VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      — Что ты делаешь?       Вокруг пахнет тягучей сладостью, мёдом. Период цветения лотосов всегда до дрожи красив и воспринимается Тэхёном как нечто сокровенное, напоминающее о далёком доме, вернуться в который уже навряд ли получится. Он набрёл на эту заброшенную пристань случайно: сбежал из клана Мин, насильно ставшим крышей над головой за короткий срок, и потерялся в лесных зарослях, боясь звать на помощь. Здешние жители его — выродка чужого рода, оставленного Королю заместо дивного работника (на деле подарка) — страсть как недолюбливали. Хотя Тэхён своим положением никогда не кичился, голову склонял перед всеми, здоровался на улыбке даже с обыкновенными слугами, а одежду носил самую простую — ханбок с длиннющими рукавами да касу, прикрывающую ненавистное всеми лицо от ветров и колючих взглядов.       Он вообще вырос замечательным мальчишкой, несмотря на атмосферу, в которой приходилось набирать в росте. Семья Ким происходила из сословия чунъин — как бы класса «средних людей», занимающихся в основном юридическим или же врачебным делами. Отец и мать Тэхёна пошли по другой дороге: переняли писарское мастерство, а после изучили несколько языков, пробившись якобы переводчиками ко двору. Получали неплохо, не пытались прорваться выше и деловито цитировать на память конфуцианские трактаты. Сначала вся их работа не высовывалась дальше клана Квансан на западе — родного места, — и лишь спустя несколько лет, по стечению обстоятельств, вместе с королевской свитой им пришлось прибыть к вратам Короля Мин Ёхын. Тэхёна взяли с собой. Он, впрочем, тоже был не глуп.       Благодаря стараниям матери, помимо корейского, владел японским и китайским языками, увлекался правом, начитываясь всевозможными книгами. Рвения служить вышестоящим не было, а все мечты ограничивались скромным «долго и счастливо». Отец его в этом не понимал. Он всё пытался пропихнуть Тэхёна выше, доучить до дворян-янбан, что господствуют над другими. У них в руках было всё — даже сама религия. Парню эта напускная важность не была по душе, а оттого он всё отказывался, пасовал, но от поездки к неизвестному Королю не смог отвертеться, пришлось трястись в повозке битые сутки и не чувствовать спины на вторые. И всё потому, что Тэхён хорошо разбирается в праве, у отца длинный язык, а у Господина в позолоченном экипаже просьбы без отказа.       После этой поездочки родители как-то без особой скорби оставили своего смышлёного сына Королю клана Мин взамен на ежемесячные выплаты и словесное обязательство возвысить Тэхёна до дворян, правда, без обещания вернуть. Тут хоть бейся от отчаяния — что, впрочем, парень и делал первые пару месяцев, — да не получится достучаться. Король оказался не из десятка добряков, приставил к себе личным писарем и послом, двусмысленно шутил и отпускал неприятные касания, как бы невзначай. Тэхён до сих пор ненавидит оставаться с ним тет-а-тет и отводить коленку, когда под столом горячая ладонь мужчины сжимает её, якобы перепутав со своей. Хах. Спустя три года такой жизни даже тик появился: нога тарабанит по полу, когда его Величество спускается и над ухом надиктовывает текст. И ведь ничего против сказать нельзя — сразу заточение в комнатушке, чтобы было время «подумать над своим поведением». Думать, кстати, приходилось без воды и еды в течение нескольких дней. Так что уж лучше быть облапанным, чем иссушенным с голода.       Ко всему привыкаешь. Даже к самому плохому. Тэхён тоже привык. Живёт вдалеке от родной стороны, где знал каждый уголок, где можно было отсчитать пару поворотов и наткнуться на огромное озеро, усеянное лотосами, словно застеленное покрывалом. Зрелище неописуемое. Ещё мальчишкой Тэхёну нравилось сбегать к тому ароматному берегу и вычитывать на его песке книги, пока нос полностью не забивался медовым запахом. Иногда даже аллергия начиналась, но это совсем не останавливало от посещений тёплых вод. Будь возможность, Тэхён бы у их кромки отстроил домик и навеки остался жить в его стенах затворником, проповедовал бы веру в себя и завтрашний день.       И как же всё-таки жаль, что большинство наших желаний так ими и остаются. Получается лишь с горечью под языком вспоминать былое и так по-человечески тосковать, закусывая губу, когда пробивает на слёзы. Это как-то совсем неправильно. Ну и печально, конечно.       Единственной отрадой для души стал припрятанный в лесных зарослях прудик с полуразрушенной пристанью и цветками лотосов, завязавшихся в водяные ловушки для всякой живности. Тэхён любил сюда приходить и полоскать ноги в прохладной воде, кормить рыб и свою грусть каплями воспоминаний о родной деревушке, в которой сердце билось счастливее. Здесь же жить хочется через раз. Вот бывало, сведёт Король с ума своими приказами да непристойным поведением, и сразу на дно думается затесаться, притвориться гнилой деревяшкой — там же и помереть. А проходит день-два, получается сбежать из дворца, пробраться сквозь изгибистые рощи бархатных деревьев, оказаться на полуразваленной пристани, и как-то дышать легче становится в этой очаровательной медовой тишине, где все тревоги одним моментом плюхаются в воду тяжёлым вздохом.       Сегодня Тэхёну повезло: Король отбыл ради встречи с придворным духовенством, а стража задремала после плотного обеда. Упускать такой шанс было совсем уж глупо, а парнишка не из робкого десятка. Улизнуть удалось без проблем, назад можно попасть с помощью угроз, мол, это же вы меня, идиоты, мимо пропустили — всё схвачено. И вот сидел себе Тэхён на дощечках, бултыхал ногами по воде, думал о всяком, периодически вздыхая, как вдруг сзади послышалось шуршание кустарников. Зверей в этой местности не наблюдалось, людей тем более, поэтому сердце забилось в испуге, а обернуться мешало оцепенение. Нет, ну, а вдруг за ним кто проследил и теперь намеревается доложить Королю о несносном поведении будущего янбана? Им же по наставлению вышестоящих положено безвылазно торчать в пределах дворца и грызть гранит конфуцианства, что, кстати, совсем не восхищает.       Тэхён, недолго думая, решил спрятаться под пристанью, там было незаметное местечко у самой крупной балки — авось не заметят. Но стоило ему сдвинуться с места, как чужая сильная рука крепко схватила за локоть и потянула назад, на себя. Лишь чудом удалось избежать столкновения лбами и вытекающего из этого грандиозного падения на гнилую древесину, которая не факт, что выдержала бы подобное. Каса съезжает на лоб, оттого прикрывает Тэхёну весь обзор, и он пыхтит, выкручиваясь из хватки незнакомца. Ему во дворце сполна хватает этих ползучих отпечатков по всей ткани своих одежд.       