CHAPTER IV: Timeless
25 февраля 2022 г., 14:00
И ведь действительно приходят. Оба. Будто ведомые какой-то нелепой, но тем более могущественной силой. Луксурия после нескольких дней затяжных оргий и пьянства слегка в расфокусе — подустал, или скорее пресытился неинтересными, абсолютно схожими людьми, — но завидев Тэхёна, листающего книжку на пристани, приободряется и стремительно забывает про нудное выступление старшего брата о нецелесообразности этих встреч, подкреплённых скептическими фактами. Что-то типа: «ну мне захотелось так» — вообще не очень убедительно звучит.
Потому не удивительно, что Супербия слегка в агрессии. Он и без того пытался Луксурию занять делами в последние дни: то на поиски диковинных таверн посылал, то просил самостоятельно договориться с непослушными чертятами по поводу забо́ра новой партии душ (иначе скоро просрочатся), то вовсе тащил в бедные переулки и скотски подговаривал к страшным издёвкам над ничего не подозревающим населением. Первое время было весело, а потом пыл угас, всё приелось, да и паренёк с вуалью вспоминался настойчивее, оттого было решено улизнуть. Правда, с радаров Гордыни не так-то просто исчезнуть. Она своими глазками-лупами сечёт каждую живность и смертность, а в особенности наблюдает за братцем, что вроде как умом тронулся с недавних пор. Потому как только Луксурия удумал нырнуть в лесные кусты, на прощание махнув рукавами новенького кимоно, Супербия хватанул его за шкирку и виноватым щенком перед собой усадил.
Совсем недолго он бренчал о заурядности людей, их истинной глупости, безалаберности, расписывал примеры привязанности к греху как к лицу своих сокрытых желаний и толсто намекал, что тот приозёрный человечишка в точности такой же. Луксурия всё кивал болванчиком, а стоило братцу на секунду отвернуться, как провалился в заросли и, не оборачиваясь на возмущённые крики, побрёл по еле видимой дорожке.
И вот они сидят на пристани. Солнце неприятно скользит лучами по атласу кимоно и греет плетёную шляпку, вновь лежащую где-то в стороне. Луксурия, будучи тем ещё пофигистом, пускает всё на самотёк, являет миру неопытного подростка и на вопрос: «а сколько тебе лет?» отвечает лживое: «двадцать». Парнишка смеётся и говорит, что ему двадцать три, мол, старше получается. Демон соглашается и искренне улыбается, не желая разглашать своих настоящих цифр. Просто ничего портить не хочется. Пускай уж его корни остаются под землёй — в прямом смысле, да? — и не рвутся правдой наружу.
— Я ведь даже не знаю, как тебя зовут! — вдруг возмущается приозёрный и недовольно хлопает ладонью по книжке. Луксурия морщит нос и загадочно склоняет голову набок, пытается стрельнуть сладким обманом из-под тёмных зрачков, да только его магия похоти на этом живчике, увы (поразительно), бессильна.
— Ну а какое тебе самому больше нравится? Назови любое, — запрос откровенно странный, но никакой заминки или растерянности — пауз — не возникает.
Тэхёна не удивить — то, что он болтается у любимого озера с первым встречным, уже нонсенс, — да и, возможно, незнакомец царских кровей, вот и не хочет разглашать причастностей к какому-либо клану. Поэтому он недолго задумывается, взглядом цепляет название книги — «центризм конфуцианства», — и, будучи неплохим сочинителем, выдаёт готовое, идеально подходящее имя для парня, что одним своим внешним видом притягивает.
— Чонгук, — и улыбается, довольный собой.
— Значит Чонгук, — кивает… ну, Чонгук? Он, если честно, не в совершенстве владеет корейским. В Аду все на латыни говорят да комбинируют ту с языками разнообразных рас нечисти, а здесь, на поверхности, демон лишь разговорным овладел, глубоко не нырял, писать вовсе лишь самую ерунду умеет. Но в этом не признается. Как-то стыдно о таком перед писарем говорить. — Тогда тебя?
— Тэхён, — а вот Тэхён очень даже хорошо понимает смысл придуманного. Имя можно смело трактовать как «фигура в центре» — тут и центризм, и притяжение. Чонгук ведь и впрямь отличается от обыкновенных людей, этим увлекает и, конечно же, выделяется на всеобщем блёклом фоне. У него брови-тучи, но совсем не хмурые, голос звонкий, игривый настрой и тяга к длинным разговорам ни о чём и сразу обо всём. Создаётся такое впечатление, что до этих дней он вовсе на мир не глядел, а оттого удивляется рассказам о цветении лотосов, рецепту ароматного чая из их лепестков и фыркает на стрекозу, пролетевшую мимо носа, бубня в её сторону проклятия.
Так и встречаются они изредка, украдкой. Тэхёну не так уж просто сбежать из дворца. Король явно начал подозревать что-то неладное, грузит работой больше привычного, ещё и в библиотеку наведываться чаще стал. Бывало, придёт, отпустит свиту, а сам в уголке — якобы скромненько — с книжкой усядется, даже странички иногда листает (ради приличия). Тэхён старается не замечать его стрельбы глазами, занимается свой работой, переводит всякие записи и делает пометки на полях, а на попытки Короля завести беседу совсем не отзывается энтузиазмом. Сухие ответы летят, словно пощёчины, вечно опущенная к листам с чернилами голова даже не смеет приподняться, потому мужчина сдаётся и уже спустя полчаса напряжения удаляется, приглашая Тэхёна присоединиться к ужину. Тот всегда вежливо соглашается, ведь на «нет» здешние стены в принципе не рассчитаны. Ещё развалятся, гляди.
И благо всегда Юнги рядом. Он огнеупорный, как гранит; он, на самом деле, с отцом практически не говорит, лишь кашляет, когда тот переходит на личности и при жене начинает проявлять отвратительное внимание к Тэхёну. Весь дворец о подобном поведении Короля шепчется, в коридоре какой-нибудь простецкий страж «случайно» толкает писаря в плечо и со смешком, не спешит извиняться. А тот и не просит вовсе. Он безразлично хлопает ресницами и незаметно сбегает, царапает руки о ветки гористых зарослей, но всё-таки выходит к озеру, которое напрочь перестало пахнуть одиночеством.
