Он не знает, куда себя деть, потому не шевелится. Чонгук, кстати, тоже. Сидит себе довольный, прячет смешок, отвернувшись, и, быстро изобразив в пространстве одному ему понятный символ, направляет в строну Тэхёна. Тот печатью бьётся под грудь и пронзает мглу искрой огня. Не больно, да и не страшно. Завораживающе больше.       — Тебе совершенно не идут эти тряпки, — наверное, Чонгук хотел сказать это целую вечность.       Тэхён же цыкает, теряя всю неуверенность за секунды. Он, простите, за свои «тряпки» готов грызться. Это всё-таки бренды! Это история, творимая веками! Но Чонгук — неуч. И он вручает подарком свою собственную историю, свой «бренд» (если хотите), не моргая наблюдает, как излюбленное кимоно окутывает смуглое тело (своего) излюбленного человека. Тэхён толком ничего понять не успевает, а уже стоит в мягких на ощупь тканях, сползающих где не попадя из-за разницы размеров и пропахших странной гарью, кровью, слезами и сладостью. Японская национальная одежда хороша в своём искусстве: кимоно жаждущего красно-чёрного цвета, с обшитым золотыми нитями поясом и цветами на подоле. Те — Тэхён удивлённо вскидывает брови и приоткрывает рот — распускаются, иногда вздрагивая от повышенного внимания.       — Так и знал, — Чонгук по-детски счастливо улыбается, очень мягко, будто выстраданно многовековой болью, — ликорисы тебе к лицу, они слишком тебя любят. Видишь? — кивает на цветок, тянущийся необычными лепестками к оголённой коже чужой ноги, выглядывающей из-под широкого разреза. Тэхён смотрит на него зачарованно, аккуратно касается, ощущая исключительное тепло, даже жар.       Удивительно, но волнение сходит на нет. Будучи одетым в обыкновенное кимоно, на Тэхёна обрушивается равновесие и спокойствие, будто бы спустя столько лет вернулся домой, и кто-то очень заботливый налил ему чашечку чая, угощая любовью вместо конфет. Сладость лишь прибывает. Он неожиданно вспоминает, где в первый (и последний) раз видел эти богатые одежды, длинные рукава, упирающиеся в пол и собирающие своими оборками весь человеческий срам. Тогда ещё Луксурия наведался в дом Тэхёна, предстал ангелоподобным существом и позволил ухватиться за прохладный шёлк, не подумав оттолкнуть за долгие годы. Ему, конечно, вся эта дороговизна адского мира больше идёт, Чонгук в ней тысячекратно возвышается, а Тэхён просто берёт в пользование, греется. И улыбается.       Чонгук на эту улыбку любуется, на глаза, что пещерное самоцветье, и губы, налитые нагло-хмельными вишнями. Он — декабрьская неприкосновенность, когда мороз кусает пятки до гангрены, лишь бы не удалось словить в объятия этот редкий луч света. Наверное, поэтому демон обезножил за последние годы и по итогу уже избитым дополз до Тэхёна. Теперь вот сидит, рассматривает, как ликорисы бьются в мечте обвить чужое тело, будто вторая кожа, а парнишка лишь беспечно смеётся, переводя свой взгляд на Чонгука и уверенно торопясь к нему в руки. Каждый шаг подобен отголоску небесной арфы, оттого демон смирнеет, боясь предстать тушей на страшном суде. Тэхён же заводит свою увлекательную игру: встаёт меж его разведённых ног и, мягко прогулявшись ладонями по груди, обвивает шею, приближаясь дымкой некой нереальности.       — Зачем же ты опять меня одел? — слова обычные, довольно уместные в сложившейся ситуации, а Чонгук как-то глупо выцеживает в них мелодику чувств. Оказывается, в такой любви, как у Тэхёна, не то что третьи, уже вторые бывают лишними.       — Мне показалось, ты замёрз, — Гук обнимает его за талию, притягивая к себе всё ближе, и наконец усаживает на колени. Щёлк кимоно широкими волнами расплывается по кровати, вырез оголяет ключицы, а то и вовсе норовит заманчиво соскользнуть с левого плеча. Пояс завязан кое-как, но золото всё равно крепко держит хватку, потому картина обнажённого становится лишь частично таковой, добавляя некой индивидуальности — блудливой чистоты, какой готова завидовать сама Похоть.       Задницей Тэхён ощущает чужой член — тут никакие одежды уже не спасут, — как бы невзначай проезжается по нему и кусается, зараза, прямо у линии челюсти, превосходно зализывая красноту. Чонгук в удовольствии хмыкает, считает выпирающие позвонки, словно клавиши пианино, и через ткань гладит бедро Тэхёна, изредка задевая кончиками пальцев полоску кожи, что заманчиво открыл разрез. От этих, казалось бы, обыкновенных манипуляций Тэ плющит и он тихо стонет, пока мокро целует мочку уха Чонгука, пошло посасывая ту.       Всё воспринимается слишком ярко, будто бы под искрами фейерверков, оттого что до этого обоим трахаться выходило лишь от нехуй делать, дабы снять напряжение или просто позабавиться. В случае Луксурии ещё и подкрепиться. Теперь же каждый выпад, вздох, украдкой взгляд и проведённая по коже полоса горит пожарищем, не оставляя ожогов, как воспоминание-напоминание (а жаль). Тэхён бы на них вечность любовался, не принимая за уродство. Опять же носил как ордена — гордился.       — Я терял слишком много, знаешь? — Чонгук стискивает талию в крепких объятиях, поцелуем приземляясь прямо в открытое всем ветрам солнечное сплетение. Тэхён откидывает голову, когда влажные губы прокладывают дорожку до его подбородка, будто оставляют с десяток подтверждений дьявольского контракта. Некоторые из них розовеют.       — Думаю, я тоже, — он чуть сдавленно мычит и поджимает пальцы ног, когда Чонгук, заведомо зная обо всех тайниках собственного кимоно, через широкие рукава проникает внутрь одежды и прогулочным шагом меряет ладонями напряжённые лопатки, оставляя под ними ключи. От Рая? Ну не смешите.       Тэхён вздрагивает, принимая каждый контраст — шоковой терапией, а руками всё сильнее хватается за плечи Чонгука, по итогу вовсе перебираясь к волосам, ощущая их мягкость. Те опять отросли, мешают порочному взгляду топить своё обожание, оттого Тэ заботливо заправляет их за уши, успевая громко сглатывать, когда загребущие ладони демона добираются до его члена, слегка сжимая и надавливая на головку. Стон получается очень даже произвольный. Он мячом отскакивает от стены и заливается песнью в уши Похоти, которая только начинает набирать обороты своего бесчинства. Она льёт невидимые вина — заранее заботливо доведённые до кипения — на ожившую бронзовую статую, заставляет ту суетиться, проваливаться на самые низкие этажи планетарных систем.       Это абсолютная моногамия, хотя Чонгук веками видел в себе уверенное «поли». Ну, Вы сами понимаете: бывали всякие интересные посиделки в кроватях, на телах незнакомцев, несчитанное количество поцелуев и тянущих мышц после недельных оргий, численность которых неимоверно страшна. Будние дни Луксурии значились за сорняком разврата в саду души, и ни о чём другом он просто мыслить не мог. Так уж воспитали, так вырастили, и такие трактаты выписали на обложку личного дневника, чтоб уж точно не забыл. Заламинировали. А Чонгук собрался и в один миг потерял память. Словно бумажник, и теперь переходит на новый курс валют, упиваясь их неподдельной дороговизной.       За Тэхёна, он думает, можно и весь мир уничтожить, население выжить страшной чумой, подорвать, заставив провалиться в Ад — в положенное место, — и сложить к ногам (до сих пор) мальчишки борозды правления; отыскать ему трон из костей недругов, старательно извлечённых верноподданной Похотью и перетянутых капиллярными жгутами. Человеку всё самое человеческое. Изчеловеческое.       Смахнув со лба непослушные волосы, Тэхён доверчиво жмётся ближе, склоняется, прижимаясь щекой к щеке Чонгука, гладит раскрытыми ладонями по его голой спине — крыльев за ней, кстати, нет, они, видимо, улеглись в один слой с темнотой в округе, — токсикоманит, дышит отравленным запахом демона и тихонечко скулит от удовольствия. Тот же не раздаёт приказов, как привык, будучи корнем всего самого непристойного. Чонгук отпускает Тэхёна в свободное плавание, подлинно питается наслаждением, понимая, что не способен смолчать своё удовольствие от шёпота собственного имени у уха. Это нирвана. Она достигается скачкообразно, будто бы басы музыки какой-то подвыпивший дикий гость вечеринки то убавляет, то прибавляет, выкручивает ползунок на полную, а после жадно сводит до минимума. Из-за этого сердце заходится неживыми темпами, показав которые на кардиограмме окружению врачей, можно загреметь в лабораторию для исследований.       Тэхён заводится быстрее обычного, истекает предэякулятом, который Чонгук собирает горячими ладонями и развозит по внутренней стороне бедра, после облизывая каждый палец. Извращается как может. И эти его повадочки просто убийственные, за ними наблюдать страшно в виду поломки тормозных систем. Оттого Тэ прикрывает глаза и застывает на мгновение, словно собирается прочитать молитву за упокой своей выпотрошенной душонки. Но Чонгук не даёт и слова немого молвить: утягивает в поцелуй, ловит языком полустон, так подло скрывая под темнотой своих рук ямочки Венеры на пояснице Тэхёна. А он и впрямь худой. Вроде бы и мышцы местами проглядывают, но и скелет в гонке не уступает — просвечивает, режется, напрашивается на порцию калорийного мороженого. Чонгук ставит себе заметку заботы на этом моменте.       Оба умываются учащённым дыханием, от нехватки кислорода — большинства показателей жизнеспособности — бледнеют, а Тэхён уже не просто держится за плечи Чонгука, а цепляется, чуть не соскальзывая по шёлковому водопаду кимоно к подножью кровати. Луксурия подхватывает его услужливо, слушая хихиканье наверху, над собственным лбом, по которому случайно, а вроде как специально Тэ мажет губами, собирая проступивший пот. На вкус не солёный, а, наоборот, сладковатый. Тоже своего рода соблазн. Вкусная смерть всё лучше гадкой или вовсе пресной. В ней можно смело проплыть парочку километров, а на середине пути притвориться плохим пловцом и потонуть, собираясь встретить лопатками дно, а глазами того, кто всё отдал и это всё забрал, обращая Тэхёна в калеку, пережившего живодёрню. Сожалений нет — они исчезли в объятиях сына Сатаны.       Чонгук меняет полюса, укладывает Тэхёна на постель, втискивается между бёдер и, имитируя проникновение, жадно целует, расчесывает пальцами взлохмаченные волосы. Тэхён мычит и выгибается навстречу, путается в рукавах кимоно, копошится, упрашивает одним голодным укусом в нижнюю губу перейти к главному. Чонгук в поцелуй улыбается — он в ловушке без возможности сыскать выхода, — скребёт ногтями линию пресса Тэхёна, пока тот нащупывает татуировку — хотя скорее клеймо — демона под рёбрами и обводит выступы букв. Мягкие касания, осторожные запоминания готического шрифта, чтобы, даже ослепнув, суметь отыскать среди слоёв кожи дарованное Сатаной — «Luxuria». Такое великое и страшное, до отчаянного родное и сердечно любимое. Не часто слетавшее с языка в ласковом тоне, но не менее дорогое душе, ей же и принадлежавшее.       