Сделав пару шагов назад, Тэ поправляет плетёную шляпу и с прищуром смотрит через полупрозрачную вуаль — перед ним явно путник не близких земель. Этот парень, возможно, ему ровесник, но одет как-то уж слишком вызывающе, будто бы кисэн, но ещё более развратного типажа. На чужаке неаккуратно болтается обыкновенное кимоно тёмно-красного цвета, перетянутое широким поясом, что украшен хаотичными строчками золотых нитей, на выходе никакой картины не рисующих. На пальцах парня чёртово множество колец с огранкой и без, крупными камнями, дорогостоящими закорючками и ровными линиями, которые заковали длинные пальцы, блестящие на солнце от огромного количества пробы. Тэхён боится представить, какого чина незнакомец, понятия не имеет, что он тут, в зарослях леса, делает и почему его, одинокого, ещё никто не обокрал. Просто по виду того не обзовёшь силачом или бравым воином.       — Что ты делаешь? — недовольно пыхтит Тэхён, опуская формальности. Парень хмурится, будто не того вопроса ждал, и склоняет голову. На ней затянут крохотный хвостик из непослушных завитков, ползущих змейками к острым скулам, к красным, припухлым губам, вытянутым в дивную улыбку.       Ну, правда, Тэхён ещё таких улыбок не встречал. Она странная: вроде бы сладкая, как малина сочная, но с примесью отравленной кислинки, не дающей расслабиться. Создаётся такое ощущение колкое, что не нужно смотреть в глаза тому юноше — сердце кричит «пора бежать». Но Тэхён занемел. Он глядит сквозь вуаль прямиком в чужие зрачки и, не обнаружив вокруг них радужки, громко сглатывает слюну. Нехорошие вещи начинают твориться повсюду: поднимается ветер, тучи обкладывают ясное небо чернотой, а на горизонте сверкает молния. Даже лотосы прячут свои медовые серединки в лепестках и отворачиваются, когда озеро будто бы начинает темнеть, покрываться непроницаемым туманом. Тэхён делает пару шагов назад по скрипящей пристани и оглядывается, ища пути к отступлению.       Чутьё подсказывает, что ничего добротного от этой незапланированной встречи ждать не надо. Незнакомец, если присмотреться, походит на гонца из самого Ада — такого обворожительного, смуглого кожей и зацелованной шеей. По нему сразу можно сказать — ведёт игру вне правил. Ещё и молчит так настораживающе, хоть сейчас падай в воду и прячься в иле, пока грозу не пронесёт мимо. Тэхён всё-таки в меру смельчак и на рожон чуть что не лезет. Он и драться-то толком не умеет, хотя учиться пробовал, да только постоянно ронял меч — значит точно не боец.       — Ты чуть не упал, — вдруг подаёт голос парень, а Тэ сразу же замечает, насколько его тональности прекрасны. Кажется, в этом человеке, будто пазлы, совмещены все совершенства, идеальность вне времени суток. И только сползшее с одного плеча кимоно слегка портит видок. Оно открывает вид на острую ключицу, что вроде бы специально красуется перед миром, манит. Этакая изюминка, дополняющая чарующе-страшный образ. От такого мурашки играют в догонялки на поле спины — Тэхён им сразу проиграл.       — Что?       Парень усмехается, игриво-медленно затягивая поясок. В глазах-пустошах зажигаются крохотные огоньки, и Тэ, не веря, промаргивается, боясь лишний раз вздохнуть. Перед ним не человек. Тени чертей скачут по ободку его пышных ресниц. — Я видел, как ты чуть не упал с моста, вот и решил помочь, — невинно жмёт плечами, вкусно облизываясь, как после сока персика.       Тэхён этот жест нарочито упускает из внимания и, призадумавшись, кивает, мол, да, тут ты прав. Ведь заслышав посторонние звуки, он действительно хотел спрыгнуть вниз и там же спрятаться. Просто не все — а вообще-то только Ким Тэ — знают, что озеро это не глубокое и, чтобы утонуть в нём, необходимо очень хорошо постараться. Но забота абсолютно неизвестной личности принимается корочкой чёртового хлеба, застрявшей в глотке. Доброту не дарят за просто так. Её спустя дни, годы, возможно, мгновения забирают с процентами, обкладывают многозначительными налогами. Кажется, и не замечаешь, а уже кому-то улыбочки льстивые шлёшь, думая про себя: «Ну он же помог мне когда-то — баш на баш». Так до конца жизни может длиться. Тэхён не хочет, ему хватает Короля, а этот незнакомец — странный-странный, изодранно-обнажённый с горящим блудом в темноте глаз — точно уж не весть от счастья. Аура эта его тяжёлая, губительно сказывается на потоке кислорода, вешает петлю на шею и тянет в свои горячие объятия, в которых и лаской обдадут, и смертью на завтрак угостят. Такой себе развёрнутый апокалипсис.       — Спасибо, — мямлит Тэхён, хотя и понимает, что особо не за что. За спиной слышится раскат грома, туман окутывает голени в невидимые кандалы, а парень в золотых украшениях движется навстречу, походя больше на хищника, нежели травоядного. И его походка строга, выдержана временем, она будто бы жарит дерево под собой, оставляя вместо следов угли. Пахнет гарью. Даже воняет. Нестерпимо.       — Спасибо в карман не положишь, — незнакомец смеётся с оттенком наглости и подходит ближе, чуть ли не вплотную, а разделяют их лишь края касы. Он приторно нежно, играючи, хватается за них, норовит плетёный головной убор приподнять, дабы Тэхёна получше рассмотреть и, по возможности, сотворить с ним невесть что. Но тот не так прост, как кажется: шустро кланяется и, обойдя парня, шмыгает в первые попавшиеся на глаза кусты, пускаясь на утёк.       И да, это не побег, а тактичное отступление.       Тэхён радуется, когда понимает, что никакой погони за ним нет, а небо над головой стелется пушистыми облаками тёплого дня. Гроза осталась в пределах подержанной пристани, лить дожди и кидаться молниями тет-а-тет с пугающим странником, у которого не видать цвета глаз, а внешний вид навевает оцепенение и мураши. От него с самого начала хотелось бежать и прятаться под тяжёлыми дверьми, где даже королевская стража не достанет. Тэхён не любит заводить новые знакомства, а с пугающими личностями дважды не любит. Пускай подальше от него блестит своими драгоценностями и так нагловато заигрывает. Не на того напал, чужеземец!       А тот, кстати, пока Тэхён доходит до дворца, так и стоит в одиночестве, на гнилых досках, и корчит рожицу удивительного недовольства, перемешанного с дичайшим интересом. Лотосы же, замечая такие настроения незваного гостя, плачут нектаром, молча умоляя уйти нечистого подальше и никогда больше в это тихое место не возвращаться. Но сама погибель скалится им в ответ — никаких обещаний не раздаёт — и развязано плетётся в лесные дебри, следуя по дорожке крови до своего импровизированного дома.       Более здешние леса не видали спокойствия.