Чонгук всегда удобненько ждёт на пристани. Будто бы вовсе отсюда не уходит. А Тэхён приходит в ладонях без большого улова, с каким-нибудь круглым словом, и спешит рассказать, как совсем недавно увидел крохотного жеребёнка, абсолютного чёрного, как хорошо прожаренный уголь. Демон слушает как в последний раз, и на человеческое печальное: «хотел бы я тебе показать», всегда отвечает: «ещё будет возможность». Хотя прекрасно понимает, что не. Он здесь ради падения дворца и его богатого двора, установления своего флага на склоне главной крыши и выкопанного источника смертоносной серы, обязанной каждого кислородопотребляющего придушить. Таково предназначение и просьба Сатаны.
Он ими, кстати, вообще не разбрасывается. То первая за сотни лет, потому Луксурия хочет по-настоящему стараться. И он действительно уничтожит всё живое. Просто Тэхёна не уведомит. Этот мир всё-таки его дом родной — кажется, совсем безрадостный, раз мальчишка так всегда осанку горбит, — его хлипкий потолок и червивые стены. Но Луксурия думает, что, наверное, обойдёт Тэхёна своей губительной стороной, по возможности спасёт. Прикипел уже к нему, продался за лёгкий смешок и звёздочку-родинку на кончике носа. Оказывается, великому демону лишь подобные сокровища ценны.
Тэхёну с Чонгуком тоже хорошо. Он не чувствует давлений, липкости или ненавистной эпицентральности, когда на тебе не просто всё внимание окружающих акцентируется, а когда оно убивает ножами зависти и диковинной ненависти с ничего. Правда, иногда Тэхёну удаётся ощутить мурашек-тараканов, ползущих по спине. Такое происходит при наплывах тактильности Чонгука, которой он, кстати, тотально наделён. То он голову уместит на чужое плечо, вжимаясь плотно-плотно, то невзначай проведёт по волосам Тэхёна — якобы солнечный луч смахнув, то за руку схватит и сильно сожмёт, просидит так пять, десять минут, а потом аккуратно отпустит, рассматривая свою ладонь на наличие чего-то сверхуникального.
Такие странности нисколько не напрягают. Тэхёну даже начинает нравиться, когда Чонгук пристально смотрит на его губы в момент речи, а по своим водит пальцем, облизывается, кивает. В глазах непорочность! Каков обманщик. А Тэ всё равно смотрит и прекрасно знает — это его прикончит, это его, скорее всего, добьёт. За какие-то пару недель знакомства он успел к Чонгуку привыкнуть и изучить его чудны́е привычки. Пока с натяжкой эти отношения можно назвать дружбой, ведь о парне в вульгарных кимоно Тэхён знает лишь самую малость, но что их тянет друг к другу — неопровержимый факт. Без общества Чонгука долго не получатся, где угодно и с кем угодно, да всплывает его привычка в самую глубь смотреть, не моргая. Первое время это даже слегка пугало. А вкупе со странной аномалией парня в виде отсутствия раскраса радужки — об этом Тэ никогда не заговаривал, боясь обидеть — было ещё более неуютно. Правда, позже то перестало заботить. Ну, всякие бывают люди.
До Чонгука у Тэхёна был вечный дефицит тепла. Как родители оставили, так и приходилось замерзать в огромном дворце, где у каждого, кто указывает писарю на своё место (не под солнцем), пальцы вечно в слюне и сале. От такого покрываешься мхом, сорняками прорастаешь насквозь, и уже никакой не лотос, а обыкновенный кактус в пустынях низведенных стран. Но лишь стоит Чонгуку Тэхёна приобнять, защекотать кудрями щёку, как сердце пошло-поехало-поплыло. И чёрт с ним, с мироустройством, конфуцианством и новой китайской рукописью в библиотеке — всё это бессилие и гнильё, — лучше бы Чонгук больше рассказывал о себе.
И вот сидят они у самого озера в обнимку — и не кажется это странным, — ладони в песке, и Тэхён решает, кому первым идти мыть руки и резать стащенные из дворца фрукты. Чонгуку в принципе еда — ненужное, но он пережёвывает кусочек драконьего фрукта и улыбается, мол, вкусно. Хотя совсем без. Зато пахнет приятно, совершенно не Адом, значительно лучше. Прямо как Тэхён — смесь гвоздики, аниса и сладости чернил. Демон тоже хотел бы пахнуть чем-то таким, но, увы, всего лишь пепел и брусчатка подземелий получается. Он вырос окончательно, но не прекращается длиться, ему чаще весело, а заботами как таковыми не пахнет даже. Тэхён же пока молод, его движения сглаженные, лицо заострённое, а бытие уже успело покалечить.
Вот бывало, придёт он печальный, уголки губ тянет, чтобы не расстраивать, но Луксурия-то всё видит, допытывается, просит всё-всё рассказать, авось помочь чем сможет. А парень крутит головой — тут нет путей отступления — и кратко рассказывает о причине своей бледноты кожи, мол, уехать мне надо, а совсем не хочется. И Чонгук видит, что проблема не только в самой поездке, а её организаторе. Здешний Король (по слухам и разговорам) неплохой правитель, рассудительный и честный, уважает своих подданных и всячески старается им угодить. Но есть у него заскок один: помешательство на молодом писаре, которого оставил клан соседей в качестве ученика. Грех без труда догадывается, о каком конкретно мальчишке речь ведут — вот же он, по правую руку сидит и плещет ноги в тёплой летней воде. Такого расстроенного Тэхёна — буквально груду костей — хочется сгрести воедино да составить ровный позвоночник, и ребра, и череп, и все берцовые и лучевые, ничего не упустив, и узнать наконец, как бы помочь ему можно.
Похоть голодным волком сторожит этого человека и ради его блага готова хоть сейчас Короля обезглавить, и за бесценок (по частям) распродать низшим бесам. Ну а зачем такие личности вообще существуют? Они сами не лучше всякого греха. Они ведь тоже вгоняют своих жертв в тоску и агонию, подталкивают к краешку жизни, ожидая расставания с душой. Тэхён вечно после бесед с его Величеством ходит смурной, думает о чём-то и практически не говорит, просит Чонгука самого рассказать что-нибудь интересное. А тот всегда мешкается. Интересное? Это про десяток изнасилованных единовременно или давнею историю о том, как Цербер, отцепившись от крепкого поводка Сатаны, загрыз насмерть всю деревушку на юге страны? Но приходится останавливаться на выдумках. Что-то о вкусном мясе на прилавке местного рынка или слухах, которые бродят по лесу меж зверей. Вот тогда Тэхён уже начинает хихикать, мол, волки не говорят! Демон тогда цыкает недовольно, будто бы его взаправду оскорбили, и сразу же получает локтём в ребро. Чтоб неповадно было.
