VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Тэхён, как и все дети, росшие без отцов, всегда хотел игрушек и леденцов, одеваться празднично, чтоб рубцов на груди не замечали. Чонгук умел дарить некую надежду и обнимать, быть рядом, но не как мать — то есть без опеки, оправданий и попытки сына поднять. Не за этим демон здесь. Был. Сейчас миазмами ощущается в лёгких, бьётся раненой птицей в глотке, когда Тэхён поднимается с кровати полусонный, помятый. На часах время близится к полуночи. Он отлежал себе бок, а на бедре отпечатались полосы простыни, начертили свои карты. Свет меркнет и приходит край. И без того привычная тишина оглушает, заставляет отступать, робея, сбегать от страшной действительности. Тэхён игнорирует боль в мышцах, ощупывает покрывало, пространство под подушкой, наволочки и пыльное подкроватье. Просто Луксурия в прятки удумал играть. Молчанка, видимо, надоела. Но повсюду пусто.       Самое дикое — демоном в доме даже не пахнет.       Что-то сломалось в мире. Боги перевели часы, и Тэхён нагой оседает пеплом посередине комнаты. Он всегда знал, что судьба берёт своё, а у тех, кто бегает от неё — чуть грубее. Но таких резких перепадов не ожидал. Думать о том, что Чонгук жуткий обманщик и вор сердец, не хочется совершенно. Его слова звучали истиной, нежность сверкала спасительным факелом в глазах, а объятия не чувствовались постановкой известного театра. Тэ желает ошибаться на этот счёт, поэтому подметает остатки самого себя, склеивается, на ощупь отыскивает одежду и, хлопнув дверью, спускается к квартире Хосока и Юнги.       Он тарабанит в дверь, кричит на явную пустоту за кодовым железом и вдавливается лбом в прохладную стену коридора, когда кружится голова. Голос окончательно сдох, батареек не поменять. Нужно мыслить здраво и рассуждать. В идеале — пригубить и подать в розыск. Мол, пропал демон, грех возвышенных кровей; он пахнет опошлённостью и гарью Ада, иногда говорит о любви, чаще молчит; но я ему принадлежу, поэтому готов отдать любые валютные миллионы нашедшему.       Тэхён своим же идеям усмехается, раздирает губы в кровь и продолжительно выдыхает. Он трезв, не принадлежит паранойе и панике, которые всегда талдычили о предательствах и тотальной ненужности. А голос Чонгука всё же болезненно стучит в висках, в глубине ушных раковин. «Потому что люблю». Ну, да. И Тэхёну очень хочется думать, что Гуки простачком ускакал в магазин за фруктами или же, возомнив из себя садовода, хуёвого флориста, спустился нарвать цветов с шикарных клумб под стенами жилого комплекса. Объявившись с ними в руках сейчас, Чонгук бы получил самые счастливые объятия и животворящие слова. Он же молил не покидать!       Не бросай меня одного взрослеть, это хуже Ада.       Тэхён чувствует, как гангрена жрёт бока — слоится страх, а тьма исчезла из пыльных углов. Плохие приметы. Остаётся лишь щупать поцелуй на лбу, как клеймо до самого гроба, и нажимать на синяки через одежду, чтобы не заплутать в реальности. В реальности, где проснулся одинокой морской звездой, прилипшей к кровати, как ко дну монотонного океана, властитель которого сбежал. Тэхёну страшно, что навсегда. И он старается крутить шестерёнки в мозгу, прогонять события, цепляясь за подсказки из прошлого.       Жители дальнего берега не имели дурной привычки внезапно пропадать. Причём одномоментно. Да ещё и без записки, хотя бы лёгкого намёка. Юнги уж точно всегда в подробностях рассказывал, куда ему нужно идти, или же по какой такой причине Хосок тащит его в далёкий торговый центр. А сейчас будто специально смолчал, затаил секрет, и Тэхён, вздрогнув, вдруг понимает, куда ему нужно идти. Ноги моментально слабеют, а на лице красуется натянутая улыбка, будто бы даже оскал. Страх тормозит, но желание узнать правду движет, и парень быстро спускается на подземную парковку, звеня ключами от Мазератти. Та будто бы весь день ждала хозяина, блестит фарами, подгоняет, а Тэхён немощно смотрит на далёкий серебряный Феррари. Машину Чонгука. Стоит на месте, не тронутый.       