***

      На территории клана Мин чаще преобладало спокойствие, нежели не. Король всеми силами старался поддерживать лучший облик своих владений и народа, осознавая, что они и есть его настоящее лицо. Похвально. Правда, на отшибах территорий всё равно творилась разруха. Люди жили иначе, довольствовались малым, а когда предлагали хоть какие-то блага — вгрызались в них зубами. На таких были падки всякие духи и нечисть, обитающие повсеместно. С Раем у них контры, вечные перепалки: Ангелы пытаются вразумить и обжечь святым сиянием, а черти же за ручку тащат души смертных в Ад, где они теряются в бесконечных лабиринтах. Сатана доволен, каждый день празднует, вслушиваясь в стоны мучеников, как в чистое звучание флейты. Он, будучи известным стратегом, разослал своих сыновей — семёрку смертных грехов — в разные части света, наказывая поселить там хаос и каждый участочек земли к своим лапам прибрать. Вот счастья-то у великих демонов было! Они побросали всех адских любовников, ломящиеся столы ядовитых кушаний, битые зеркала, оставили неуправляемого Цербера на привязи и выползли наружу, привлекая своим совершенным видом несмышлёных людей, выковыривая из их сердцевин душу.       Старший грех — Супербия и самый младший — Луксурия забрали себе в объятия Восток и по прошествии недолгих месяцев успели разжечь несколько страшных войн и загубить неисчисляемые тысячи. Для них всё — потеха, а слёзы Ангелов не помеха. Гордыня в союзе с Похотью творила ужасные вещи, ровняла города и деревни с грунтом, оставляя на их месте горящие черепушки людей. Их крики фантомно оставались на опустевших полях вместо захоронений. Супербия любил рубить с плеча. В прямом смысле. Он быстро адаптировался под смертного и насильно пронзал тому грудину, извлекая всё самое нужное. Луксурия же обожал играть драмы.       Он мог притвориться искусным любовником, обворожить, заставить быть зависимым от его улыбки и томного взгляда, напророчить счастливую совместную жизнь, а после без принуждений, по доброй воле полюбившего демона дурачка, забрать его дух, оставляя грудой пустых костей в уголке лежать. Главным было действовать наверняка и следовать намеченному плану — Сатана ждёт бессчетное количество бывших живых под своё крыло, дабы за всё отомстить, насытиться. Сыновья не в силах отказать — только рады помочь. Они и всяких бесов-чертят разослали по землям, поручили людей развращать, насылать на их здоровые головы беды и порчи, дабы краски меркли и более дышать не хотелось. Вредить было сладко и просто, это воодушевляло, демонстрировало превосходство и всесильность. Луксурия был падок на подобные комплименты, он очаровательным образом взращённый грешок, знающий все стратегии обольщения наизусть. Вроде как. До сегодняшнего дня точно.       У них с Супербией никогда не было заранее установленных координат. Вот если захочется с раннего утра целое поселение стереть с лица земли — так тому и быть, а если полдень покажется ленивым, смурным, то можно лишь парочкой душ на ужин обойтись. Сегодня настроения развозить грязь по чистоте совершенно не было. Супербия, будучи пьяным с вечера, валялся в объятиях пышногрудой красотки в одном из публичных домов и, не показав признаков жизни, отослал Луксурию в одиночку осмотреть городок их нового места жительства.       Здесь всем заведует клан Мин, а оттого уровень преступности носит минимальный характер, все развлечения подпольные и вздрагивающие от каждого хлопка двери — вдруг дворцовые слуги нагрянули порядок навести. Луксурия подобное затишье не любил, а оттого прошёлся по длинным улочкам в своём самом неподобающем виде, затесался в переулок к хамоватым дядечкам и там же забрал всю их духовность, отправляя вариться в котлы Ада. Он хотел дойти до самого дворца, обхитрить всех и вся, охмурить Короля и, подёргав извилинками его мозгов, развязать голод, укрепить законодательно работорговлю, ну и по возможности напасть на близлежащие кланы. Концепция ясна, как день — не впервой, как говорится.       И всё в целом шло по плану: Луксурия даже ментально привязал к себе парочку грешников, обзавёлся собственными крысами на новой территории; а вообще долго шёл ко двору Короля, но сбился, задумавшись о том, что бы такого выпросить у потенциальной марионетки. Любил демон золото всей своей тьмой. Оно единственное на просторах Ада сияло и как бы возносило перед прочей живностью. Вот Луксурия и выбирал себе форму новой побрякушки, пока не наткнулся на лесные заросли, выстроенные стеной.       Он уже думал развернуться, проклясть каждый кустик, что вырос на пути, как вдруг сильнейший аромат мёда его остановил. В таких ситуациях говорят «бес попутал». Но из слов демона это звучало бы комично, оттого он молча последовал по дорожке запаха, пока не наткнулся на небольшое озеро. Оно вдоль и поперёк заросло лотосом, скрывало под ним водный мирок и, вероятно, радовалось, что люди (главные вредители) его покинули. Луксурия был уж рад и здесь нагадить: подселить в мокрую гладь паразитов или развести нетушимые костры по периметру берегов, как вдруг заметил одинокую фигуру на таком же одиноком, старом пирсе. То был молодой паренёк, он сидел в профиль, прятался под вуалью шляпы и перебирал в руках непримечательные камушки, разглядывая озёрную даль.       Луксурия привык относиться к людям по-скотски, брать своё и вальяжной походкой ускользать, но тут призадумался, взял передышку, дозволяя самому себе рассмотреть мальчишку подробно. Он, кстати, был непримечателен. Простецкие одежды, отсутствие богатой поясной ленты и уж тем более украшений; тёмные волосы лишь мельком выглядывали из-под касы и прикрывали однозначно густые брови. Ничего сверх такого. Обыкновенный житель обыкновенного городка, который совсем скоро должен погрязнуть в адском смраде.       Просто висела над этим парнем какая-то своеобразная аура потерянности, не исповедуемой печали и глубокой усталости. Это явно подопечный Уныния — среднего сына Сатаны, — никак не Похоти или той же самой Гордости. Но Луксурия пасовать не привык (вернее, отказывать своим прихотям). Молодого человека хотелось себе в грязные ручонки, заняться препарированием его души и выжимкой слёз, как сока из спелого апельсина. Тот выглядел вкусно в своём безвкусном виде — на таких демоны падки.       