А вообще, действительно, пора бы приставить меч к горлу Короля. Время ползёт быстро, Супербия строит раскадровки-планы, пишет Сатане письма, в которых упоминает нездоровое увлечение старшего брата. Но тот в ответ лишь смеётся, не беря во внимание. (А зря). И вот Тэхён уезжает. Говорит, в лучшем случае на неделю. Чонгук принимает новость без восторга и крепко прижимает парнишку к себе, жжёт затылок обещанием ждать. Тэ улыбается и поправляет ему волосы, что спадают на плечи и спину, как слои тяжёлой воды в грозу. А ещё (по привычке) хватает демона за широкий рукав кимоно, будто бы в этом жесте находит некое спасение, островок безопасности и, насытившись, отпускает. По итогу, Тэхёна захватывают заросли, ведущие к задним стенам дворца, а Луксурия остаётся один и как-то без энтузиазма плетётся в таверну к Супербии, который, кстати, уже успел задумать нечто нехорошее. У него, видите ли, всё схвачено.
***
— Мне уже плевать, с кем ты там прохлаждаешься, — Гордость машет рукой в воздухе, а-ля похуй, и поднимается с измятой (кем-то) постели, — но приказы отца мы выполнять обязаны. Помнишь? Луксурия моментально кивает. Тут без сомнений. Против Сатаны он не попрёт, а капризных людей в последний час жизни выслушивать не станет. Исключением позволяет сделать лишь Тэхёна, рассчитывает, что потом как-нибудь договорится с Адом о его прощении. От других же щепотки костной муки не оставит, загубит и вкусит сладость душ — всё, как велено законодателем подземелий. Супербия такой настрой одобряет. Он указывает на городишко из окна высоченной таверны, шепчет Луксурии о местном населении, напоминая не беспокоиться о сохранности внутренности душ — главное их целую охапку забрать. Тот шустро кивает, и потуже затянув пояс, деловито спускается по лестнице, обольстительно улыбается хозяину и, прикрыв за собой дверь заведения, шагает по улицам рассадником смерти — всадником апокалипсиса. Только по божьим писаниям их четверо: Чума, Война, Голод и Смерть. Но пока здешние чтят конфуцианство, не возводят иконостасов, Сатана слегка видоизменяет предсказания, разбрасывает по частям света семёрку несущих страдания. Всё против неба оборачивается. Потому ему толком не удаётся спасти людей от бедствий. Иногда Луксурия кажется себе полководцем в ссылке, иногда сорным семенем среди злака. И он путается в шумной толпе, горячими ладонями расставляет метки на телах прохожих, посмеивается над испуганными лицами, которые в миг меняются на восторженные, ведомые. Так и маневрирует демон среди живчиков битый час, жмурится, когда биение их заводных сердец становится невыносимой музыкой в голове. Лишний, проблемный орган. Прямо фу. Луксурию всегда раздражал тот факт, что, прощупав чужую тёплую грудину, можно наткнуться на бешеный ритм, отличающий целый мировой слой существ. Нечисти такой мелодики не понять. Им потому слегка завидно. Но признаний в этом Вы всё равно никогда не услышите. У грехов одно нутро просвечивает нелепо, и чёрная кровь кипит, словно Кто-то вот-вот ворвется внутрь грудной клетки (как в дом) и возопит: «ну и ужасов же ты натворил!» Неоспоримо. Луксурия принимает подобное за похвалу, оттого старательно завершает свою миссию и прячется в мрачном переулке, закуривая трубку. С плеча сползает глубокий вырез кимоно, загорелая под адским солнцем кожа блестит, будто от масла, а завитки волос колышутся от лёгкого сквозняка, прошедшего по центральной площади в виде плохого знамени. Но никто не реагирует, а крохотный котёнок вьётся вокруг ног Луксурии, мурлычет и мажет мокрым носом по щиколоткам. Демон выдаёт лёгкий смешок и подхватывает животность на руки — позволяет быть зрителем первого ряда, — а та довольно пристраивается на тёплой груди, но глазками бегает по стенам переулка, ищет подвохи. А ведь правду порой говорят: животные людей умнее, влечённые инстинктами. Непопулярное мнение, увы. И когда солнце застывает в зените, десятки, сотни людей стынут, хватаясь на область в районе сердца. Боль пронзает раскалёнными спицами: душа отделяется от тела. Город затмевают людские крики. Болезненный это процесс. Луксурия хмыкает, заглатывая дым. Начинает пахнуть жареным — видимо, Супербия успел поджечь местные домишки страшными огнями Ада. Кот от происходящего вокруг встаёт на дыбы и фыркает, глядит на демона зеленью глаз, где между склерой блестит звериная ненависть. Жалко кошке своих кормильцев, обладателей тёплых рук, которые порой били, но чаще всё-таки гладили. Оттого Луксурия получает глубокую царапину на груди и пустые руки, с мелькнувшим за поворотом пушистым хвостом. Убежал зритель — не угодила пьеса. Рана быстро заживает, как на собаке, и Луксурия проводит ладонью по уже вновь чистой коже. Он вытряхивает пепел из трубки на дорогу, прячет ту в длиннющие рукава, а сам выходит на свет, сразу же наступая в человеческую лужу крови. В воздухе стоит запах металла и какой-то невыносимой печали. Луксурия движется вперёд, обходит трупы и подставляет довольный лик под блистающее солнце, дразнит небо, пока пот едет по шее, льётся за воротник. Супербия машет рукой с другой стороны притихшей площади — довольный-довольный. Всё получилось по задумке: на счету чуть более сотни душ и с десяток мертвецов. Остальные хоть и живы физически, но внутренне не бойцы. Они по срокам подышат ещё парочку месяцев, а после сойдут с ума или вовсе подохнут от волчанки, подхваченной специально где-то в горах. Да уж, таких дел грехи натворили, хоть сплёвывай и молись. До дворца всё это точно в скором времени дойдёт, если не уже. То сигнал о наступлении разрушительных сил. И если люди наконец-то задумаются о том, что не они здесь творцы, а кое-кто важнее, то, возможно, пострадают чуточку меньше. Но всё же пострадают. Тут ведь ничего не попишешь: с небесами необходимо за многое поквитаться. За Сатану, в первую очередь. Луксурия лёгкой походкой плывёт мимо тел. Кто-то пытается откашлять пустоту, а