Садизм Чонгука так чётко проскальзывает в его тягучих движениях и нерасторопности. Он ухмыляется вздрагивающим плечам Тэхёна, с которых спадает кимоно, и спускается к соскам, играет с ними, расцеловывает живот калейдоскопами цветов с закусями кожи и сползает ниже. У самого член жаждет разрядки, мысли плавятся, будто бы первый раз — по любви уж точно, — и не знаешь толком, за что первым делом хвататься, где можно следить, а что следует за версту обходить. Шею, например, Чонгук так и не решается тронуть — вдруг на любимце вспышек оставит напоминание своих губ или вовсе ту свернёт, слыша хруст плечевых костей. Всё от неописуемых чувств, конечно. Не подрассчитает.       Тэхён специально не глушит ни один стон, а особенно громко старается, когда Чонгук целует его бёдра, икры, ступни, обводит пальцами коленные чашечки — играет на скорость, перескакивая с места на место. Даже казаться начинает, что нет больше на Тэхёне мест, где бы демон не оставил своей печати. Он ещё и смотреть так любит дико: возбуждённо, с аппетитом, снизу вверх, будто самолично занижает себя перед человеком, да и гордится этим вдогонку.       И когда Чонгук облизывает влажную головку его члена, берёт в рот глубже, будто бы хвалится отсутствием рвотного рефлекса, Тэхён сжимает беспокойными ладонями подол задравшегося кимоно, душит ликорисы, оставляя отпечатками на своих ладонях их кровяную пыльцу. Его разбрасывает по простыням, как в бурю — это кораблекрушение и волны хлещут по щекам, будто слёзы, прячась за золотым воротником. Жалко только кормы под боком не сыщется, а то держаться не за что. Приходится подорваться с места и, обхватив голову Чонгука руками, вцепиться в него поцелуем, обглодать всего, запутавшись в россыпи кудрей. Привкус слюны терпкий, но Тэхён не шугается — с Луксурией, кажется, ему дозволено всё.       — Ты слишком искусен, — оторвавшись от мякоти губ, поддевает Тэхён. Вроде намекает на множество в списке бывших, а вроде бы хвалит. Чонгук пожимает плечами: ничего необычного, это всё в крови, это что-то типа долга.       — Могу сказать о тебе то же самое, — платит схожей монетой. Тэ ухмыляется и отводит взгляд. Он подозревал, что Чонгук знает о всех его экскурсиях по мотелям, но всё же предпочитал лишний раз об этом не думать. За то стыдно, слегка гадковато. Всё-таки все они — их имена даже с трудом вспомнить можно — были лишь заменяющей единицей. Как бы низко это не звучало.       Чонгук возвращает фокус внимания парня на прежнее место, когда, уместив его на переехавшие простыни животом, тянется к шлёпнувшимся на пол смазкой и презервативу. У Тэхёна сразу слюна во рту собирается, и он, привстав на локтях, наблюдает, как Чонгук выливает на пальцы ярко пахнущий лубрикант, слегка согревая. Он не особо разбирается во всех этих тонкостях, но старается, понимая, что тело человека и демона имеют разную конституцию. Если в Аду можно было развлекаться без страха обидеть или причинить боль якобы дорогим партнёрам, то теперь Чонгук взвешивает действия, понимая, что Тэхён — это не очередной заплутавший грешник, а… Тэхён. Ну, тут всё предельно ясно.       — Я уже готов, — информирует Тэ, чувствуя прохладные ладони на своих ягодицах, отчего мурашки пробирают копчик надломом. Чонгук хмыкает, мол, вижу, и аккуратно проводит пальцами по расселине, слегка надавливая. Тэхён сжимает рукава в побелевших кулаках, а сам чуть приподнимается, удостаивая лучшим видом.       Чонгук без яда усмехается и лёгкими касаниями проводит нежные линии от щиколоток, неоднократно растянутых в момент тренировок, до бедра, не обнаружив в округе ни единого волоска. Индустрия требует, а Тэхён и не спорит — ему всё нравится. А будучи постыдно уязвимым, с поднятой кверху задницей, ему это нравится дважды. Так уверенности в своём совершенстве больше, что ли.       Чонгук вводит один палец, обильно вымазанный в смазке, и не почувствовав сопротивлений, не услышав болезненного скулежа, сразу же добавляет второй, как бы проверяя, насколько Тэхён успел постараться. И, кстати, достаточно неплохо. Конечно, плюсом идёт, что это далеко не его первый раз. Эта действительность слегка сглаживает неприятные ощущения, которые, безусловно, имеются, хоть и не в большом количестве.       Тэхён уткнулся лицом в изгиб локтя, туда же недовольно жмёт губы от слегка раздражающих фрикций и задушено стонет, когда Чонгук задевает простату. Их подслушивают стены и осуждают потолки. Человек и демон — не лучшая партия любви. Заранее проигранная по большинству параметров. Они доходят до крайностей. Одна тьма благоволит любовникам: облепляет непроницаемостью со всех сторон, прикрывает дневной свет мира, зажигая адские фонарики в воздухе. Тэхён в их свете ощущается чем-то эфемерным, иллюзорным, потому Чонгуку приходится расцеловать его напряжённые плечи, дабы выяснить, насколько реальность реальна. Ощущается на бесконечность процентов, и капелька пота ползёт по загривку, самоубиваясь во взбитых простынях.       