Оттого Луксурия решил пополнить ряды «своих смертных» этим замечательным экземпляром, а тот, будто почуял неладное, удумал сигануть с пристани. Да только демоны сверхсильны и реакции у них развиты на ином уровне, поэтому стоило только пареньку коснуться водной глади, как Луксурия, не напрягаясь, сократил расстояние между ними и схватил за руку. Сначала сильно-сильно, небрежно, а потом как испугался — вдруг сломаю! — и расслабил пальцы, позволяя человеку вовсе от них отбиться и отойти чуть дальше. Проклятая вуаль портила обзор, она делала чужие черты лица менее чёткими, потому было не совсем понятно, насколько потенциальная жертва хороша. Зато каков характер! Парень был ничуть ни робок и даже, когда смог рассмотреть в подробностях выдающие демона глаза, не показал испуга, а продолжил недовольно хмуриться. Строптивость в каждой ноте.       И даже когда Луксурия нагнал вокруг тьмы, отравил природу своим присутствием, взыграл очами самой Похоти, за человеком не было замечено колебаний. Он будто бы не чувствовал порыва пресмыкаться, просить пощады или же, наоборот, грубой расправы во имя потрясающих видов демона. Парень словно был настолько чист, что загубить его не представлялось возможным. Это цепануло. Слой адского песка скрипнул на зубах Луксурии, ему захотелось вцепиться человеку в шею и распробовать бриллианты его крови на вкус, через дыру в груди аккуратно вытащить душу и причислить к лику святых. Это же всё нонсенс, а оттого интересней. Что-то вроде: свои розы в саду менее удивительны, чем пионы на клумбе соседа, которые ты сам никогда в жизни не встречал. Хочется-хочется, да только сорвать, выкрасть не получается.       Парень не позволяет себя касаться и сбегает, оставляя Луксурию со своими растрескавшимися в удивлении мыслями. И он бы, конечно, мог без труда догнать, но не стал — сорвав цветок, тот завянет и растеряет ароматы, краски и первозданность. Демон лишь посмеялся над собой, лотосами, испугавшимися гнева греха, и побрёл в публичный дом с такой идиотской улыбкой на лице, будто бы сорвал куш — на деле какое-то любопытное исключение, которое очень хочется узнать поближе. Это новый вид развлечения и оно кажется более забавным каждого прошлого. За необыкновенным человеком хочется наблюдать с расстояния вытянутой руки и кормить улыбками бедствий, которые обязательно обойдут стороной. Потому что у живчика будто иммунитет ко всякой первородной нечисти. Его либо Бог зорко оберегает для собственных нужд, либо сам Сатана прячет, отгородив от сил даже собственных сыновей. Кто знает? Луксурия рвётся быть посвящённым в этот отголосок бреда, хочет стать для смертного своеобразным оберегом. Но только зачем? Ну, просто так, от скуки. Интересно же! Впервые демона смог заинтриговать человек — шанс один на бесконечность.       — Я повстречал удивительного парня, — Луксурия падает на кровать к брату, отчего та скрипит, а Супербия морщится, не успевая привыкнуть к скачку уровня шума в комнате. Он хоть и не спал — попросту не умеет, — но таковым притворялся, надеясь, что похмелье шустро сбежит от него. А вообще довольно нечестно было со стороны Дьявола оставлять побочки после употребления алкоголя при сыновьях. Не по-великому как-то выходит! По-человечески больше. То есть мерзковато.       — Удивительного? — недовольно хрипит Гордыня, пихая брата в ребро локтём, дабы тот перестал так глупо гнуть улыбку, — у него два члена или что?       — Он совсем ничего ко мне не испытывает, — Луксурия намеренно игнорирует колкость, хоть и понимает, что два члена на персону было бы приятным подарком. — Этот чудик смотрел на меня обыкновенным взглядом, а на улыбку ответил непоколебимостью. Клянусь, на его лице и мускул не дрогнул! — подскакивает с кровати, укладывая ладони на порозовевшие от духоты в помещении щёки. Ведёт себя как ребёнок и радуется тому, что по идее просто обязано вызывать злость, минимум — короб смятений.       — Разве это не странно?       — А я о чём! — Луксурия скидывает с абсолютно нагого тела кимоно, блещет перед братом бронзовой кожей, не имея и толики смущения в принципе (с самого рождения таков), ищет в чужом шкафу у стеночки что-нибудь новенькое из одежд. Там всё женское, но демон не чурается: кутается в лёгкий, не слишком уж длинный для его роста халат, и красуется перед зеркалом, обольстительно закусывая губу, когда взгляд Супербии жжётся на покатой спине.       — Не думал, что теряешь хватку? — старший грех нехотя поднимается с кровати и медленно подходит к Луксурии, поправляет задравшийся воротник и туго затягивает узел на поясе халата, не сводя глаз с Похоти, в миг принявшей напряжённый вид. Сейчас укусит.       — Чушь несёшь.       Супербия играет бровями, жмёт плечами, мол, совсем не знаю, что ещё тебе, глупенькому сорванцу, сказать. Будучи старшим, он всегда имел некий стержень ясности, мудрости, если хотите. В некоторых ситуациях даже развязанным демонам необходим трезвый ум и холодность. Гордыня неплохо воплощала эти качества в себе, пока Блуд устраивал оргии в самые неподходящие моменты, успевая отправить на тот свет немыслимое количество людей. Ругать его не было сил, объяснять риторику тем паче.       Сейчас, вероятно, Луксурия вновь не захочет углубляться в причины такого — действительно невозможного — поведения человека и уж тем более убивать. На донышке его тьмы впервые за долгие годы взыграла неуёмность. Теперь своего не отпустит. Вон каким взглядом блещет — словно две пустые дыры смотрят на Супербию, а из них ползут ядовитые змеи, шипя на своём языке трактаты неприкосновенности новой собственности. Старший не собирается вести заумные беседы, предупреждать и уж тем более отваживать — бессмысленно. Да и не его это гордое дело. Пускай Луксурия играет с «удивительным человеком» сколько влезет, по итогу ведь всё равно страдания лишь смертному достанутся.       — Тогда не хочешь немного позабавиться? — усмехается Супербия и, развернувшись, направляется к выходу. Никакого напряжения или тени сомнений. У них даже пожитков нет, а, следовательно, нечего брать-терять. — В доме четырнадцать девушек и шестеро парней. Делим поровну? — тормозит у дверей, не оборачивается. Его со спины ударять не кому.       — Как и всегда, — слова сопровождаются улыбкой, — огонь беру на себя.       Это их любимая разминка — некий сигнал всему населению, что далее твориться будут исключительно страшные вещи. Молитвы не спасут, а Короли падут первыми. Пощада не увидит хороших снов — одни могилки и перекошенные в страхе лица. Все по велению Сатаны! Убивайте и будьте убитыми!       Да прольётся кровь невиновных.

