VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Настоящий Ад начался ранним утром, когда Тэхёна выставили из своих покоев в одной рубашке и насильно привели к Королю. Стражники держали за руки крепко, выворачивали те, оставляли синяки и роняли на колени в тишине тронного зала, хватали за волосы, склоняли голову перед королевской семьёй Мин, восседающей на массивных тронах. Король был одет в свои самые лучшие наряды, будто бы заранее готовился, супруга не уступала в украшениях и властности, а сын — то бишь Юнги — выглядел пасмурно, бледно, помято, даже пояс на королевском ханбоке толком не затянул. Это не в его манерах, кстати. Потому Тэхён лишь больше начинал переживать и прятал взгляд в начищенном за ночь полу, боясь моргнуть без разрешения.       — Тэхён, — голос короля отливает небывалой сталью, он приступает сразу к делу, — известно ли тебе о недавнем происшествии на городской площади? — тот лишь смелится кротко кивнуть. — После него я отдал распоряжение своим воинам следить за порядком на улицах, опрашивать пострадавших и тщательней охранять дворец, а любого мятежника сразу же вести в тронный зал, — он ехидно ухмыляется, а Королева дует губы, боясь бесцеремонно фыркнуть, — сегодня здесь неожиданно появился ты. Может быть, хочешь что-нибудь мне рассказать?       — Нет, Ваше Величество, — хотя догадка, конечно, есть. Тэхён с самого начала понимал, что не владеет вседозволенностью.       — Тогда я скажу, — мужчина поднимается с трона, медленно вышагивает навстречу к парню, уткнувшемуся лбом в пол, — когда ты начал жить во дворце, под моей опекой, единственной просьбой к тебе было, Тэхён, не покидать здешних стен без надзора. Ты был, — выделяется слишком жёстко, — частью королевской семьи, мы о тебе заботились и оберегали. Всё-таки я лично обещал твоему отцу создать для его сына лучшие условия. Но вот оно как вышло.       Король становится над Тэхёном. Если слегка приподнять голову, то можно наткнуться взглядом на блестящую обувь. Но парень всё также неподвижен и сглатывает громко, переваривая чужие слова об отце. Он и без того в курсе всех обещаний, но цели своего присутствия здесь не может понять, а оттого начинает покрываться тревогой, будто неизлечимым лишаем.       — Во время нашей последней поездки ты взял с меня разрешение пойти на местный рынок. Думаю, помнишь? Но охранник, что был приставлен к тебе, рассказал, что вместо книг или каких-нибудь увлекательных вещиц ты купил чёрное кимоно. Отчего же не носишь?       Тэхёна передёргивает. Он и подумать не мог, что страж действительно за ним следил. Охрана Короля ведь никогда его личностью не интересовалась, постоянно выпускала из дворца, ссылаясь на собственную невнимательность, игнорировала, но лишний раз не забывала подшутить над чужестранцем, выходцем соседних земель. И нет, нисколечко не задевало. Пока Тэхёну позволяли сбегать к озеру, дышать его сладким воздухом, он игнорировал любые нелестные слова в свой адрес. Но теперь с горечью понимает, что давно был обнаружен. Ему нечем ответить на вопрос Короля. Кимоно никогда не бывало у Тэхёна в гардеробе, а оттенки преобладали тёплые, уютные — тотально отличные от палитры Чонгука. Крыть нечем. Правильно люди говорят: «всё тайное обязательно становится явным». Только конкретно за своё тайное неимоверно страшно.       — Вчера я послал проследить за тобой, — вот и приговор. От него невидимая удушливая хватка обосновывается на шее, и Тэхён сжимает руки в кулаки, боясь выдать реакцию. — И знаешь, слуга рассказал мне удивительную историю, мол, видел дворцового писаря в компании незнакомца на пристани, скрытой в лесу от посторонних. Кимоно, получается, тому чужаку шло подарком, — хмыкает, приказывая страже поднять парню голову. Хочется в глаза тому посмотреть.       