кто-то хватается за голову, не понимая, отчего такой солёный ком в глотке встрял. С застывших над городом облаков льётся мелкий дождь — то слёзы Ангелов, своими глазами увидевших страшную расправу над невиновными. Они пытались стать голосом разума в головах смертных, но были отвергнуты, выменяны на похотливые желания внутри, коими Луксурия профессионально манипулировал, вытесняя светлый клочок души. Теперь вот с дичайшим удовольствием рассматривает собственные творения, без колебаний вступает в мертвечину, ведёт за собой незримую колоннаду призраков, болезненно вопящих, ковыряющихся у себя в слёзных глазницах. Бог от них отворачивается, Хранители отрекаются, пока Ад встречает отравленным воздухом, а живые родственники бьются в горячей агонии, проклиная весь свет. Полдень окрашивается в мрачные оттенки. Песнь траура льётся над головами людей, отражается эхом в тревожном одиночестве гор. Помощи просить не у кого: Король и свита покинули дворец ещё ранним утром, а стража не знает, в кого остриём меча целиться. Город будто бы отравила страшная чума, и лекари снуют среди пострадавших, ощупывают их тела, рёбра, куда тычут люди, мол, болит. Но на коже ни одной ранки или царапинки. Демоны работают чисто, они работают наверняка. На самом деле, совсем не обязательно ковыряться в чужом мясе, чтобы душу добыть. Просто некоторые смертные слишком уж строптивы. Тут уже, конечно, приходится забирать драгоценную жизнь. Хотя порой грехи это делают забавы ради. Луксурия вновь сливается с толпой обезумевших. Он петляет между ними тенью, стараясь не привлекать внимания своей персоной. Выходит отлично — люди заняты потерянностью и до паренька в кимоно им нет никого дела. А тот, тем временем, тащит за собой целую сокровищницу душ, посматривая, нет ли в округе чертёнка, спрятавшегося меж дворов, ждущего наживы. И вот вроде бы приветливо маячит на горизонте безобразный хвостик рогатой нечисти, как вдруг под ногами слышится хруст. Словно Луксурия наступил в сугроб снега и теперь мёрзнет от самых пят и до лба. Он опускает голову, взгляд, позволяет задеть себя плечом, пока глаза не могут оторваться от трупа ребёнка, обезобразившего мощёную площадь города. Мальчишка лежит неподвижно, рядом валяется перевёрнутая корзина с цветами, и те как бы полукругом — нимбом — выстраиваются над разбросанной копной волос. Его голос навсегда затих, руки обессиленно разжались, а глаза закатились к черепу, ища где-то там остатки жизни. И всё бы ничего, да только у ребёнка лицо какое-то знакомое. Ну, в общих чертах. Ещё и родинка. На самом кончике носа. Как у Тэхёна. Луксурия сжимает губы в тонкую бледную полосу и потуже затягивает обшитый золотом пояс. Пальцы предательски дрожат. Хоть и неясно, с чего бы вроде. Супербия кричит, зовёт, кивая в сторону бесёнка, так вовремя выскочившего из адского портала и согласившегося отвести новенькие души в их полную ужаса обитель. Но на возглас никто не откликается. Луксурия взгляд не может оторвать от мальчика — заворожён — и чувствует, как внутри всё оседает морозными хлопьями мыслей. А Тэхён ведь мог быть на этом месте, лежать тут, стынуть. Настигает некое замешательство. Будто бы упираешься лбом в галимый тупик, и продолжаешь шагать на месте, переваривая свою оплошность. От злости (на себя, конечно) челюсти стискиваются так, словно демон алмазы в мелкую пыль дробит ими. Он более не ощущает себя идеальной отметкой на географической карте, не дерзость, не молодая завязь. Внутри всё, наоборот, развязывается, льётся горячим мазутом по сплетениям вен и ударяет по башке, отчего трескается кора. Головного мозга. Луксурия хрустит шеей — совершает отвлекающий манёвр, — совсем нехотя глядит на ребёнка, промаргивает его цветочный лик, не позволяя остаться ожогом на веках, и медленно (будто нехотя) двигается вперёд, старясь больше не смотреть на людей вокруг. Достаточно уже налюбовался. Хватило сполна. И происходит такое, чего ещё ни один грех из семи великих не испытывал — у Луксурии застревает ком в горле. С самого себя. Он никогда толком не задумывался о собственных деяниях, как о чём-то действительно плохом. Но лишь смог разглядеть в незнакомце очень даже знакомую улыбку (квадратную слегка), так сразу оробел и покрылся бледнотой. Мысли переходят в абстрактную болезненность. Ударяет некая волна прозрения — мудрости, если хотите. Та режется через плоть, десну — то есть зубом, жалуясь на боль которого, всегда получаешь в ответ якобы смешную фразу: «а, да ты мудрее становишься!» Больнее. Но уж точно не с плюс одной извилиной. Разговаривать с братом и бесятами становится невмоготу. В груди паршиво, а голос пропадает, остаётся самым гнилым цветком на нимбе мёртвого мальчика. Луксурия хочет залечь на дно — в прямом смысле, — ему сейчас не до попоек и разгульных ночей. Что-то торкнуло в голове, замкнуло проводки, и не получается отойти от тревожных мыслишек, что льются отравою в уши. Приходится увиливать от Супербии в переулках между магазинчиками, овеянными запахом свежей выпечки, и бежать вперёд, не оглядываясь, цепляться подолом кимоно за острые углы, доски-палки и собачьи зубы, вырываться и вновь отбивать ноги о каменную местность. Горло содрано к чертям, будто бы отслужил долг добротной проститутки. На деле же — бежал от самого себя. Хотя тут дрянное соревнование. По итогу-то всё равно проиграешь. Озеро вновь и вновь встречает без восторга. Ты же всё-таки не Тэхён. А действительно. Но Луксурия и без того понимает, что до этого человека ему никогда не дорасти, не выслужиться, а потому особо не скалится. Лотосы прячут сердцевинки, тучи сгущаются, притаскивая на своих завитках капельки слёз Ангелов, которые умыли площадь города, погрязшую в страхе. Демон шарахается от дождя, как от святости. Ему это никакой боли физической не приносит, но морально как-то калечит, будто бы препарирует изнанку мыслей. Оттого он судорожно ищет выходы: прячется под кроной деревьев, зачёсывает мокрые волосы назад и загнанно дышит, сплёвывая образ ребёнка с родинкой на кончике носа. Да, во всём исключительно его вина. Такая истина вбивает червивую ветку в солнечное сплетение — увы, пустое, — дырявит, позволяя мазуту фонтанировать и травить местность. Его — то есть демона. Луксурия сам толком не понимает, правильно ли поступает, что думает о своей неправильности. Ну, он вроде как по канонам обязан быть отрицанием для поддержания некого баланса Вселенной и добротной службы Сатаны. Его таковым взрастили — прямиком из человеческих поганых мыслей, — и изменить что-то уже вряд ли получится. Если только разбавить грязь, развести со струями святой воды. Но и её всё равно чернота поглотит. У Луксурии даже сердца нет. Он этакое сказочное чудовище, которое в эзотерических книжках рисуют духом с окровавленными клыками и острыми рогами. Где же тут отыскать счастливые полюса? Демоны всё-таки жители далеко не небесные — у ворот тех они мертвецами падают, не выдержав святого пения в округе. И хотя Луксурии все эти истины хорошо ясны, да только спокойствия всё равно не даруют. Он мечется, словно подстреленный. Ему нет приюта здесь, а тащиться в Ад не хочется. Там отец встретит с рукоплесканиями, а бесы заведут хороводы, раскроют бочки вин, отмечая возвращение блудного (хах) сына. Для них всё праздник, а вот Луксурия не знает, куда от своего отражения спрятаться. Гложет, зараза. Будто бы и не он вовсе по ту сторону зеркала, а кто-то более страшный, кто убивает детей, не моргнув, кто танцует на костях людей, слушая их хруст, как звуки флейты. Он оглядывается по сторонам — дождь хлещет по лицу, оставляет ожоги, — и Луксурия, не выдержав, бросается в озеро. Долго-долго шагает по мели, чертыхается, наконец-то понимая, почему Тэхён в их первую встречу хотел спрыгнуть: под пристанью оказывается превосходное пространство для укрытия от посторонних глаз. Но демону не туда. Он вплавь добирается до середины и ныряет, заглатывая как можно больше грязной воды для увеличения веса. Лёгкие заполняются илом, из носа идут забавные пузырьки, и Луксурия оседает на дно. Там мерзкий рельеф. На нём остаётся валяться почерневшим яблоком, будто бы слезой на последней ступеньке у публичного дома. Холодом прошибает до скелета. Никакое трепещущее тепло, вживлённое ребёнку Ада под кожу, не спасает. Кимоно волнами развивается в водном пространстве, рыбки с любопытством смотрят на живой труп и, куснув за пятку, проплывают мимо. На вкус просто отвратительно. Луксурия же спешит притвориться водорослью. Ему не хочется быть обнаруженным братом или какой-то заблудшей душой, что хочет вдоволь наплакаться Похоти об её собственной безобразности. Чонгук всего лишь остаётся ждать Тэхёна. Он желает видеть того в целости и сохранности — готов за такое молиться, понимая, какова цена подобного, — и напрочь позабыть про мальчишку с площади, у которого родинка на носу, будто метка-напоминание о дорогом тьме человечишке. Оказывается, если что-то на свете и важно, то только голос Тэхёна, а всё остальное — тупой комариный зуд. Без него — опять же, «оказывается»! — из всех скважин греха прёт густая усталость, грязная патока, склеившая ресницы и губы. Луксурия не понимает риторик любви, потому не берётся именовать чувства к Тэхёна таковыми. Он просто совершено точно знает одно — он ради этого паренька, припрятанного за вуалью касы, весь мир поработить готов. Вот так, за какие-то коротенькие недели обыкновенный смертный смог отпечататься в ладонях демона лучиками света. Непримечательный интерес привёл к тотальному — неотъемлемому — увлечению. И Луксурия не станет оправдываться и выискивать причины своего поведения. Так хочется; равносильно — так надо. Уже не видится четверга без смеха Тэхёна, без его привычки поправлять волосы и грациозно откидывать вуаль, будто бы звёздную занавесу, за которой прячется сам Бог — живность Ким Тэхён, писарь, обожатель книг, запертая в чужом дворце вольная птица. Луксурия давно бы у клетки все прутья сломал, а хозяина по частям раскидал, отдал на съедение Церберу. Да только парнишка его вечно стопорит, упирается руками в грудь и посмеивается, мол, перестань шутить. Всё это и не шутки вовсе. Но Тэхёну не объяснишь. И пока Луксурия продолжает битые сутки — или же недели? (время окончательно растерял) — гнить на самом дне озера, снится ему сон — кажется, то действительно был сон, хотя их бессмертные видеть ну никак не могут. Видится ему, будто бы Тэхён приехал, возвратился с дальних земель, а Чонгуку об этом не сказали; что целует мальчишка его обманчиво в запястье, и вниз до локтя — легко и больно, огромно, как обрушение бастиона. Приходится просыпаться с ошпаренными глазами, слушать галлюцинации, словно в груди нечто колотится баскетбольно, разгоняет чернь по венам и отражается пульсом в висках. Луксурия морщится недовольно и кашляет, посылая новую порцию пузырьков кислорода на поверхность. А оттуда уже слышны громкие возгласы придворной стражи: «Король вернулся!» С ним, конечно же, Тэхён. И у него искорка божья любовью плещется в сердце. По тебе, Чонгук, плещется.***