***

      Во дворце Тэхён не занимает особого места. Он вполне себе обычный писарь, редко переводчик книг с китайского на корейский и просто вещица для баловства Короля. А у того, вообще-то, и жена, и даже дети имеются. С первой у Тэ отношения с самого начала не заладились. Госпожа Мин была в меру сдержана и категорично умна, она не мешала мужу властвовать, но и не забывала в нужную минуту его рвение попридержать. Её сила духа и мудрость многих вдохновляла, а Тэхёна искренне восхищала, оттого он просто не мог обижаться на женские фырканья в свою сторону.       Навряд ли то была ревность — обыкновенное понимание ненужности мальчишки в стенах дворца. И это, конечно, правда: писарей и без того хватало — причём те были более начитанными и выдержанными временем, а оттого опытными, в отличие от парня двадцати трёх лет, что жить лишь начинал. Королева не выносила простачка чужой фамилии в родных стенах, всячески избегала с ним встреч, а если те и происходили, то вела себя отстранённо и неприветливо. Тэхён же не пытался понравиться. Всем всё равно не угодишь. Достаточно любиться самому себе.       Что до детей Короля, а точнее единственного сына, то он был своенравным, по слухам непокорным и вспыльчивым. Мин Юнги старше Тэхёна на четыре года, он настоящий войн, в руках которого железо плавится, а головы одним взмахом рубятся. Искусства свирепых боёв и безразличия к своим живым мишеням он достиг достаточно быстро. Ещё с самого детства ему внушали о преемственности, значимости своего имени; что после смерти отца Юнги займёт трон и поведёт за собой тысячи людей, сожмёт в ладонях их жилку жизни, беря на себя всю ответственность. Это его нехило закалило. Пришлось с ранних лет становиться взрослым, драть коленки на уроках борьбы и случайно резаться об острие меча в импровизированных поединках. Никаких тебе игрушек и подростковых издёвок над няньками — абсолютная серьёзность и готовность заступиться за весть род.       К Тэхёну он относился ну очень хорошо. Юнги обрёл в этом тихом мальчике, что заселился в соседние покои — друга и приятного собеседника, который насоветует книг и лучше любого учителя объяснит письменность. Его выдержки хватало на долгие часы ожидания, когда сын дорогого Короля наконец-то вникнет в предложенную тематику урока. Юнги просто слишком поздно приступил к учёбе, думая, что во́йны — первостепенно. Отец его в этом не попрекал, а, наоборот, поддерживал, видимо, пытаясь вырастить машину для убийств, нежели достойного улыбок жителей правителя. Мать ещё хоть как-то пыталась повлиять на неуступчивого парнишку, вела разговоры о важности наук, их возможном использовании на поле битвы. Но Юнги всё упускал из виду, затыкал уши и бежал чистить ножны, пока Тэхён со своими заумными книжками не открыл ему глаза. Пришлось начинать с нуля: идти от простейшего к сложному и долгими вечерами пытаться донести смысл элементарных правил этикета. Не то чтобы для Тэхёна это было в тягость, он, наоборот, любил общество Юнги. Тот стеной оберегал его от неоднозначных выпадов отца и прикрывал, когда ласковый обожатель лотосов сбегал к ним же на свидание.       Сегодня прикрывать было не перед кем — Король вне стен дома, а его жена весь день сплетничает со свитой, — но Юнги всё так же ждёт Тэхёна у ворот, прислонившись к прохладным аркам. Помпезность дворца давит издалека, а окружившие его горы вызывают некую тревогу. Во всей планировке можно увидеть явное следование конфуцианским традициям: разноуровневые крыши, огромный мощёный двор с установленными по периметру камнями и выгравированными на них надписями чинов придворных, а, если пройтись чуть дальше, то можно увидеть крохотные пруды с арочными мостиками и ещё чёртову кучу построек, каждая из которых носит своё предназначение, греет своих обитателей, тем самым образовывая дворцовый комплекс.       Тэхён живёт в левой части королевского имения, подле небольшого садика с тростниковыми бороздами и поющими по утрам птицами. Юнги у него в самых тихих и приятных соседях. Он часто, по-дружески, зовёт пригубить соджу и поразмышлять о высоком, вытеснить из контекста важную часть, разобрать её до скелета. А казалось бы, суровый наследник, неоднократно рубивший пальцы острым на язык воинам и прислуге. Ага, как же!       — Ты быстро, — Юнги приветливо улыбается, блестит на солнце богатыми одеждами: чёрным ханбоком, на котором золотыми нитями пышет жаром свирепый дракон, приютившийся крупной нашивкой у плеча. Длинные светлые волосы наследника затянуты в тугой хвост и развеваются на летнем ветру, вторя непослушной вуали касы Тэхёна, что он снимает, зачёсывая растрепавшуюся чёлку назад.       — Так вышло, — пожимает плечами, не желая рассказывать Юнги о неприятной встрече с чужаком. Да и о чём тут вообще говорить? Всякие личности попадаются и даже чудаки редкостные. Тот парень из их среды, а ещё слегка пугающий или даже настораживающий. Расскажи о нём Тэхён, Юнги бы приказал страже отыскать тревожного гостя и привести его ко двору. Тогда вероятность обнаружения тихого озерца в лесу возрастает, а, следовательно, место уединения Тэхёна таковым быть перестаёт автоматически. Уж лучше забыть о пугающем юноше, чьи глаза были покрыты мёртвым непроницаемым туманом, а руки закованы в золото. Возможно, то была их первая и последняя встреча. Нечего наводить смуту.       — Тебе от Величества послание, — Юнги закидывает руку на плечо Тэхёна, и, прижав к себе, ведёт по отполированным дворцовым плиточкам, — отец прислал повозку и попросил тебя прибыть на затянувшееся собрание. Сказал, писари не справляются со своей работой, нужна помощь.       