Спорткар в кратчайшие сроки довозит Тэхёна до злосчастного клуба, чья вывеска покрылась пылью. «Papillon» давится противным неоном, а охранник на входе без энтузиазма рассматривает новоприбывшего гостя. У него с этим местом одни отрицания связаны. Тэхён знал, что Чонгук и Хосок долгий срок развлекались в вонючих стенах этого заведения с обыкновенными людьми, топили их в своей власти, ещё и Юнги периодически затаскивали на общие посиделки. Тот лишь дымил и полоскал рот виски — по крайней мере, по словам Ангела, всё происходило подобным образом. В этом же клубе Тэ расстался с Наён и частичкой своей вразумительности. В общем, «Papillon» занимает не последнее место в списке памятных мест и даже норовит стать центральным.       — Здравствуйте, Господин Ким, — деловито начинает охранник, когда Тэхён, будучи полным тревоги, некой злости и вспыльчивости, подходит к покоцанным дверям. Не удивляет тот факт, что его узнали, заведомо обратились на ноте уважения. Правда, не до любезностей сейчас, поэтому Тэ молчит. — Простите, но я не вижу Вашей фамилии в пригласительном листе.       Тэхён поражённо округляет глаза. Пригласительный лист? Список гостей в самый злачный клуб самого злачного района Сеула? Если это шутка такая, то она максимально несмешная. В данной ситуации дважды. Тэхён и без того под стрессом. Его — будем называть вещи своими именами — трахнули, ну, нормально так поимели, наговорили дифирамб любви, одурманили, а после кинули и, вероятно, для свершения не самых благих дел. Поэтому парень живёт на последнем издыхании, откровенно бесится, жуёт грусть вместо жвачки и дует пузыри откровенного потрясения. Он подвигается к охраннику ближе, дёргает этот сраный «пригласительный лист» и, смяв тот в комок, кидает в лоб мужчины. Бинго! Не сильно, но достаточно, чтобы ахуеть.       — Заткнись! Не разговаривай со мной, картоха ты этакая! — шипит змеюкой, а для пущего эффекта жестикулирует, не забывая грациозно козырнуть средним пальцем. Охраннику даже права на диалог не дают: Тэхён ныряет в неон клуба, будто бы окунается в неприятные воспоминания.       Здесь всё так же накурено электронкой, а в коридоре воняет сексом, таким стёршимся потом и пролитой стопкой водки. Девушки облепили грязные стены, обклеенные бархатом, они смотрят на Тэхёна исподлобья, посылают виноградный синтетический дым прямо в лицо, а тот отмахивается и торопится дальше, прорывается сквозь танцпольную толпу. Даже спустя годы «Papillon» нисколько не меняется: вип-ложи, подсвеченная лестница для более состоятельных, длинная барная стойка и огромное пространство, кишащее любителями всего не святого. Кажется, и люди тут всё те же, с поволокой безумства в глазах. Их Тэхён избегает, скидывает каждую тёплую руку со своей талии, предплечья, а сам оглядывает пространство взглядом, жадным до подземной темноты. Родным даже не пахнет. Лишь жалкие отголоски витают в воздухе, отчего опускаются плечи, а зрачки стекленеют.       Следы обрываются на охладевшей кровати квартиры. Чонгук исчез, словно крошечная пылинка во время влажной уборки. Он даже слов-прощаний не сказал, не оставил координат, отчего Тэхёна коробит, и он, преисполненный злостью, мчится к барной стойке, заказывая высокоградусный коктейль. Тремор рук усиливается — они обцелованы, а оттого горят, — цветной напиток плещется на пальцы, а ком в горле проглатывается вместе с густой солоноватой слюной. Слёзная пелена застилает взгляд, и Тэхён прокашливается, пытаясь замаскироваться в блудном обществе. Он с недавних пор брат ему, потому просто обязан был оказаться в списках. Странно всё-таки, что не.       — Тэ! — с другой стороны барной стойки, — Ким Тэхён!       Юнги приветливо машет рукой, улыбается робко и, подхватив свой стакан, прорывается к парнишке. А тот из последних сил держится, дабы пеплом не обрушиться под ноги здешних гуляк, хватается за столешницу и трясёт губой, страшась разрыдаться. Ангел душит его заботой, накрывает щёки ладонями, целует в родинку на носу и смотрит так, будто Тэхён с войны живым вернулся, не иначе, а ещё с крепкими объятиями лезет и прощупывает кости сквозь одежду, проверяет каждую на травматизм.       — Хён, — тихонечко зовёт, вжимаясь подбородком в чужое напряжённое плечо, — хён, скажи, а ты не знаешь, где Чонгук? — Юнги секундно стынет, краткосрочно перестаёт дышать, — просто знаешь, кажется, я его потерял. Теперь вот ищу по запаху, бегаю, — вздыхает, отклеиваясь от святого, а тот смотрит, сведя брови к переносице — с диким непониманием. Будто бы Тэ сморозил какую-то ерунду, на два плюс два у него вышло десять, и Юнги совсем не знает, как правильно поправлять. Да и стоит ли вообще?       — А ты… ты ничего не вспомнил? — с ужасной скорбью в голосе и печалью из-под ресниц. Тэхён понятия не имеет, что он там должен вспомнить, поэтому склоняет голову, гримасничая непониманием. Юнги же отводит взгляд и поджимает губы — у него свои секреты.       Такое его молчание с энергичной музыкой на фоне бьёт пулей волнения в лоб, и Тэ обнимает сам себя, сжимает рукава свитера, путаясь пальцами в крупной вязке. От напряжения Ангела хочется кричать. Он, видимо, подбирает правильные слова, которые разрежут, но всё же без ножа — своеобразно сгладят боль. И чем длиннее висит пауза, тем сильнее хочется схватить Юнги за грудки да вытрясти всю правду-неправду, какой бы морозящей она не была. В конце концов, Тэхён привык к потрясениям и счастья никогда толком не ждал, потому, если сейчас окажется, что Чонгук развлекается на одной из лоджий с намалёванной подружкой, или вовсе был плодом богатого воображения Тэ — он не погрязнет в удивлении. Всего лишь тотальной убитости. Всего лишь.       — А вот и ты! — Хосок налетает со спины, вешается пьяной тушей и прижимается губами к чужому уху. Тэхён только успевает ухватиться за барную стойку, как тот будто специально ещё больше давит на него, норовя вовсе опрокинуть назад. — Это ты во всём виноват, знаешь? — произносит сквозь стиснутые зубы, и такой злости в голосе Супербии Тэхён не слышал ни разу за всю жизнь, — каждый, сука, раз ты это делаешь, — он с силой сжимает талию парня, жжёт ребро праведным огнём Ада, из-за чего тот шипит и вырывается, замечая, что на свитере появились чёрные дыры. Вязка прожглась, а под ней образовались крошечные созвездия ожогов. Прямиком поверх любовных посинений от рук Луксурии.       — Ты что творишь?! — Юнги, не церемонясь, плещет в лицо демона виски из своего стакана и с громким стуком ставит тот на бар. Хосок жмурится и стонет, потирая глаза, а Ангел с осторожностью приближается к боевым ранениям Тэхёна, хочет мигом всё поправить. Но тот пятится, смотрит глазами безумия, ладонями прикрывает все язвы, забывая моргать.       Хосок никогда не поступал с ним подобным образом. Даже будучи пьяным, он был самым мягким и понимающим хёном, что предлагал Тэхёну в качестве подарка на Рождество небоскрёб в центре Сеула. Ну или бутылочку вина коллекционного — высшей пробы и вкуса. Гордыня породнилась с Тэхёном, служила ему отрицательной стороной личности, но никогда не вредила. Хосок олицетворял этакого защитника в любом споре, он адвокат Дьявола и готов был брать всю вину на себя за маленького мальчишку, взрослого юношу. Сейчас же происходит странное, и Тэ до чёртиков боится заглянуть в беспросветную темноту демона, быть ею задушенной и неожиданно преданной. Это горько, действительно очень горько получать пощёчины от того, кто защищал твои щёки от мороза.       — Что происходит? — Тэхён говорит губами, у него нет сил перекрикивать музыку. Хосок обрушивается на барную стойку, бормочет пареньку за ней налить чего покрепче, а Юнги вздыхает тяжело и своим взглядом бьёт под дых. В его святых зрачках грустит Вселенная, отчего у Тэхёна по-мальчишески слезятся глаза. — Где Чонгук?.. — сипло, сквозь желание разрыдаться в голос. Он просто запутался, потерялся, а уникально безумный смех Хосока на фоне лишь ухудшает ситуацию.       — Чонгука больше нет, — обрубает артерии кислородной подачи, — здесь, — то есть где? Здесь в клубе? Здесь в мире? Сердце? Планете Земля? Боже, скажи! — Я до сих пор не понимаю, почему ты ничего не вспомнил, и мне очень бы не хотелось тебе рассказывать всю правду. Но придётся, да? — Юнги печально усмехается и, облокотившись о высокий стул, поворачивается к замеревшему Тэхёну профилем. Не хочется видеть его такого сильного, подстреленным одними лишь словами. — Скажи, тебе никогда не казалось странным, что, будучи безумно влюблённым в Чонгука, ты всё равно не мог признаться в данном и находил себе сотню несуразных отговорок?       Вопросы сыпятся риторические. Тэхён не знает, что отвечать, лишь задумывается и кивает заторможено. Он всегда говорил, что чувствует, словно невидимая ладонь зажимает ему рот в секунды порыва признаться, заламывает руки, когда на деле хотелось с демоном склеиться воедино. Такие заскоки Тэ смело валил на горб гордости за спиной, но теперь, слушая тональности голоса Ангела, наблюдая, как Хосок вливает в себя бутылку виски, он понимает, что всё не так просто. Всё до колик в животе сложно. Даже слушать не хочется, но сердце кричит — «надо».       — На самом деле, это не первая твоя встреча с Чонгуком, Тэхён. И даже не сотая, — нимб над головой Ангела блекнет, будто бы не желает слушать эти россказни, а Тэ подходит ближе, вплотную, судорожно внимая, казалось бы, небылицам святого. — Вы полюбили друг друга в момент разрухи мира людей и мёртвых. Это был неправильный союз, дикий для каждой прослойки, понимаешь? Произошло непоправимое, — тут Юнги замолкает, будто бы переживает неизвестные Тэхёну события вновь и вновь. Это хроники. Исторические. Транслируют страшное. В глазных яблоках Ангела лопаются капилляры, застилая взор кровью. Он смаргивает алую воду. — Луксурия нарушил всякие постулаты, против него обратилось всё мироздание, и было решено породить ещё один этаж мира — Чистилище. Там он сейчас и находится. Теперь навсегда.       Навсегда.       — Я ничего не понимаю, — с улыбкой потерявшего всё шепчет Тэхён. Он трясёт Юнги за плечо, сжимает рукав футболки, тянет, как в детстве, не в силах вырисовать весь смысл сказанного.       — Ни один демон не сможет тронуть тебя, — Ангел не берётся раскрывать все секреты прошлого, кутает тайны в зимнее пальто и запирает в шкаф под ключ. Тэхён же путается в диссонансе слов. Он будто пьян, будто слушает сказки, с болью в груди понимая, что всё это реальность. И песок одинокого берега скрипит на его зубах. — Ни один святой не покусится на твою жизнь, иначе Луксурия вернётся в мир земной и посеет хаос. Так уже было однажды, долгие века назад. Вереницы трупов покрыли города, кровь вылилась в реки и моря, а в воздухе стоял мёртвый запах гари. Тогда Сатана и Всевышний заключили договор, тогда Луксурию заточили в Чистилище. Всё потому, что ты исчез из его жизни. И больше он такой оплошности не допустит, Ад не допустит, Небеса не отдадут тебя никому. Ведь пока ты, Тэхён, жив, облака белым пухом стелятся по небу, но случись что, звезды обрушатся на головы тысяч.       — Это что же, я больше его никогда не увижу? — Тэхён не переваривает всё вышесказанное, выплёвывает, требуя узнать единственно важное сейчас. Его штормит, мутит, руки заходятся тремором, а всё вокруг ощущается как паническая атака, внезапно настигшая в переполненном потном метро. Ему всего лишь стоит дать парочку седативных, заварить чаю с ромашкой и усадить Чонгука напротив, за один стол в их общей кухне. Это звучит лучше всякой профессиональной терапии. Но Юнги заботливо сжимает его плечи, встряхивает, пытаясь поймать фокус взгляда, и, натыкаясь на взрыв убитости по краям радужки, сжимает губы в бледную полосу, не предвещающую ничего хорошего.       — Увидишь, всё в твоих руках, — Ангел сжимает в своих ладонях чужие дрожащие, — тебе благоволит Ад, но ненавидят Небеса. Придётся вновь доказать им свою непорочность, нелюбовь к страшному демону погибели.       Юнги смотрит на вылет, а Тэхён смотрит точь-в-точь, как вслед Ною глядели звери, не допущенные на Ковчег. Его полощет и забывается, каково это, самого себя ощущать. На уме крутится лишь одно — как бы с Чонгуком теперь повидаться, где сыскать это чёртово Чистилище и веру во Всевышнего? Тэхён хоть и чувствует, как комнаты его сердца пустеют, покрываются пылью, а рваться под пули хоть сейчас готов. Его так воспитали. Хосок, в первую очередь. Он же сейчас спиной отвагу мальчишки чувствует вкупе с не щадящей разбитостью, и запивает все свои эмоции градусом, не желая вмешиваться в откровенный диалог, приправленный электронными басами. Он и без того знает, к чему Юнги приведёт и насколько сильным ударом это окажется для Тэхёна. Даже страшновато слегка — вдруг не вынесет?       — Ты должен вновь полюбить.       Приговор начертан тысячи лет назад. Юнги тысячный раз видит, как Тэхён на его оглашении замирает. Но тяжело, словно впервые.       — Что? — одними губами.       — Ты должен найти свою любовь здесь, в мире людей, и забыть выражение лица Чонгука, — Тэхён в неверии пятится, врезаясь спиной в красный бархат стены, — и тогда твоя часть договора с миром облаков и подземелий будет выполнена. Это повторяется каждые сто лет, Тэ. И как только свершится предназначение, ты обязательно встретишься с Чонгуком. Или всё-таки Луксурией? — Юнги находит силы выдавить усмешку. Лёгкую, как молочная пена по краям коктейля. — Ты обязательно всё вспомнишь. Каждую свою жизнь, проведённую под тёмным оком демона.       Тэхён накрывает уши руками и сползает по стене на пол, усыпанный пеплом, песком чужих ботинок и надеждами (уже своими). Он думал проснуться любимым, чистым, целым, нагим — совершенно другим, новым. А сейчас пустой канистрой сидит в уголке — изгой, — весь в холодном сиянии синем, распускается нитями пустоты, а в гортани ржавчина, хрипотца. Тэхён более не зависим от Гордыни — значит белый маг? — но ощущает, как жжётся давний поцелуй у кромки волос, и смеётся невротически, намекая всем на свой шизоидный тип личности. Самолично написанная и идеализированная сказка рушится на глазах, цена веры в неё оказалась слишком высокой.       Никаких ориентиров на будущее нет. О том даже думать не хочется — Юнги натрактовал страшные вещи. И Тэхён сжимает свитер на груди, прикрывает веки, понимая, что шутки с ним никто не собирается шутить, что придётся вникать во все запросы Бога, отбивать ему лоб в молитве и пытаться понять всю историю — истории! — своей судьбы. Так просто сдаваться он не научен, но пока растекается невыносимой болью, ищет приют в темноте, парализовано смотрит в никуда, боясь представить — какого это: Чонгука забыть, разлюбить, буквально предать. Казалось бы, словил дорогого душе, выласкал тоску к нему и заполучил в тёплые ладони. По итогу лишь на одну жалкую ночь. А ведь Чонгук просил не засыпать! Тэхён сокрушается с этого ещё больше, и уже без боязни быть обсмеянным, скулит в колени, обнимая самого себя немощно.       