Раскрываются новые горизонты одержимости. Вкус Похоти становится чересчур насыщенным на языке, и Тэхён не успевает сглатывать слюну, периодически закашливаясь и срываясь шёпотом на имя обладателя собственной души и сердца — себя всего, если откровенно. А между ними, кажется, «откровенность» занимает лидирующую позицию. Раскрепощённость, как синоним. Но Тэхён всё равно дёргается в потрясении, когда Чонгук раздвигает его ягодицы и касается раскрасневшейся промежности языком.       Из груди вырывается громкий стон, а спина хрустит от крутого выгиба, после которого всё-таки стоит записаться на рентген и проверить сохранность позвонков. Просто у Тэхёна такого ни с кем не бывало. Слишком уж доверительно и до головокружительных звёзд хорошо. Чонгук знает тела людей наизусть, они как сольфеджио: нажми здесь и услышишь наслаждение, проведи чуть ниже, по внутренней стороне бедра, и вздох нетерпения ворвётся в ушную раковину. На Тэхёне все эти техники опробовать одно удовольствие.       Его член крупно подрагивает, а ноги разъезжаются под новой волной неги, пробравшейся жаром на дно живота, пока Чонгук, не чураясь, влажно обхватывает губами задний проход Тэхёна и языком толкается внутрь. И как же всё-таки здорово, что кроме вина у парня во рту ничего не было ещё с самого рассвета, а проследить за гигиеной хватило опыта и ума. Хотя, даже Сатана не знает, что на уме у его блудливого сына — ему, возможно, хуйня всякого уровня могла понравиться. И Тэхён краснеет, слишком подробно задумываться об этом, но достаточно быстро выбивается из колеи, когда Чонгук начинает дразнить его, давить на стенки, а свободной рукой надрачивать. Тэ сходит с ума, впадает в предобморочное состояние от количества уничтожающих ощущений, размазывается талым маслом по кровати и, в конце концов, обрушивается на неё шумным оргазмом.       — Чонгу-у-к, — тянет он, уткнувшись в подушку и стараясь отдышаться, — мы похерили кимоно.       Тот хмыкает и осторожно переворачивает Тэхёна на спину, наконец-то имея возможность видеть его раскрасневшееся лицо, налитые покусами губы и затянутые желанием глаза. Пот сползает у висков морскими каплями, по животу россыпь липкого жемчуга, а руки-водоросли вновь тянутся к демону царства не океанов, но мёртвых катакомб, прося забрать всего себя в вечное обладание.       Мы потопим и сожжём эту Вселенную одномоментно.       — Ну, примерно для этого я и отдал его тебе, — улыбается, отдаваясь объятиям. Тэхён целует его в губы, щёки, шею, кусается у ключиц и хихикает, когда Луксурия шумно выдыхает, стоит парню прикоснуться к его каменному стояку. Вот он — чёртов (действительно ведь «чёртов») джентльмен! Чонгук века числился прославленным самолюбом, первоочерёдно получающим всё самое вкусное, а его остатки нехотя бросая, как кость собаке, партнёрам. Сейчас же он посвятил Тэхёну всего себя, искусителя, понаставил меток обожания и довёл за ручку до парапета наслаждения.       Тэ рвётся отплатить той же валютой, не меняя курса и не давая биржам обвалиться. Его должно хватить на второй оргазм и поцелуй после, приправленный приятной усталостью. Тем более, перед Луксурией так и хочется выслужиться, избить коленки и сорвать связки, плетя из них узелки. Такое чревато потерей голоса. Но Тэхёну не страшно — всё самое важное уже успел сказать. Теперь чувство необычное возникает, будто все прошлые дни спрессованы и тверды, развешаны в ряд, как вздёрнутые на рее преступники под тёмным взглядом властителя блудного мира. Он — густой, осенний, собирательный образ отвратительности, потомок Дориана Грея. То есть, стареет каким-нибудь полем лотосов у воды, а зеркало не фиксирует изменений.       Тэхён к нему прижимается, опрокидывает на спину, а сам устраивается прямиком на бёдрах, нагловато проезжаясь по возбуждённому члену. Дышит глубоко, как водолаз спустя сутки, проведённые под толщей воды, а рукой откидывает влажные волосы назад, открывая вид на усыпанный росинками пота лоб. Чонгук им любуется, касается сквозь тонкие ткани кимоно — уже изрядно съехавшего и открывшего бо́льшую часть бронзовой кожи, — ведёт ладонью по напряжённому животу, собирает капли спермы пальцами, а после те пошло облизывает, причмокивая. Тэхён от увиденного скулит, елозит на месте, скатывается чуть ниже и судорожно ищет затерявшийся в одеялах презерватив. Их прелюдия уже изрядно затянулась и, если у Чонгука неимоверная выдержка, то это не значит, что Тэ ему хороший соперник. Совсем нет — давно поиграл.       — Ну что? — фыркает Тэхён, не выдержав скептического взгляда Чонгука на себе, занятым распаковкой резинок, — у тебя было слишком много партнёров, страшно много. А мучаться с ЗППП мне не очень-то и хочется, — язвит, раскатывая презерватив по члену и, не жалея, льёт поверх лубрикант. В нём, кстати, измазались все рукава кимоно, потому Тэ из них выпутывается, окончательно оголяя торс.       — Демоны в принципе не могут заболеть, милый, — Чонгуку смешно с таких предосторожностей. Но он не пытается прекратить абсурдных действий, предпочитая задумываться лишь о том, как хорошо руки Тэхёна смотрятся на его члене. Сам он — ещё лучше.       — Любить вроде как тоже.       И не поспоришь ведь.       