Тэхён знает — это очередная ложь. У Короля отличный экипаж придворных слуг: идеализированный от генерала армии до скользких чиновников. Тэхён не вписывается. Он среди матёрых советчиков ощущает себя неуютно, постоянно сбегает в дальний угол и уже оттуда склоняется пред тяжёлой рукой Короля. Тот же совершенно не замечает скребущихся чувств парнишки, таскает его за собой и посмеивается, когда он не смеет поднять головы — думает, показывает своё глубокое уважение. На деле банальную удрученность происходящим. И вот опять Тэхёну нужно лицезреть собственных ненавистников, создающих зону тотального дискомфорта, готовых при первом взгляде на молодого писаря гнать его взашей. А отказать в поездке никак нельзя. Сам Король при-ка-зы-ва-ет!       Остаётся лишь печально моргать Юнги на прощание и, переодевшись в выездные наряды из шёлка, устраиваться на лавочке неудобной повозки с не менее неудобными стражниками. Тем до Тэхёна нет никакого дела — никаких диалогов и остановок, когда тело затекает от долгого пребывания на жёстком сидении. Печально это всё, конечно. Но делать нечего. Юнги обещает прочитать новую книгу и запастись соджу, улыбается и гладит Тэ по пушистым волосам, откровенно жалеет, но, увы, совсем ничего не может изменить. В его стене защиты всегда были выпавшие кирпичики, которые сколько не выкладывай на положенные места, а всё равно от одного взгляда Короля повываливаются.       Когда Юнги провожает бледнющего Тэхёна и желает тому поскорее возвращаться, то с грустью понимает, что всемогущих в этом мире не бывает. Всегда найдётся тот, кто уложит тебя на лопатки и напихает в рот червивой земли. В его случае — это отец, неповиновение которому грозит глубоким (смертельным) порезом на шее. Остаётся лишь молиться Богу за Тэхёна и псом ждать у ворот. Чуда.       А чудо, тем временем, насилует женщин и поджигает линии старых построек на окраине провинции, захватывая вереницами адского огня публичный дом, что обнимает людей пугающими криками боли.

***

      — Нужно двигаться дальше, — Супербия облизывает пепел с губ, — ближе ко дворцу.       В воздухе пахнет жареным человеческим мясом. Сладковато. Кожа на обгоревших, словно тянучка, противно липнет к одеждам демонов, вышагивающих по костям, пачкает, отчего черти тихонечко посмеиваются в сторонке, довольно переглядываются. У них хороший улов — удача. Старший и младший сыновья Сатаны всегда стараются изрядно, задаривают Ад душами, получая от процесса непередаваемое удовольствие. Ангелы с облаков молятся за каждого мертвеца, оплакивают, красноватыми глазами поглядывая вслед двум смеющимся вестникам смерти.       У Луксурии на лице кровавые отпечатки ладоней, а в ушах перезвон криков, но он смеет шутить, дерзит Супербии и беззаботно поправляет взбившиеся волосы — чёрные, как дорожный битум. Он не знает печали или же скорби, зато умело топит города, заваливается в кабаки и приваживает людей к своей плавной руке, своей промозглой койке, в которой не будет взаимности, но распростёрто встретит грехопадение. Такой своеобразный аттракцион, горячо обожаемый населением поверхности мира — населением, неспособным противостоять собственным прихотям и желаниям.       Сложновато во всех отрицаниях винить адских жителей, они лишь подталкивают в темноту, но именно люди ей безвозмездно отдаются, не умея удерживать тайное при себе. Мягкотелые, Богом взращённые и его солнцем оберегаемые — плоды райского дерева, сладкого-сладкого, ствол которого, в конце концов, обвивает ядовитая змея, шипящая на своём подземном языке. И она душит до победного, до последнего опавшего фрукта и листа. Сопротивления чаще бесполезны. Всё-таки диссонанс сил на серьёзном уровне. Это, кстати, и приводит в бешеный восторг.       Супербия, будучи ликом неконтролируемой гордыни, всегда находится в эйфорическом припадке после таких вот неравных баталий. Он не рассуждает о морали, не задумывается о философских мотивах, а уверяет себя, что человек рождён для смерти. Вообще-то логично. Жизнь пестует смерть — они неразлучны, как два уродца сиамских близнеца. Но, когда людей буквально сотнями запихивают в ящики смерти, пускают их плыть длинными рядами по загробной реке Стикс — из-за чего возникают жуткие пробки! — это не походит на закономерный процесс.       Демоны играют в помощников, которых о помощи не просили. Они когда-то навыдумывали идиом, послушали грандиозные речи Сатаны, приправленные мягкой улыбкой Лилит, и возомнили себя творцами новой вехи. Супербию в данном не переубедишь. Гордыня играет по своим правилам — качественно сочинённым, — оттого не находит в убийствах и воровстве душ ничего плохого. Это сравнимо с видением ребёнка, что вырос в неблагополучной семье: для него становятся нормой многие действия девиантного характера, которые на постоянной основе совершали отец и мать. По природе такими мерзкими грехи вышли и относят данное к жирным плюсам.       Пока Супербия ведёт за собой тьму и громко смеётся, цитируя вслух горькие молитвы людей в предсмертную минуту, Луксурия ему аплодирует — он зритель импровизированной пьесы, — а мысленно уже заваривает план побега. Для него доставляет дикую скуку поиск нового места обитания. Всё равно то будет очередной публичный дом (который обязательно загорится в одну из тихих ночей) или же таверна с этажом, выделенным под спальные места. Демоны особо не шикуют: они внедряются, следят, охватывают огромные массивы людей, прежде чем добраться до главенствующих верхушек, способных многое натворить. Под чётким руководством грехов, конечно. Но это всё потом — когда играть с обыкновенными жителями станет в край тоскливо.       Луксурии вот уже невесело. Он всегда выступает «за» ранний налёт на королевскую обитель, а Супербия маячит стоп-краном, прося сидеть на стуле ровно, не ёрзать и, по возможности, оставлять всех самых важных на десерт. Получается сносно. Похоти стоит какого-нибудь прохожего в переулке подцепить, накрыть широким рукавом кимоно — излюбленным видом одежд — и вот уже терпения вагон. Насытился. Только теперь, кажется, и обитатели переулков не подойдут. Критерии резко возросли до небес — до полупрозрачной вуали плетёной касы, прячущей необыкновенность.       