Он всего лишь динамик, более не звук. И его не пугает смерть, но разлука бьёт в солнечное сплетение гранатой. Тэхён не успевает спрятаться в окопе, а оттого растекается по полу жижей мёртвого человека и заглядывает в неоновый потолок глазами несчастья, промаргивает её солоноватость и всхлипывает в такт песне. Он — оттенок мглы, которая более не накрывает крылом, а проходит как-то специально мимо; он Чонгука подробность, с бликами и переливами золота совершенства. Тэхён не чист — гроб никого не оставит, — и голосом леденящей тоски зовёт сына Сатаны по имени, ждёт инструкций к чудесам и, получая в ответ тишину, смеётся.       А все вокруг тормозят и слушают. Слушают, слушают, слушают, как он смеётся. Над самим собой. Ведь так нельзя — нельзя просто войти в чью-то жизнь, заставить почувствовать кого-то особенным (любимым), а затем уйти.       Нельзя?       А Чонгук смог.

***

Чистилище.

      Луксурия открывает потяжелевшие веки, чувствуя, как под них забились крупицы песка. Он прекрасно знает, в какой части загробного мира находится сейчас. Гора Чистилище встречает частого гостя холодной бурей. Здесь обитают души, успевшие рано или поздно покаяться в совершённых грехах. Они получают возможность достигнуть Рая после того, как «отбудут срок». Сюда же по давней просьбе Сатаны попадает младший грешок, затворничает уже в который по счёту раз, прекрасно понимая, насколько сильно успел навредить в прошлом, а потому стать всеобщей фигурой ненависти — эпицентром зла. Луксурия вспомнил всё, оттого был возвращён в положенное место, к подножью одинокой горы, охваченной звенящей тишиной. Здесь ему приказано думать о прожитом и содеянном. Но сколько бы раз он не начинал этого делать, а всё равно не жалеет опрокинутых бассейнов крови, в коих сам же и купался. В темноте зрачка никаких сожалений.       Лишь единственный огонёк бьётся с обратной стороны роговицы, маячит миллионами воспоминаний, нанося тошнотворную боль. Луксурия хватается за сердце, прикрытое запахом кимоно, и корчится сквозь стиснутые зубы. Его к земле прижигает раскалённым утюгом мироздания, разглаживает на покровах кожи неровности — касания, поцелуи и царапины дорогого человека, — оставляя идеальное полотно, без начертаний любви. Демон на трясущихся руках пытается встать, проваливается коленями и пальцами в холодные пески и ударяется подбородком о спрятанные в пучинах камни. Дарованное Сатаной имя жжётся под ребром, а голова испытывает коллапс от возвращающихся воспоминаний, будто проявки старой фотоплёнки. На каждом кадре лицо Тэхёна улыбчивое, такое близкое и облитое небесными лучами солнца — благословлённое. Но стоит Луксурии протянуть к нему руку, то окрашивается в кровавые зигзаги и окончательно меркнет, оставляя после себя непосильную ношу в виде тоски и взращённой в её объятиях злобы, желания весь мир в его же слезах потопить.       