Тэхён насаживается очень осторожно, без резкостей — боже, его юношеский максимализм давно истощён, — Чонгук же упивается этим совершенством в своих руках, ловит каждый вздох и отмеряет пульс, касаясь тонких запястий. И когда Тэ принимает его всего в себя, стараясь оставаться в здравом уме, то на мгновение застывает, привыкает к ощущению заполненности и лёгкого дискомфорта. Вообще, поза не самая фееричная, но зная толк в сексе, её можно очень даже хорошо обыграть, что Чонгук, собственно, и делает.       Он придерживает Тэхёна за поясницу, пока тот запрокидывает голову назад, почти сваливаясь, но всё-таки самостоятельно двигая бёдрами. Губы демона обхватывают правый сосок, сжимая чуть ли не до боли, пока руки вырисовывают на спине мальчишки карты сокровищ. Тот цепляется за плечи, как за последнюю надежду, пропускает чужой член ещё глубже и сжимает внутри. Вылетает протяжный стон — прекрасно-обречённый, высокопарный. По телу темнотой ползёт томная сладость, и Тэхён позволяет ей себя душить, заковывать в кандалы и шептать на ухо страшный приговор. На деле — всего лишь собственное имя из уст отпрыска адского мирка. Чонгук ещё так смотрит на него, будто делает фото — профессиональные, а плёнки осталось на жалкую пару снимков. Поэтому приходится экономить и с восхищением жрать глазами-объективами, обещаясь отложить в памяти кадр, где Тэхён старательно двигает бёдрами, объезжает Чонгука так, как никогда и никого — с абсолютной отдачей, что напрягаются все мышцы, а ноги дрожат от усердия.       Гук удобнее перехватывает Тэхёна за талию, случайно черкает синевой на бёдрах, извиняясь поцелуями, и буквально впечатывает парня в себя ещё ниже, до пошлого шлепка. Тот срывается на громкий стон и упивается, царапается, подрагивая от ощущения мелкой дозировки боли и наслаждения. Чонгук умело руководит действом: расписывается клятвенными метками по натянутому струной телу, стругает безупречность в карамели глаз перед собой и уговаривает не глушить голос закусями губ. Тэхён в согласии дрожит ресницами и вскрикивает, когда член проезжается по простате, заставляет высокопарно хныкать-стонать, пристыженно умолять не останавливаться. Никогда не отпускать.       И кто Чонгук вообще такой, чтобы отказать?       У Тэхёна глаза пышут безумием, закипают соком и смолами, что по́том выделяются и скользят по точёной спине, позвоночнику. Чонгук каждую каплю собирает ладонями, влагой водит по костям, слушая протяжную мелодику голоса над собой, и сам подаётся бёдрами вверх, из-за чего Тэхён округляет глаза, вонзаясь пальцами в чужую грудь, изрезая татуировку царапинами. Сам весь мокрый, трясётся, ноги уже подзанемели, а мышцы горят от напряжения. Член истекает смазкой, пачкает пресс Чонгука, а он специально тот перехватывает и пару раз ведёт по основанию, несильно сжимая головку. Тэхён знает, что близко. Его подкидывает из одного состояния в бескислородную атмосферу, и он задыхается, когда лопатками упирается в простыни, будучи опрокинутым.       Тэхён смотрит на Чонгука, как на главное божество, зарывается в мягкие, растрёпанные завитки волос, печатает этот момент на тысяче брошюр и раздаёт себе же, но в разных копиях Вселенной, где им суждено было (или будет) встретиться. Просто в разные дни, сутки, годы, тысячелетия, если хотите. В конце концов, время — есть они сами. Без них времени просто не существовало бы. То есть, человек — форма существования времени. Не наоборот. Мы его носители, возбудители и губители. Часы, минуты и секунды — это такая болезнь. И она обязательно справится с Тэхёном и Чонгуком, заставит исчезнуть — выздороветь.       Время пройдёт, как ангина. Обязательно гнойная.       Поэтому Тэ желает болеть вечно и по итогу отхватить отёк лёгких, загреметь в какой-нибудь лесной санаторий и собирать пятками лечебную соль пещер, на обед ковыряться в рыбе, а в двухместной палате (сосед достался не очень: аллергик, с предрасположенностью к синуситам и укусам клопов на руках) вечерами слушать попсу, подпевать нескромно и смеяться над воспоминаниями былого. Тогда было хорошо: время имело ход, не слыло болезнью, после которой ещё надолго остаётся странное послевкусие потерь. А Тэхён с Чонгуком хочет жить вечно (ну или хотя бы положенный жалким людям срок), целоваться сбивчиво, прямо как сейчас, и кошкой скрестись у покатых плеч, впитывать солёную росу, как живительный нектар.       Луксурия, который слыл нагловатым грехом с набором ядовитых ухмылочек, сейчас умудряется контролировать выдержку Тэхёна. Пошло шутит над ухом, вылизывает шею, поблёскивая огоньками объявившихся воронок огня в темноте. Он сам уже на пределе, но не упускает шанса поиздеваться, куснуть в ребро и провести языком по отпечатку зубов. Тэ отвечает на игру игрой: показательно втягивает живот, несильно давит на трепещущую кожу, демонстрируя, как глубоко Чонгук в нём, а после вжимается в кровать, обвивает демона ногами, тянет ближе, позволяя вбиваться грубо и соблюдая нужный угол, топить комнату в высокопарных стонах. Связь с разумом давно потеряна. Одно лишь сердце пашет, крутит счётчик ударов, разгоняет кровь по раскрасневшемуся телу, которое наэлектризовано под завязку — на любое касание ответом становится вздох и тихая дрожь.       — Не мучай, — хрипит Тэхён, успевая установить зрительный контакт на мгновение между громкими шлепками о ягодицы. Он действительно более не вынесет такой головокружительной неги, застрявшей внизу. Просит выплеснуть ту, упасть на дно кратера блаженства, распутничества — именовать себя вторым Иудой, приползшим к Сатане и исцеловавшим ему ноги.       Чонгук просьбу принимает поцелуем в лоб, входит резко, до основания, отчего Тэхён выгибается, ломается в копчике и где-то на уровне чувств, позволительно громко выстанывает имя обладателя своей душонки. Тэ изливается себе на живот, считает звёзды под веками и вновь опускается на простыни, еле заметно дёргаясь, когда из него выходят. Член Чонгука всё ещё твёрд — блядская, в прямом смысле, выдержка, — и Тэхёну это, конечно, не нравится. Он порывается подняться и исполнить горловой, как вдруг — будто бы его мысли считаны, или вовсе как-то глупо озвучены — Гук перенимает инициативу и, быстренько устроившись у медовых бёдер, резко заглатывает чужой член, утыкаясь носом в гладковыбритый пах.       Всё происходит настолько внезапно, что Тэхёна подбрасывает, он сгибается напополам, поднимаясь из вертикального положения, и прячет губы в завитом затылке. Чонгук посмеивается, посылает вибрации по стволу, пробует сперму на вкус, втягивая щёки. Дьявольски искусен. Тэхён вновь стонет, за что связки «спасибо» не говорят, а исключительно горят и хрипнут. А Чонгук на это клал: себе он помогает рукой, пока чужую головку члена облизывает, причмокивает, надавливая языком со всей силы. Он ловит кайф от брыкающегося в собственных ладонях мальчишки, сжимает его бёдра, вновь и вновь оставляя отпечатки, а тот, будучи нереально чувствительным, не выдерживает натиска и кончает. На сухую.       Опять ломается шарнирной куклой на кровати, извивается, хватается за рукава кимоно до треска и скулит, заваливаясь назад. У Тэхёна мышцы дрожат, места, где Чонгук касался, жгутся адским пламенем, обнимаются тьмой, будто бы покрывалом. Электричество гуляет по сплетениям вен, подсвечивает вывески в квартале сердца, самым ярким неоном выделяя истинное: «люблю тебя». Оно беззвучно читается в глазах бегущей строкой, а вид Тэхёна прямое тому подтверждение. Чонгука от его реакции кроет не хуже дури. Он даже рук не использует и следом кончает, прослывая тем ещё извращенцем, помешанным на одной единственной персоне.       Чонгук заваливается рядышком: разгорячённый, сбивчиво дышит и покашливает от резкого аромата кондиционера у краешка наволочки. Он давно не ощущал себя таким счастливо измотанным. Вернее — никогда. Тэхён, сам того не замечая, дарит новые горизонты, именуется личным Колумбом демона, открывая пятую часть света — себя прекрасного. Он находит сил проползти пару сантиметров и уткнуться Чонгуку в плечо, промямлить что-то и перебросить потную руку через чужую, не менее влажную талию. Его волосы растрепались, а корни слегка отрасли, являя настоящий русый. Один волосок прилип к лопатке. Гук его аккуратно стягивает, задумчиво вертит в пальцах секунды три и, отведя ладонь, стряхивает с кровати.       — Ты чересчур и слишком, — хрипит Тэхён, приподнимает голову и, с присущей лишь ему ужимкой, ухмыляется. Чонгук ведёт бровью, мол, это было ожидаемо. (Но с тобой всё ощущалось иначе).       — Душ?       — Мне лень, — морщит нос.       Гук понимающе кивает. Сам цыкает, стягивает презерватив, аккуратненько завязывает и под мрачным взглядом хозяина комнаты кидает к подножью. Ну, не дойдёт он до ванной — всемогущий занемог. Вымотался. Тэхён солидарно жмётся ближе, чертит губами дорожку до скул, там оставляет поцелуй и улыбается. Почему-то именно в этот момент Чонгука озаряет: он чувствует, как тверда осанка, шелковист волос, а бледноватая кожа ровна — ни одной вмятинки-царапинки, хотя мальчишка старался изрядно наследить. Силы вернулись к хозяину. Секундная регенерация, приказы молодого слова и нежелание спать или же питаться человеческой пищей. Луксурия прямо приободряется и, придерживая Тэхёна одной рукой, принимает сидячее положение. Тот хлопает тяжёлыми веками, но не сопротивляется, с интересом разглядывает до ненавистного правильный профиль. Такой красоте любая модель позавидовала бы. Тэ в их числе, но беззлобном, вдохновлённом чужим очарованием.       Вдруг Чонгук взмахивает свободной правой в воздухе, вычерчивает незнакомые символы-знаки, и темнота расступается, будто бы приобретает форму и, волной накрыв двух любовников, исчезает, впитывается в мягкий матрас. Тэхён глупо хлопает глазами, прослеживает чистоту на своей нагой коже, отсутствие измятого кимоно и пришедшего на смену пледа, накинутого по бёдра. Даже складочки на простынях чудом разглаживаются, а окошки приоткрываются, впуская отравленный улицами кислород в комнату.       — Фокусник, — хихикает Тэ, — почему раньше не сказал, что на такое способен? Мне не пришлось бы пользоваться услугами клининговой компании.       — Я всё-таки сын Сатаны, а не домработница, — Чонгук беззлобно фыркает и плюхается назад, утягивая парня за собой, в горячие объятия спокойствия, — да и сил на это прилично тратится. Тьма привередлива по части бытовых просьб.       