К ней Луксурия и норовит сбежать, хоть и осознаёт парочкой своих извилин, что его вообще не ждут. Ну, он особого впечатления всё-таки не произвёл, ещё и грозовых облаков за каким-то чёртом нагнал, потому даже не надеется хотя бы разок встретить того паренька (врёт — надеется до прокручиваний в животе). Просто так, чисто из интереса и ничего большего. Вдруг греху вовсе показалось и не было никого такого нео, способного противостоять своим тайным желаниям? Надо бы проверить!       Подобным образом Луксурия и объясняет брату причину тотально необходимого похода в лес, к озеру, пропахшему мёдом. Супербия лишь сводит брови к переносице — всё понимает на ином уровне, а оттого негодует, злится, заволакивая чернотой небо, — но не имея силы над Луксурией, шлёт того на все четыре стороны, обещаясь вовсе не ждать. Обиделся. А Похоть лишь смеётся ему в след, прекрасно понимая, что Гордость при случае (и без него) из-под земли достанет. Их тёмная связь нерушима.       У воды по обыкновению ветрено. Подол женских атласных одежд, кои Луксурия не намеревается снимать в принципе, развевается над пристанью, создаёт тень, от которой цветы лотоса тянутся в сторону, без восторга встречая нежданного гостя. Они всё-таки попривыкли к Тэхёну, что бережно касался лепестков, наблюдал за крохотными жабками издалека и булькал пятками у самой кромки, пугая мальков. Демон здесь лишний. С ним природа замирает в страхе, склоняет кроны деревьев, пытаясь откреститься от напасти, и заметно бледнеет, теряет всякие краски. Никто подобные страсти в человеческом обличии не любит — их нарочито избегают, предпочитая божью благодать.       Оно и ясно — все любят жизнь и до забавного боятся умирать.       Луксурия игриво, по-детски, шлёпает ладонью по поверхности озера, буравит страшное отражение и скалится волку, любопытно поглядывающему из кустов. Здесь всё и все против него. А ведь демон пришёл не с дурными известиями, не с войной! Он всего лишь слоняется по пристани битые сутки — вторые, третьи и дальше, — сторожит ночь, печально понимая, что звёзд не бывает на восточном небе. От этого накатывает тоска. Хотя Луксурия очень вряд ли романтик или тот же самый добрый путник со сложенной картой в кармане — он, скорее, флюс, из сорных плевел составлен, а не из зёрен, ухмыляется, сквернословит охотнее, чем молится. Оттого иллюзорнее. Сложен нетипично: громогласен в своих манерах лисьих, немножко нездешний; взор у него чёрно-сапфировый, за- и привораживающий; а речь высокопарна, с внезапными паузами-загадками, когда остаётся лишь додумывать эпилоги предложений. Луксурия сразу ничейный и всехний — одни зубами лязгают, другие на шее висят, не сдерживая рыданий.       А он всё живое игнорирует, и проводит целую неделю у озера в ожидании. Это кажется таким диким, таким странным для великого греха, что всё живое дышит через раз, а дождь вовсе обходит лес и горы стороной, боясь потревожить удивительное событие. Луксурия и без того побледнел — выдержал голод, целибат, если хотите, и теперь обессиленно прячется под тенью высоких деревьев, позволяя ужику завиться браслетом на щиколотке. Паренька в касе нет долгий срок. Может, случилось что или дорогу к воде июльским снегом занесло? Ну, в нашем мире всякое бывает, сами знаете. Чудеса и трагедии. И Луксурия уже не может понять, какой именно полюс его ждёт.       Чудесный или всё-таки трагичный?       Демона к человеку нездоро́во тянет, как к бедняка к золоту, сорняк к солнцу. Пускай Супербия учил довольствоваться данным — то есть полной властью и контролем над людьми, без права на близкие связи доброкачественного характера, — а Луксурия опять прыгает выше головы, ждёт того, кто вовсе может не появиться. Теперь он будто Вечный Жид, бесцельно ковыряется в песке палкой, рисует поганые символы Ада (что-то из категории лаконичной надписи «хуй», которая украсит заборы через десяток столетий) и оборачивается на каждый хруст.       На седьмые сутки поворот шеи оправдывается поимкой развевающейся на ветру вуали касы. Тот самый парень медленным шагом идёт к озеру — присутствия демона наивно не замечает — и плюхается на гнилую пристань, характерно вздыхая. Судорожно. Луксурия эти вздохи выучил наизусть. Люди вообще очень любят плакать, они буквально всю жизнь проводят в слезах на слипшихся солью ресницах. Чуть что — сразу забиваются в уголок и рыдают. Похоть не выносит этой мокроты, ей всегда кажется, что из-за неё края кимоно обрастают плесенью, а меж драгоценных камней пояса заводятся мерзкие слизни. Вот и сейчас, Луксурия с неким скепсисом посматривает на чужую вздрагивающую спину и выползает из древесной тени, походочкой ленивого кота настигая свою цель. Дождался. Теперь или закусает до смерти, или же безобидно махнёт пушистым хвостом перед переносицей.       Луксурия тихо садится рядышком с человеком, спрятавшим карий глаз под веками, закидывает ногу на ногу и внимательно всматривается в контуры молодого лица, исчерченного дорожками слёз до красноты. А парень словно ощущает горячее дыхание у своего плеча, резко открывает глаза и вздрагивает, отшатываясь назад. Неожиданная встреча в самый неподходящий момент. Луксурия тянет шею, без спроса разглядывает, но рук более не тянет — осторожничает. А Тэхён лишь дышит напряжённо и хлюпает, сдерживая порыв откашлять затёкшие в глотку слёзы.       — Ты один из тех, кто плачет носом? — спрашивает демон и щурится в ожидании ответа. Завитки его волос забавно сползают на лоб, создают множество играющих между собой теней, а это подобие (недо) кимоно так привычно сползает с плеча, которое сразу же принимаются жарить солнечные лучи.       Тэхён лишь самую малость позволяет себе за этим понаблюдать, а после, напрочь запутавшись в вуали, трёт нос, отставляя отпечатки солёных вод на рукавах ханбока. Он ведь даже во дворец толком не успел зайти, что уж о смене одежды говорить. Вот как был после затянувшейся поездки Короля — красиво одетым-морально раздетым, — так и прибежал к озеру плакаться. Даже к Юнги в дверь не постучал, не хотел притворяться улыбчивым, когда просто по-человечески хотелось выть.       