Лицо искажает гримаса безжалостности, а ликорисы на подоле кимоно вянут, прячутся в лепестках, склоняя головы перед вернувшимся в свой разум Господином. Луксурия ведь никогда не имел от Гуки и толики терпения, своеобразной доброты и понимания. В человеке он видел исключительно скорую жертву, в животном — шкуру на пол, а в отражении — вседозволенность. И теперь демона переполняют прожитые «жизни», с новой силой побуждают возрождаться из пепла и тянуть караван мертвецов к отцовским воротам. Всё во имя и для одного-единственного, навсегда потерянного из-за людской алчности, отчасти глупости. Потомков их сердец сейчас в принципе существовать не должно. Луксурия качественно старался самолично придушить каждого живчика, скормить остатки дьявольским псам, а кости сварить в котлах серы — это чтобы ни одной крупинки человеческой расы не осталось. И дай ему Сатана ещё пару месяцев, отсрочку, он бы своего добился, отомстил всем тем, по чьей вине глаза Тэхёна навсегда закрылись, а рот на ноте вскрика замер. Боже, знаешь, а ведь он был достоин всего света, каждого лепестка розы и взрыва цветного пороха в тёмных небесах, а не предательства длинных языков, опорочивших имя и кристально чистый взгляд.       Луксурия после произошедшего тысячи лет назад выгнил по контуру, обыграл самого себя, якобы перерождаясь, и теперь глотает пески Чистилища, кашляя, когда те облепляют глотку. Встать всё никак не получается. Это потому, что место демону не радо, оно знает, какова его настоящая сила, и не желает отдавать на погибель скитающихся повсюду душ, и врата, которые Луксурия, если будет полностью освобождён, в три части согнёт. Его сила без преувеличений страшна. Её взрастил Тэхён своими прищурами и улыбками сквозь прозрачную вуаль плетённой ка́сы, осторожными касаниями и разговорами на полтона.       Луксурия его образ прячет под веками, боится открыть глаза и вовсе растерять — упустить то последнее, что держит ничтожность обладания на дне густой тьмы. Он сжимает кулаки, корчится, когда невидимая сила сильнее вжимает его в землю, сам сопротивляется — хотя не стоило бы, — и до крови прокусывает губу, когда за спиной слышит знакомую поступь. Та легчайшая, её обладатель за годы пребывания в Чистилище стократно очистившийся и находящийся в полной гармонии с самим собой. Он тенью нависает над Луксурией, садится рядышком и аккуратно зачесывает растрепавшиеся кудри назад.       — Ну-ну, не злись, — стирает наружной стороной ладони кровь с лица демона, размазанную, словно мазут, — сам же знаешь, если бы я имел право помочь, то ты бы здесь не лежал, — голос спокойный, препарирующий скальпелем миллионы воспоминаний. Луксурия ворочается и через адскую боль приоткрывает глаза, натыкаясь на отсвет божеского крыла, собеседника Сатаны — связующего звена всего мирского и погребённого.       — Намджун, — шипит и головой ведёт, отбивается от чужой заботы.       — Я скучал, — откровенно и с усмешкой. Молодой на вид парень — старейшина на изнанке кожи — поудобней усаживается, хвастается ямочками на щеках и никак не реагирует на попытку Луксурии харкнуть ему в лицо. — Расскажи мне, как изменился мир наверху. Тебя не было долгий срок, — и по-доброму улыбается.       Луксурия же с глубокой ненавистью принимает каждую фразу и скрючивается в позу эмбриона, когда сердце отчётливее болит, вырывается к своей любви, которая за энное количество световых лет пачкается о грязный пол клуба, смотрит будто бы через него и скорбливо рыдает, замечая, как его демон платит за ужасные дела, сотворённые по приказу любви — приказу Тэхёна. И Луксурия понимает, что они просто дураки, которым не повезло, которые, если моргнут, то расплачутся, ну а после погибнут по одиночке.       Хотя внутри чувства до сих пор теплятся, а это значит, что всё самое страшное ещё впереди. Осталось лишь выждать время и по возможности не захлебнуться в песке. Это же такая интересная история! Всё оттого, что люди давно забыли о «раз и навсегда», но этим двоим довелось попасть в дичайшие исключения.

Твоя тридцать пятая жизнь в мире людей, Чон Чонгук, завершена.

Часть двадцать пятая: И пока мы до утра плакали — демоны смеялись.