Тэхён стесняется спросить о самочувствии Луксурии в плане демонических сил, а оттого кусает губу, кивая в ответ на предыдущую реплику. Хосок совсем недавно наплёл ему о вступившей слабости брата, но сейчас видно иную картину, и Тэ откровенно желает, чтобы так длилось вечно. Смурной, будто бы избитый дворовой компанией хулиганов, Чонгук заставлял внутренне волноваться, а порозовев, набрав хватки в ладони, слегка успокаивает, будто бы немо говорит о том, что всё хорошо — я же бессмертен. Хочется в это (тебе) верить.       — Значит у нас всё ок? — с заметной боязнью в голосе спрашивает Тэхён. Его многолетняя тревога требует подтверждений тому, что все эти слова, поцелуи и нежности не просто фикции демона, а настоящие чувства. Без обманов и секретов. Вот прямо, как на духу. Иначе как-то слишком больно получается. Настолько, что можно смело загреметь в дурку. Ну, к тому самому соседу-аллергику с укусами клопов на руках. У Тэхёна они тоже имеются. Но по всему телу разбросками и совсем не от жуков поганых.       — У нас, — Чонгук очень твёрдо произносит эти два слова, вкладывая непосильно много для, казалось бы, бесчувственного, — всё ок, — и Тэхён выдыхает, блаженно прикрывая глаза.       На часах что-то ближе к четырём. Дня, безусловно. Тэ ужасно вымотался (вернее, его вымотали) и он хочет спать, бездомным котёнком затесаться под тёплый бок и замурчать между снов. Но Чонгук пихает его локтём в ребро, не позволяет сопеть, крепко-крепко держит в объятиях, будто бы вот-вот должен всё потерять, и шепчет на ухо: «ты только не спи». Мольба скользит по буквам, и Тэ пытается сфокусировать взгляд на лице демона, подставленного под лучи солнца. В его темноте скользят переливы золотого тепла. Выглядит очень приятно для того, кто создан из мук человеческих. Тэхён не очень понимает этот резкий контраст, плывёт от странных ощущений в груди, и хватается за крепкую руку Чонгука, цепляется, будто бы должен упасть. Тот сильно держит и тревожно сжимает губы до белизны.       — А как выглядит Ад? — вдруг спрашивает, — на входе есть коврик «добро пожаловать», «welcome to Hell»? Или же надпись над коваными воротами «труд освобождает»? — Тэхён вскользь сравнивает подземелья с нацистским концлагерем и, увы, не ошибается. Чонгук с замиранием сердца пытается переубедить. Сам не знает почему, но плетёт полную ересь, ищет плюсы там, где их в помине нет, и пропускает чужие волосы сквозь пальцы успокаивающе. Помогает обоим.       Тэхён понимает, что ведёт себя странно, сам не ведает, зачем о таком спрашивает после фееричного секса, но сдержаться не может. Возникает такое странно гнетущее чувство, будто бы что-то плохое просто обязано произойти. Чонгук это тоже ощущает, а оттого плотнее прижимает к себе Тэхёна и по велению руки зашторивает окна — прячет всё самое сокровенное, — позволяя темноте стелиться по полу ковром.       Они говорят долго, потому что нуждались в откровениях. Луксурия выкладывает карты своей бессильности, повествует о глупости и любви, вырастившей сердечную мышцу. Тэ не верит: прижимается ухом к груди и в удивлении считает, ощупывает через слои кожи аорту, округляя глаза. Демон посмеивается и жалуется на постоянный стук в висках. Мигрень, наверное.       Коряво и с передышками гордости Тэхёну удаётся описать свою ревность и упрямство, постоянное отторжение действительности, будто по велению чужеродных сил. Чонгук будто знает всю суть, кивает, а когда его обвиняют в причастности к алкоголизму молодого организма, опускает печальный взгляд.       — Когда я ещё жил с родителями, — голос на этом воспоминании нисколько не дрожит, — у меня были старые дешманские фломастеры, и когда они плохо писали, я мочил их в спирте, припрятанном мамой от отца, и те снова возвращались к жизни, реанимировались, — Тэхён, разгрустившись, улыбается, — вот я вырос и сам стал таким фломастером. Алкоголь меня любезно спасал, но теперь я совсем не уверен, что снова хочу пить, — последнее ложится на Чонгука шалью облегчения. Он стал причиной загулов градуса и их отставки. Надолго ли? Гадать не хочется.       Вскоре Тэхён совсем разоткровенничался и выложил историю о том, как он нехорошо поступил с Наён. Мол, хотел тебя, дурака, поддеть, себя потешить, а в итоге девушку расстроил и на обнимающего тебя чужака набрёл. Чонгуку стоило долгого времени, чтобы вспомнить тот давний день и очень громко рассмеяться, до слёз в уголках глаз. Тэхёну же ни капельки не смешно, и он закатывает глаза, норовя разорвать зрительный нерв. После того самого случая всё глобально пошло под откос — это стало точкой невозврата и запятой печали. Чонгук кусает кончик языка, дурашливо улыбается, пока завитки расползаются по его лбу.       — Это была моя мать.       И тут, конечно, возникает сотня вопросов.       Тэхён недоверчиво хлопает ресницами, а Луксурия повествует о некой Лилит — матери всех демонов и якобы негласной королеве Ада, сбежавшей из-под крыла Бога сотню лет назад. Просто она частенько прячется от Сатаны, обижается на всякую ерунду и перевоплощается в прекрасных мужчин, понимая, что властитель земель мёртвых не отыщет её среди толп душ грешников. У него к этой женщине своя слабость. Чонгук искренне понимает. Он в такой же западне и руки помощи нарочито отвергает.       — Я сам был удивлён, когда встретил её за барной стойкой в мире людей. Отец явно не в курсе таких выкрутасов, а я и предположить не мог, так как оставил Лилит в сущности инкуба на втором кругу Ада, — «матерью» вслух не зовёт. Тэхён понимает, что под землёй родственные связи не имеют как таковой ценности, а потому без лишних вопросов кивает, не собираясь уточнять, почему Чонгук целовал свою мать как-то слишком чувственно. Не по-семейному. Это, кажется, обычное дело для родоначальника блуда.       Они ещё немного говорят про странные сплетения классов и подвидов нечисти, статусности Чонгука среди них, — как же без собственного возвышения — и резко меняют обороты темы в сторону неудобных туфель Jimmy Choo и дурацких полированных подиумов. Тэхён изъясняется на своём языке, активно жестикулирует, проклиная директора с его заёбами, а Чонгук слушает-слушает, смотрит-смотрит, отыскивая собственное обожание на донцах теплых ключичных ямок парнишки, на сгибах локтей, изнанке разбросанной в углу одежды. Повсюду живёт его запах — тлеет, как уголёк.       Тэхён — это частный случай музыки, у него свои аккорды, свои помехи, и Чонгук никак не может разлюбить его божий ритмичный смех, льющийся сейчас в уши горячим шоколадом. Весь слух в ожогах. Они создают свою антенну, сеть, радиоволну, становятся проводником и до самого сердца несут каждое слово Тэхёна, отражая то на стенке миокарда.       — Но ты ведь всегда знал, что в то утро я был в компании обыкновенной проститутки, никак не модели, — Тэхён ёжится, натягивает плед выше. Была бы воля — скрылся под ним с лицом. Кивает. Больше нет смысла что-либо таить, карты раскиданы по столу мастями вверх. Чонгук-потрошитель решается говорить на пыльные темы. Действительно набрался сил. — Хотел ли ты на самом деле заниматься тем, чем занимаешься сейчас?       Тэхён не любит соцопросы.       Ему уже двадцать пять лет, как двадцать пять. Ну, логично. Да только ума от этого больше не стало. И нет-нет, Вы не подумайте: Тэ в меру мудр, поднахватался всякого дерьма для лучшего существования и вроде как в жизни себя нашёл. Но осознания приятности водоёма, в котором он обитает, как ни странно, нет. Просто моделинг — это слишком тяжкая сфера, в ней, на самом деле, нет стабильности. Сегодня ты на вершине, а завтра в твоей улыбке обнаруживают фальшь, в вышивке на пиджаке намёки на ненависть к пророку Мухаммеду. И пьедестал под ногами стремительно рушится. Редким экземплярам удаётся вцепиться в обваливающиеся ступени и побитым вновь вознестись, а Тэхён так вообще уникальный случай — он с самого начала был калекой с осуждением в вспышках камер.       Ему, конечно, нравилось всё это дело с высокой модой и борьбой за глянцевые обложки, где цвет кожи твоего лица обязательно изменят на пару тонов, а уши уменьшат. Но сколько тревоги и стресса было отдано компаниям великих, их директорам и редакторам зависящей прессы. Тэхён теряется от мысли о том, а стоило ли оно в принципе. Ради Чонгука? Ради этого самого момента, когда вечно холодный демон греет кострищем своего обнажённого тела, прижимает и сам жмётся, утыкаясь губами в висок?       Ну, да, абсолютно стоило.       Только вот если призадуматься, то не будь Тэхён моделью, этот день всё равно мог бы настать. Его карьера не сыграла значительной роли в сладком поцелуе с Чонгуком, хотя в мыслях тогда ещё подростка была обязана стать ключом к царству тьмы. По итогу послужила темой частых ссор и усилившейся зависимости от алкоголя. Из хорошего — принесла деньжат и популярности. Хотя последнее явно спорный вопрос. Тэ не уверен, из «хорошего» ли он столбика.       — Не думаю, что смогу это понять, — вздыхает Тэхён, упираясь подбородком в чужое плечо, — но жалеть точно не хочу, — и прячется под веками, крепко-крепко обнимает Чонгука, словно мягкую игрушку, и шепчет что-то типа: «разбуди ближе к ночи, нам нужно поужинать».       Тот кивает, любуется этим мальчиком-божье воинство, что и выскочка и плебей. Хоть сам себя убей, лишь бы перестать упиваться его необыкновенностью полюсов. Тэхён ведь чертовски полон отрицаний, а те, в свою очередь, наслаиваются на положительности, статично гармонируют, аж тошно. Чонгук сглатывает горьковатую слюну и усиливает хватку, а Тэ вдруг щурится, приподнимает взгляд и выводит пальцем на чужом обнажённом бедре своё имя. На память. Луксурия хотел бы каждое его касание и поцелуй себе на тело, как татуировку.       — Ты ведь никуда не уйдёшь? — шепчет Тэхён, своими губами ловит чужие и многообещающий кивок, подкреплённый куполом непроницаемой темноты по периметру.       — Вечность с тобой буду.       — Потому что любишь?       — Потому что люблю. Очень сильно.       Походит на клятву.       Тэхён под неё засыпает, слушает прибой любимого дыхания рядышком, ловит щекой его солёную волну, вдруг внезапно нагрянувшую и заставившую сердце в страхе вздрогнуть. Странные сутки пришли. Они окунули с головой в селитру и подожгли. Теперь наблюдают садящимся солнцем из-за угла, как рушится очередная счастливая Вселенная. Но Тэхён спит без приступов и атак, чувствует, как от взгляда Чонгука шипит кожа и покрывается пузырями. Он пока жутко живой и принадлежащий владыке целой прослойки грешных людей; он пахнет дымом, солью, сырой листвой, ворочается на охладевшей кровати, где тоска и похоть разлили высокоградусное вино.       Рука не ощущает более опоры, а тело стынет без родного крыла смерти.

Часть двадцать четвёртая: Отражение чувственности.