— Ты даже не пытаешься скрыть своей радости, — фыркает Юнги, устало плюхаясь на огромную кровать. У него затекла спина после продолжительной поездки и разболелась голова от надоедливого скрипа колёс повозки, а единственное, чего бы сейчас ему хотелось — это лечь и провалиться в сон на несколько дней. Путешествия всегда изнурительны, а путешествия на дальние дистанции тем более. В такие моменты Юнги действительно завидует обыкновенной прислуге, которая протирает ручки дворца, а не раскатывает по обязательным празднествам в лице наследного принца. — Потому что я соскучился, — пожимает плечами Тэхён, ответственно разбирая новенькие чернильные баночки по полкам, где царит недостаток солнца и пыли, — ну, по озеру, — добавляет, дабы не вызвать подозрений. Хотя уже давно под прицелом. Юнги без этих словесных фокусов понимает, что Тэхён сбегает на свидания не к грязным водам, а к кому-то более реальному, разговорчивому, способному зарядить вечно печального юношу энергией. Это так радует наследника, что он даже не собирается вмешиваться в чужие секреты и пытаться их насильно вытащить из глотки, мол, мы же друзья, ну же, ну же, расскажи. Пускай Тэхён остаётся счастливым в тишине, и если захочет, то сам заведёт диалог. Он всё-таки не маленький мальчик, который продаёт полевые цветы за самую мелочь, а взрослый и состоявшийся — мудрый. Тэхён даже королевские выпады перестал воспринимать в штыки, как это бывало поначалу. Он просто пропускает все слова и переглядки мимо, отвечает по существу и, порой, не стыдится отказать в ужине, если ком мерзости уже поперёк глотки встал. Во время поездки он вёл себя примерно так же: отсиживался в сторонке, иногда цитировал важные слова достопочтенных людей, кои выступали на светском мероприятии с чашечкой соджу в руке и мягкой подушкой под ленивым задом, ходил по незнакомым рынкам с одним никудышным воином, которого приставили за парнем присматривать, а не упускать из виду, как тот постоянно делал. Тэхён проводил дни с пользой и, по возможности, не вступал с Королём в разговоры, держался подле Юнги и заботливо поправлял тому тугой хвост блондинистых волос, убранных золотыми лентами. А принц, в свою очередь, оберегал Тэхёна от посторонних диалогов, построенных на очередном намёке об отсутствии кровей Мин у молодого писаря — откровенного чужака. Он и без лишних комментариев был в курсе, оттого лишь кивал, натянуто улыбаясь, и между слов благодарил Короля за благосклонность. Королева же, услышав такое, отворачивалась, поджав губы со злости. В общем, поездка прошла настолько типично, что под конец стало совсем скучно. Правда, на этот раз Тэхён был более воодушевлён возвращением в свою якобы клетку. Он даже что-то на местном рынке успел прикупить, но сразу спрятал и никому не показывал — даже Юнги, — а сейчас вот это «что-то» скрывает за спиной (наивняк — с воином в прятки играть удумал) и, попрощавшись, быстренько убегает. Говорит, к лотосам. Юнги же посмеивается и переворачивается на другой бок, подкладывая руки под голову. Интересно, какое имя у того лотоса, к которому писарь в очередной раз улизнул? Такой довольный и полный ожиданий. Теперь главное, чтобы никто посторонний этих подозрительных изменений в Тэхёне не приметил. Иначе — беды не миновать. Тем более, в такое смутное время, когда десяток мирных людей полегло на торговой площади клана Мин, и ещё сотня осталась болезненно хрупкой на вид, с жалобой на пустоту в груди. Сейчас наездники совершают обход территорий, да и стражи везде прибавилось. Король набрался злости и стал более мнительным. Юнги боится, что тот начнёт войну с соседями, настраивая себе в дурной голове подозрения, или среди самых верных отыщет врага, будучи томимым вечными тревогами. Всё-таки нехорошие вещи творятся в королевстве, и лучше бы Тэхён никоим образом не был к ним причастен. Иначе принц боится представить, какой кошмар обрушится на плечи такого замечательного мальчишки. Тэхёну вновь везёт — охрана у ворот дворца устроила дискуссию в стороне, оттого не замечает, как один из запертых внутри жителей вырывается наружу и стремглав бежит в лес, перепрыгивая через коряги и быстрые ручейки. У парнишки в руках свёрток, а на губах застывшая улыбка, приправленная счастливым ожиданием встречи, в котором он провёл чуть больше недели. По Чонгуку и его смеху он скучал безбожно, думал об их долгих разговорах битый час перед сном, и засыпал в мечте скоро свидеться. Все королевские поездки запредельно тоскливы и нервозны, оттого хочется поскорее вырваться из их удушливых объятий и занырнуть в запах мёда у любимой пристани, которая свела Тэхёна с замечательным человеком. Хах. И вот он выбегает из влажного леса прямиком на песок, загребает себе в обувь крошечные камешки и, сбросив ту, останавливается посреди пустого приозерья. Улыбка занавесом сползает с губ. Почему только думал, что Чонгук будет где-то здесь? Ну, по крайней мере, так хотелось думать — тот будто никогда отсюда и не уходил, преданно ждал или типа того. Сейчас же Тэхён осиротело оглядывается по сторонам, сильно-сильно прижимает свёрток к груди и, разочаровавшись, плюхается на гнильцо пристани, сбрасывая ноги в воду. Брызги отскакивают прямиком на рубашку, отчего та темнеет в цвете. Никакой обиды нет, просто теперь грусть ощущается в полной мере, она даже бьёт по щекам вдвойне. Вообразите: Вы чего-то очень долго ждёте, зная, что оно окажется за углом, буквально через считанные дни, а тут заворачиваете — тупик. Пустой тупик. Ожидание больнее всего? Нет же — неоправданное ожидание. Оно да — бьёт с нехилой отдачей. Тэхён уже хочет вообразить себя брошенкой и, недолго поковырявшись в иле, вернуться во дворец, как вдруг его хватают за ногу ледяной ладонью — отчего парень, конечно, вскрикивает — и тянут в озеро с неимоверной (нечеловеческой) силой. Не успевает он ухватиться за доски пристани, как оказывается по щиколотку в воде. То есть, не упал. А глаза-то успел зажмурить со страху. На талии вмиг ощущается чужая рука, придерживает, а мокрый лоб упирается в нагретый солнцем лоб Тэхёна, создавая некий диссонанс. От такого мурашки бегут по спине, обгоняют друг друга и, коснувшись шеи, позволяют вздрогнуть — капля озера ползёт по щеке паренька, и он с опаской приоткрывает один глаз, а после, в удивлении, хлопает сразу двумя, натыкаясь взглядом на слегка замученного Чонгука. Тот мертвецом, всплывшим на поверхность, стоит не шелохнувшись. Его плечи облепили узлы водорослей — Тэхён их бережно снимает, — темнота глаз раскраснелась, кожа потеряла бронзу, будто бы всю неделю без солнца жила, а кудри волос украсили лоб узорами надгробий. Чонгук молчит, словно воды в рот набрал, и