Тэхёна вновь больно хватают за волосы — не уворачивается — и заставляют с коленей в страхе смотреть на Короля, у которого от злости желваки на лице играют. Он не находит раскаяния в юношеских чертах, оттого вскидывает брови и тяжёлой поступью возвращается к трону, усаживаясь на него и с силой хватаясь за подлокотники. Тэхёна небрежно отпускают и он упирается ладонями в пол, начиная замерзать от количества взглядов повсюду. Взгляд Юнги потерянный, калечит с более сильным натиском, и писарь не знает правильных выходов из коробки своей обречённости. Остаётся лишь за Чонгука молиться. Хоть бы и его не поймали.       — Я мог многое простить, и даже твои постоянные побеги из дворца. Клянусь, я бы скинул то на чужую кровь, молодость, максимализм, необразованность, да что угодно! — повышает голос. — Но мой страж стыдливо намекнул, что далеко не к другу ты сбегал, Тэхён, — мальчишка, не выдержав, вздрагивает, чувствуя, как сердце бешено заходится в груди, — к любовнику.       — Всё не…       — Я не позволял тебе говорить, — слова-пощёчина, и Тэхён в страхе округляет глаза.       Он с ужасом понимает, какую картину застал слуга Короля. Вчера Чонгук подарил (действительно ведь «подарил»!) Тэхёну крохотный, еле ощутимый поцелуй в лоб, не приправленный ничем таким пошлым и осквернённым. Он уверен, что у Гука мыслей о любви не возникало, а свою привязанность к нему Тэхён толком не успел переименовать в чувства высшей пробы. Тут больше времени нужно, а у них минутных стрелок всегда было в обрез. Но как такое объяснишь Королю, когда даже слово вставить не позволяют? Доверие больше не на стороне Тэхёна, он ничего не оправдал и теперь позорно стирает колени об пол, выслушивает недопонимание, прекрасно зная, что оно таковым и останется. Писарь — не борец. Он и меча-то в руках никогда не держал, лишь ручку; приговоры не выслушивал, но записывал. И вот произошёл обмен ролей, становится страшно. В груди скребётся драная кошка, ковыряется когтями в лёгких, дырявит, в конце концов. Потому Тэхён еле дышит, выбирая, в какой бы тёмный угол забиться и там же помереть тихонечко.       Но ведь Король тебе и этого не позволял.       — Вот же, — подаёт голос Королева. И глядит на парня с неприкрытым отвращением, будто на корзину с помоями. — Пригрели змею на груди. Теперь позору не оберёшься, — заламывает брови в наигранной печали и отворачивается, якобы утереть слезу дорогим рукавом. Конечно, ей есть дело до авторитета собственного клана, но обвинения в сторону Тэхёна женщине всё же смешны. Она не верит слугам, которые любят приукрашивать, а после разносить слухи по уголкам дворца. Но — очень крупное «но» — Королева ненавидит Тэхёна, оттого никогда не станет заступаться за его дешёвую шкурку. Здесь очень много личного.       — Мои поданные шепчутся между собой, что ты неоднократно вступал в сексуальную связь с людьми чужой стороны, — тут Король морщится, словно от чего-то кислого, а Тэхён резко поднимает голову, неверием заглядывая в чужие глаза. Да как о нём могли подобное говорить? Почему? Он ведь и друзей-то толком не имел, кроме кучки лотосов и Юнги, который своим молчанием дыру проедает в лице Тэхёна. Писарь жил тихой жизнью, не имея привычки бродить по окраинам, где каждый второй дворик — бордель. Но обвинения лишь продолжают сыпаться на его бедную голову камнями позора. — И ты наверняка не знаешь, но происшествие на площади многие связывают с деяниями подосланных воинов соседних кланов.       И тут Тэхён понимает весь вес того, в чём его пытаются обвинить. Пособничество. Король буквально намекает, что он каким-то образом был вовлечён в убийство десяти людей, самолично помогал разрабатывать планы по нападению или же сдавал необходимую информацию. Ещё и спал с настоящими убийцами, чем, безусловно, опозорил всю королевскую семью. В Тэхёне селится грозовая расщелина ужаса, он царапает пол, бьётся внутренне, не стихая. Он не скала, но и не могила — он в сетях обиды и выступающих слёз, подрывается, думая драться в рукопашную слов.       