Тэхён откровенно устал не спать часами, но этими же часами говорить, устал находиться в напряжении под оком Короля и успевать стилизовать надиктованные письмена. Ему не нравятся дорогие убранства и обставленные комнаты, чужды вина в подарок и долгие диалоги о ерунде с ерундовыми собеседниками. Конечно, Тэхёну и незнакомцы не очень к душе, что так резко режут личное пространство и любят попугать тёмными глазками, но он быстро адаптируется, даже возвращается в прежнее, понурое положение, наблюдая за тем, как рыба прыгает у кромки воды.       Луксурия ребёнком устанавливает пунктирные линии чужого внимания и пугает чешуйчатую живность одним наклоном головы. Он обозначает границы своего интереса очень резко и без выделения исключений. Даже обыкновенные рыбёшки сейчас кажутся врагами — отчасти соперниками, — которым надо бы указать положенное место. И не стоит воспринимать данное как ревность. То стандартная приватизация, жадность, желание в великом одиночестве наблюдать за чудесным (без преувеличений) человеком.       — И почему ты плакал? — задаёт вопрос уже изрядно успокоившемуся, но продолжившему смотреть вдаль глазами самой печали парню. Оказывается, они у той карие.       — Ну, секрет, — жмёт плечами, говорит без спеси или испуга, а спокойно. Видимо, свыкся с непрошенным обществом. А ещё наконец-то снимает с головы касу и ерошит волосы, вручая те во временное пользование ветру. Вуаль волнами расползается по пристани, спускается к лотосам, перенимая медовый аромат, а Луксурия на парня засматривается безбожником.       Он не знает ни имени этого человека, ни его принадлежности к общественному строю, ни даже банальной вкусовщины, а чувствует, как прикипает хлоркой к чужой живой плоти, напрашивается впитаться ядом в поры. В парнишке мужчина ещё не обретён, а красота пышет цветом; он по-своему необыкновенен, зыбок, спекулятивен, его, в принципе, можно носить распятым у себя на груди в виде оберега от всего самого плохого и страшного. Луксурия уверен, что таких люди привыкли бессмертить и увековечивать.       Эпитетов для разговора с ним придумать не получается, оттого демон закусывает губу и молчит, дёргает шёлковый поясок — Тэхёну думается, что подобное незнакомцу очень даже к лицу, — и мысленно бьётся башкой о ствол ближайшего дерева, пытаясь резко и волшебно вразумиться. Демонов по природе своей не любят, а они людей ненавидят в порядке очереди, поэтому между этими двумя образуется ров бессмысленности. Луксурия совершенно не умеет строить мостов.       Тэхён же его об этом и не просит. Он спокойненько сидит на месте, крутит нитку на пальце и думает, что очень удачно повстречал этого путника сегодня. Если честно, Тэ задумывал утопиться. Взять на себя грех, наложить руки и прилечь лицом ко дну, глотнуть ила и более не откашлять. Заселить себе в лёгкие рыбок, ракушек всяких и раков, стать аквариумом и разводить редкие виды водорослей. Кормить те собственными костями и сетками капилляров. Настолько устал, понимаете? И он бы данное сотворил, смелости-воли хватило бы! Но вот — молчаливый собеседник, и перед ним топиться как-то стыдновато. Вдруг с первого раза не получится и придётся всплыть? Рефлексы и всё такое. Вот смеху-то было бы. Так что если уж и помирать, то в одиночку — как и рождаться, собственно. Хотя Тэхён ещё пораскинет насчёт смерти. Уже вроде как не особо хочется.       Юношеский максимализм и накатившая снежным комом тоска взяла своё, забрала жажду к миру. Но этот несуразный незнакомец всё испортил — задал два вопроса, а уже вроде как разбудил от страшного сна, где Тэхён отмокает в озере. Слоится. Не стоило о таком даже задумываться. Во дворце всё ещё ждёт Юнги и героически стащенный им соджу, ждут недочитанные книги и точки в конце непроверенных абзацев письма. Там кровать впопыхах заправленная и семена лотоса, что экспериментально посажены в уголке дальнего пруда. Надо бы проверить. Если их не успели выдернуть, подобно сорняку, то стебельки уже наверняка набрались зелени. Тэхён мечтательно улыбается своим мыслям — сам себе приятный садовод. А Луксурия с любопытством на него глазеет, то приближаясь, то, наоборот, чуть отодвигаясь — меняет обзоры наблюдения, словно несмышлёный котёнок, только-только увидевший кривоватый мир своими тёмными радужками, тычется мокрым носом в неопознанное.       — Мне пора, — вдруг изрекает Тэхён и поднимается, отряхивая несуществующую пыль. Его уже наверняка обыскались, потому не стоит доводить дело до плохих концовок.       Луксурия подскакивает вслед за ним и по-рыбьи шевелит губами, намереваясь что-то сказать, да только молчит. Опять же по-рыбьи. Тэхёну это кажется смешным и он, не стесняясь, хихикает с чужого выражения лица, пребывающего в оттенках замешательства. Странный этот путник, конечно, странный. Оттого, наверное, более забавный. Тэхён в скучных дворцовых комплексах таких не встречал, вот и не отталкивает, ощущая горячо необходимое пространство комфорта, момент настоящего расслабления. Здесь у озера, ставшего в момент не одиноким, его не просят держать спину или перо, позволяют оставлять вопросы без ответов и молчаливо бултыхать ногами в воде. Опять же без чувства тотального уединения — банальной ненужности. Одно это заслуживает благодарностей.       Тэхён подхватывает касу с пристани и прижимает к груди, улыбаясь простецки. Ему нужно бежать. А Луксурия складывает руки в важную позу и щурится — чего только высматривает?       — Ты же придёшь сюда ещё? — демон тянет губы трубочкой, не любит, когда медлят с ответами. Особенно такими важными.       — А ты? — Тэхён наступает на пятки и вновь примеряет плетёную шляпу, прячет лик за полупрозрачностью.       А вообще глупые вопросы. Потому что: «да, конечно, да».

Часть двадцать пятая: Знакомство, что уничтожит целый мир.