громко вздохнув, тянет уголки губ вверх. Выходит с облегчением. Он уже всех рыб в озере успел пересчитать, слышал, как бесята скачут над кромкой воды, ищут по приказу Супербии нерадивого братца. Луксурия даже успел всю демоническую силу растерять, пока гнил на дне в ожидании единственного луча рвения к существованию. И видя сейчас Тэхёна перед собой, он судорожно понимает, как крупен его сдвиг по фазе, как сильно он прикипел к этому парню — или же это он въелся в демона пятном, — что теперь никогда и никуда не отпустит. Как бы страшно не звучал этот приговор из уст великого седьмого греха. Бессмертного. — Чонгук? — Тэхён легонько ударяется лбом в чужой холодный, остаётся в объятиях и нисколько не смущается, лишь дышит более прерывисто (но это уже издержки), — что с тобой? Тот жмёт плечами, мол, не знаю. Наверное, всё хорошо. Теперь уж точно. — А я подарок тебе принёс. Вот, — и тянет свёрток. Он даже не спешит спрашивать про, безусловно, странное поведение Чонгука, его подводные прятки, от которых вода наверняка забилась в уши. Тэхён просто передаёт хорошо запакованное нечто и солнечно улыбается, наблюдая, как демон своими мокрыми пальцами пытается разобраться с верёвкой. В конце концов, он просто рвёт её, не любя долгие ожидания, и осторожно достаёт тот самый подарок, округляя глаза от накатившего удивления. В руках Чонгука оказывается длинное кимоно — он еле успевает ухватить его края, не дав тем коснуться мелководья — жаждущего красно-чёрного цвета, с обшитым золотыми нитями поясом, разрезами у бёдер и цветами ликорисов на подоле, которые будто бы живые, колышутся при лёгком дуновении ветра. Одежда явно не из дешёвой лавки, на ощупь сама мягкость и пахнет шумом крупного города. Чонгук вдохновенно осматривает вещицу, роняет на её шёлковый ворот парочку капель озера с чёлки и промаргивает настоящий восторг. Грешную благодарность. Это первый раз, когда Луксурии кто-то вручает подарок. Вот такой настоящий, искренний, носящий некую ассоциацию, мол, это мне Тэхён привёз, потому что помнил и думал, ожидал встречи (как и я сам). Чонгук ведь не спит годами, говорит чаще по существу и не верит в счастье. А как встретил Тэхёна, так сразу понял — счастье пахнет его мокрыми волосами. И пока демон сеет тоску, вражду (словно муку), слишком поздно это осознавая, мальчишка сквозь лесные заросли прибегает к нему, да ещё и не с пустыми руками — это вообще окончательно добивает. Становится странно-приятно в груди и по совместительству печально, изнуряюще — палитра чувств опрокидывается на голову Чонгука, а он без разбора примеряет каждый оттенок, совершенно не понимая, что с ним необходимо делать. Но кимоно, как подарок, конечно же, принимает: обнимает, будто бы живого, жмёт к своей мокрой одежде, груди, а сам чуть подаётся вперёд и трётся прохладным носом об плечо Тэхёна, ластится, слушая над ухом замечательное хихиканье. — Это значит, что я смог угодить? Чонгук кивает и довольно улыбается, ещё секунда и вовсе замурчит. Тэхёну даже таких вопросов не следовало задавать. Кажется, подари он демону обыкновенный полевой цветок, и тот бы отреагировал подобной радостью, рассыпался от жара в каждом сосудике. Для него этот человек стал мерилом искренней улыбки, потому всё, что с Тэхёном связано, воспринимается иначе. Самое потрясающее — это взаимно. Парнишка относится к Чонгуку с трепетом, бережливо, оттого не один день выбирал кимоно в рядах японских торговцев, у которых большинство одежд более воздушные и полные света. Тэхён понимал, что всё подобное, если честно, не подходит Чонгуку. Тот хоть и ведёт себя (исключительно с писарем) мягко и с упоением, но глазами-то блестит исключительно тёмными, в которых нет места для небесных лучей. Это вроде как должно пугать, но не пугает. И по итогу Тэхён всё-таки отыскивает подходящее кимоно, покупая его за баснословную сумму. Хотя она не кажется подходящей платой за всё хорошее, сделанное Чонгуком и, вероятно, им не замеченное. Придя в себя — очнувшись от волн тепла по телу, — Чонгук отлипает от Тэхёна, и, не снимая улыбочки с лица, запрыгивает на пристань, протягивая руку помощи. Парень, не задумавшись, ту сжимает и одним лёгким рывком оказывается стоящим на гнилых досках, напротив призадумавшегося демона. У него на уме черти вокруг костра скачут, пританцовывая, шумят, шутят, отчего Чонгук щурится, кромсая адское наваждение. Тэхён же просто наблюдает за ним с приятной усмешкой — откровенно пялится, надеясь остаться незамеченным созерцателем великолепия юношеских красот. Демон действительно отвлекается от чужого внимания, и прокручивает в голове назойливую мысль, а вернее, факт о том, что у людей принято на подарки подарками отвечать. Луксурия на данном временном отрезке играет роль человека, а потому шустро оглядывается по сторонам в поисках чего-нибудь интересного и дельного. Но, увы, повсюду ветки да песок. Обстановка не располагает к внезапным сюрпризам, потому приходится стыдливо (ого!) прикусить губу и взгрустнуть. Нет, ну, правда! Демону вновь и вновь кажется, что он проигрывает Тэхёну. Даже в таких элементарных вещах. Но ведь он просто не подготовлен к жизни среди смертных, постоянному взаимодействию с ними. Сложно его во всём этом винить. — Но у меня ничего нет, — Чонгук склоняет голову набок, пока Тэхён пытается вникнуть в суть. А как только понимает, то смеётся и машет руками, мол, ничего мне от тебя не надо, это же просто был порыв души, такое безвозмездно. Но Чонгук не перестаёт гнуть тучи-брови. Ему тоже очень хочется отплатить Тэхёну за него самого, пропитанного густым мерцающим веществом нереальности, способного структурировать мрак и хаос. Обычным золотым перстнем с пальца тут не обойдёшься — не ценно, — а книжек демон не читает, о высоком редко говорит. Луксурия — значит «Похоть». И это само за себя говорит. О каких духовностях может идти речь? Он поджимает губы недовольно (сам себя