С языка срывается абсолютное «я не виновен!» и не услышанное «Вы ошибаетесь!», перехваченное руками стражи «я могу всё объяснить!» Конечности Тэхёна с силой путают в узлы, вновь склоняют к земле и тащат прочь из зала по велению Короля. Тот провожает виновного-невиновного взглядом презрения, откровенной ненависти, желания порвать на мелкие тряпочки и облить огнём, словно стереть улики. Раз — и не видели здешние стены улыбки Тэхёна.       Но в этом проклятом мире ничего не бывает так просто: и крики отражаются в тишине утреннего дворца, из-за углов выглядывают тени, созерцают, как Тэхёна бросают в темницу к голодным крысам и запирают в кромешной темноте, не забывая пару раз резануть ножом по груди. Кровь проливается, живность её чувствует и начинает шуметь, желать оторвать самый крупный кусок человека. Но Тэхён не даёт панике завладеть руками, устроить тремор. Он наскоро рвёт рубашку и туго затягивает места ран, быстро поднимается с пола и залезает на небольшую скамью, затыкая уши от шума назойливых крыс, что ковром столпились подле. Странно, что ещё прыгать не начали. Видимо, понимают — труп не настолько мёртв, а значит, может затеять борьбу. Умные твари.       Тэхён не в их рядах. Вкус воздуха впервые за эти годы не об утрате и горькой тоске по дому, а о новой цене свободы, которую, кажется, уже не заслужить. Душа чуть дышит, сердце варится в желудочном соке, пока Бог вершит одному ему известную работу, с укором поглядывает на забившегося в уголок мальчонку и отворачивается, вспоминая, с кем тот посмертно связан. Не поможет, конечно. Тэхён более не светится — он кусок вездесущей тьмы, в ознобе и поту преодолевает слепоту, привыкает к отсутствию солнца и преобладающему холоду. И будь он девушкой, то обязательно бы застудил придатки. Ну а пока может максимум почки, что тоже не очень здорово.       Пищание крыс потихонечку сводит с ума. Совсем истощали, изголодались. А Тэхён вроде бы ел вчера, ужинал, а теперь бьётся от мысли, что, возможно, в последний раз сидел за накрытым столом и жевал кусок хлеба. Странное ощущение. Опустошающее. Вот вроде бы был голос, ветер, чистая вода, а теперь шум в округе пропал, который постоянно говорил, мол, так будет не всегда, ты ещё сыщешь счастье. Тэхён не сомневался. Но теперь сильнее обнимает колени и боится думать о завтрашнем дне. Он для него вообще настанет? Просто темницы для здешнего Короля подобны точке невозврата. Отправившись туда, люди уже не видели мира. Их прилюдно выводили на площадь или же королевский двор, а там рассекали мечом, предварительно громко зачитывая приговор. Тэхён на такое никогда не ходил смотреть, зато Юнги ни разу не пропускал, даже удовольствие порой получал.       Интересно, а на смерть Тэхёна тоже смотреть придёт? Не очень-то хотелось, на самом деле.       Он, кстати, не рассматривает себя в роли живого. Удивительно быстро смирился. Хотя, если бы ему рассказали подобную историю, он бы и не поверил. Мол, однажды свяжут тебя, лживо обвинят и запрут в темнице дожидаться казни, а ты и палец о палец не ударишь, не захочешь бороться, замыкаясь в собственных мыслях. Ну как же! Я буду стучать по прутьям, кричать и требовать встречи с Королём, кусаться, драться и отрицать клевету! — вот так бы Тэхён ответил. И то было бы обманом, ведь сейчас он молчком сидит на скамье и ждёт тяжёлых шагов стражи, которой при встрече ни слова не скажет и спокойно протянет руки для кандалов. Просто смыслов для войны уже нет. Тэхён знает, как быстро выносят приговоры и что те обжалованию не подлежат. Он не станет чёртовым исключением, потому что схож с любым человеком на этой земле. Все «но» можно стереть влажной тряпочкой, если к тебе вмиг растеряли доверие.       Тэхён и без того состоял из пепла, из стекла — мальчишка личностью с крошечный божий ноготь. Его нельзя назвать полосой яркости на фоне серости, нет. Он простецки жил, переписывал книжки, любил читать и слушать байки пьяного Юнги, который горделиво показывал шрамы с прошлых баталий. Теперь становится необъятно одиноко, в голову льётся лишь чёрствый ядовитый бред, перемалывает весь свет и просится наружу слезой. И вот кто сделал его таким тяжёлым? Даже плачется чем-то твёрдым, будто бы мазутом или смолой — воспоминаниями, — словно умер в пути и едешь, едешь мёртвым, не смыкая очей. Ну, потому что крысы вокруг, и чуть что, они готовы куснуть за кровоточащий бок.       Ощущается так: от тела отсоединили контакт, и (адский) огонь, что был зрим и вещен, пронизывал всего, пейзажи, улыбку и невесомую вуаль касы, разложился на угольки, знаки, трещины — никак не тёплые искорки. Здесь, конечно, вспоминается Чонгук, и дыхание заходится судорогой. Тэхёну очень не хочется, чтобы парня опознали соучастником и привели в соседнюю комнату с прутьями и скудной однодневной кормёжкой. Он ведь сейчас наверняка держит караул у озера — их полного лотосов и мёда озера, — преданно ждёт, не допуская мысли о том, что стража ползёт по лесу ядовитыми змеями, ищет выдуманных виновников недавней стрельбы по душам. И Тэхён бы рад Чонгуку знак какой послать, мол, беги, не жди меня больше. Да не через кого. Под рукой лишь крысы, но и те не выглядят доброжелательными почтальонами. Потому остаётся обрастать тревогой по замечательному, любимому другу и не ждать его в соседях.       По Чонгуку льётся тоска очередной слезой, по нему болит в груди. И эта боль так стара, что наливается чем-то ледяным, металлическим возле тех самых замерзающих почек, чувствуется убивающей фразой «ты повсюду ничей». И то правда. Родители якобы из благих побуждений оставили в чужом месте, обещались навещать, но за несколько лет так и не приехали, лишь пару раз сухую грамоту присылали; клан Мин не смог стать домом: здесь ненавидели, вечно требовали, а теперь ещё и обвиняют в страшном, будто бы мог Тэхён подвергнуть людей — таких же обычных, как он — опасности. И когда стало казаться, что в Чонгуке парень отыскал частичку себя, наконец-то сдружился с далёким, но вместе с тем таким близким, как вдруг все связи насильно разрезают и обвиняют в блудных потугах. Да и плевать на это всё, откровенно. Лишь бы Чонгука не трогали — и это уже получается, как молитва.       В ней Тэхён проводит часы, от каждого звука подскакивает, ожидая увидеть подле искалеченное очаровательное личико, засыпанное кудрями и свежими гематомами. Но нет — всего лишь галлюцинации. И Тэхён всё мается, мается, будучи не самым счастливым привычно готовится к худшему, вешает на голову тряпичный шлем, на пробитую грудь бумажные доспехи, ощущая себя щебёнкой, накипью, трухой. Он знает, что действительно плох, но завтра — или же сегодня — его выметут отсюда просроченной пылью, приговорённой к смерти. А ведь было так здорово стоять на улицах, дышать и думать — вот, я живой ещё, утро пахнет морозом, и пар изо рта. Сейчас же скулишь — мне бы хоть день ещё! Но тишина отрицательно сигналит. Просьба отклонена. Да, Тэхён был городом, а теперь затопленный батискаф, словно все его бросили, всей правды не сказав, так и не разыскав. Приходится висеть на краешке лавочки — на краешке рассудка, — махать в воздухе пустым рукавом, как у калеки-мальчика в переходе. Только Тэхён ни калека ни разу. Хотя, возможно, душевно им за часы безмолвия стал.       