оплёвывает мысленно), гнёт пальцы, задумываясь о своей возможной угодности Тэхёну. А тот всё причитает о мокрой одежде Чонгука, простуде и посиневшем лице. Беспокоится, в общем. Демон ловит себя на мысли, что тоже за Тэхёна частенько беспокоится. Он же такой простой, открытый всем ветрам — его вот-вот продует насквозь и сразу минус почки. Луксурии даже иногда кажется, что парнишка и чёрту дикому помочь согласится, и с Сатаной устроит чаепитие в Аду, дабы стоглазый старик не расстраивался. То есть, не бережёт себя писарь совсем. А про ужасное отношение дворца к нему даже заикаться не стоит. Будь у Похоти разрешение — она бы их там всех скоптила на вертелах. А пока просто поглядывает издалека, присматривается, ожидая распоряжения Супербии и глубокого сна Тэхёна, находясь в котором, он не расслышит трогающих сердце криков людей. Короля в том числе. Но речь шла о подарке. И стоило Луксурии подумать о всякой нечисти, её планах на мир человеческий, так сразу тревога взыграла. Нет, ну его слово тоже сильно на суде подземелий, но рука Сатаны тяжелее: скажет Тэхёна убить — придётся. Правда, седьмой грех с рождения был хитёр и особо не слушал предостережений, потому знает кучу обходных путей. Сейчас рвётся на самый основательный, не думая о последствиях, не спрашивая разрешений. Луксурии непоколебимая уверенность от старшего брата досталась, потому, подарком без колебаний он выбирает невинный поцелуй в лоб, после которого Тэхён остаётся столбом стоять ещё с десяток секунд. Неожиданность чужих действий падает снегом на летние горячие щёки. Тэхён касается лба ладонью. Жжётся, будто в Аду побывал. Губы Чонгука оказываются совсем не холодными, а очень даже тёплыми, согревающими не тело, но сердце. То бьётся по стенкам рёбер, норовит всё вокруг обломать и пробиться наружу, грохнуться расплющенным нечто к ногам Чонгука, будто бы жертвоприношением. И Тэхён сам не понимает, какими такими волшебными силами у него получается оставаться на вид спокойным, когда внутренний город похоронил ураган. Ну, глубокое удивление и румянец не в счёт. — Мой подарок, — довольно озвучивает Чонгук и улыбается, облизываясь. Это игры с огнём, который невозможно потушить. Создаётся ощущение, будто бы душу Тэхёна легонько сталкивают корабликом вдоль по вечной реке, и всё вокруг начинает обыгрываться другими красками. Чонгук смолчит и не объяснит, что буквально присвоил его в ряды своих почитателей, а сам стал мальчишке верным слугой, готовым бросаться под лезвия и кислотные дожди. Заключён контракт между смертным и существом, рождённым для бесконечной жизни. Сила такой связи неописуемо страшна: она способна уничтожать города, сметать с поверхности мира целые поколения и подчинять себе всякую живность. Луксурия то знает, потому плывёт, рушится, понимая свою тотальную принадлежность Тэхёну, и такую же равносильную принадлежность его души ладоням Похоти. Она обещается всю духовность мальчишки сберечь, устроить захоронение, подобно божьему. И эта весть разносится ветром в каждый уголок света. Леса на миг становятся бесшумными, оползни, землетрясения или же великий потоп — любое явление в страхе замирает; первородные демоны, грехи, весёлые чертята, занебесные Ангелы, даже сам Бог и Сатана приостанавливают свой быт, слушают песнь мёртвых, в неком ужасе понимая, какое деяние сотворил Луксурия. Происходит некое затемнение. Не лунное, не солнечное, но мрак на секунды заполняет мир, купается в карамельной радужке Тэхёна, ставит пожизненное клеймо. Табуирует. Черепа под землёй раскрываются в немом крике, а люди резко садятся на своих кроватях, ощупывают лицо, мол, я ли это или уже один скелет? Просто ощущение под шкурой такое, будто бы случилось нечто, готовое весь мир в одну могилу запихнуть. Даже мурашки по спине, будто кусачие тараканы ползут. Страх дичайший. Кусты шевелятся (как и волосы на затылке) при отсутствии лёгкого ветерка, из-за листвы смотрят разговорчивые глаза, длинные языки немеют и сверкают пятками. Ничего «как прежде» уже не будет — Луксурия расстарался. Он никогда и никого не хотел защитить — в особенности живого, — но с появлением Тэхёна поменял мнение и стал откровенно бояться его возможной смерти от когтистых рук демонов или загребущих братьев-грехов. Но теперь, имея жгущую метку, мальчишка оказывается в безопасной стороне от Сатаны и даже Бога. Он словно новый подвид человека — «неприкосновенный». Барабанщики бытия крутят палочки в воздухе над его головой, ожидая чьего-то знака. Луксурия же все иллюзии разгоняет, обрывает песни мёртвых и щёлкает до сих пор неподвижному Тэхёну по носу, мол, отомри. А у самого незримые кандалы шумят на запястьях. Паренёк промаргивается и краснеет пуще прежнего, горделиво отворачиваясь, а Чонгук смеётся ему над ухом и добросовестно благодарит за подарок. (За свой ничего не просит). В ответ смущённый кивок. Тэхён просто не умеет реагировать на подобное правильно, вот и тушуется, не имея представления о том, что позади стоит сама Похоть, для которой любой поцелуй в лоб — мелочь, но поцелуй с Тэхёном — бесценная купюра. Правда, виду не показывает, хитрец. Чонгук расслабленно плюхается на пристань и хлопает по соседней доске, приглашает, заводит разговор про чай из лотосов, желание его когда-нибудь испробовать. Тэхён на этой ноте расслабляется и идёт на контакт, усаживается поудобней и обещает составить чайную компанию. Опять же «когда-нибудь». А потом принимается говорить без умолку, хихикать и всё напоминать Чонгуку о следующей встрече, чтобы тот на неё уже в новом кимоно пришёл. Оно под цвет твоей пустоты. Демон ему на это счастливо улыбается. Улыбается и так глупо забывает, что, на самом деле, бояться надо не чертей и бесов, а людей. Вот кто самые безжалостные существа.И если бы Луксурия знал, что это будет их последняя встреча, то никогда бы Тэхёна не отпустил.
Часть двадцать шестая: Контракт длиною в бесконечность.