Он чувствует себя брошенкой и скулит щенком в локоть, прикрывает глаза на секундочку, а под веками уже маячит цветущее озеро, пристань и чужая тёмная макушка в таком же тёмном кимоно. О, оно бы действительно было Чонгуку к лицу. К его чертовски занебесному лицу. Хах. Тэхёну становится жалко, что он не сможет увидеть Гука в новых одеждах, не подстегнёт его за внеземную красоту, получая в ответ похожее. И слеза на этой ноте предательски катится за ворот. Тэхён прижимает колени к груди, прячется в них, воет от безвыходности, а руками нащупывает босые ступни, накрывает, маниакально задумываясь о том, что крысы могут их в кровь искусать.       Хотя, вроде бы, это и неважно уже — завтра всё равно навряд ли наступит. Придётся доживать холодное сегодня, с надеждой остаться в нём одиночкой. Всё-таки Чонгуку должно повезти больше. Он птица вольная, а значит спрячется или уедет вовсе, и всё у него будет хорошо — не как у Тэхёна. И это самое главное. И самое печальное, конечно. Но ничего не поделаешь: поздновато для драк, придётся принять уготованное с гордостью, задрать нос к небу, словно охваченный гордостью и сложить голову на холодный камень. Тэхён не видит других исходов, плачет и вовсе ничего не видит за солёной пеленой. Даже уши закладывает, а потому не слышно пищания страшных крыс. Это слегка помогает унять тревогу, расслабиться. И Тэ вовсе затихает в уголке, ожидая намеченного часа своего последнего вздоха.       А тени вокруг сгущаются. Крохотные чертята вылазят из-под пола и зыркают по сторонам, разгоняют крысок, грызутся с ними за обыкновенного человека, а после бегут к Супербии, который под властью градуса не может вникнуть в суть.

***

      Зарывшись в свои мысли, Тэхён проводит время в тишине. И когда на небе начинают проявляться очертания звёзд, дверь в его темницу открывается с противным ржавым стоном. Он подскакивает с места, наступив на задремавшую крысу, отчего та вопит, а стража хватает его за руки и надевает кандалы, подталкивая вперёд. Тэхён послушно выходит из мрачной камеры, оставляет за собой следы крови голодного животного, по случайности убитого. Коридоры освещает огонь, и ведёт он к дворцовой площади, на которой неоднократно проводились королевские торжества. Тэхён ступает на белую плитку, поднимает голову и слегка щурится, пытаясь осмотреться.       Вечно тихий двор полон воинов. Они выстроились в ровные шеренги, смотрят вперёд, не моргая, пока всякая прислуга прячется в стороне, выглядывает из-за дворцовых построек, мрачно перешёптываясь. Тэхёна бесцеремонно толкают в спину, и он выходит на дорожку, ведущую к длинным ступеням, протянувшимся до балкона, на котором расположился Король с семьёй. Все выряжены-наряжены, сидят в окружении лучников, руководят похоронной процессией. А Тэхёну смешно, что ради него одного на территорию вытащили столько бойцов. Неужели Король Мин действительно думает, что за мальчишкой придут его якобы сообщники? Забавно, ведь их и в помине нет. Но Тэхён смиренно подыгрывает: ровным шагом идёт к холодному точёному камню в виде квадрата. Кажется, именно на него виновные кладут свои головы, лицезря мир вертикально.       Вдруг со стороны главным дворцовым писарем начинает зачитываться приговор. Его голос твёрд и не дрожит. Тэхён изнурённо двигается вперёд, не слушает, с дурацкой тоской думая лишь о лотосах и любящим посмеяться Чонгуке. Какой кошмар, а ведь он и правда не увидит его в новом кимоно! Это сейчас единственное о чём хочется жалеть. Но всё-таки хорошо, что парня не смогли найти и притащить сюда, как напарника в грядущем лишении головы. Тэхёну было бы горше, ну а так уже ровно — смирение затопило диафрагму. Бежать некуда, а вникать в его собственную правду не станут. Попытки бросать незачем — не кости всё-таки. Тут без выигрышей ситуация. Сплошное дно, оттого Тэхён не рвётся спасаться, а доходит до камня и обваливается на колени, пробивая кожу мелким песком. Король говорит напутственное. Предсмертное. Но голос его словно под водой, и Тэхён склоняет голову на леденящий выступ. Это точка, без запятых.       Чудна́я всё-таки штука жизнь. Те, кто раньше нас вроде как стерёг — производят стрельбу и сеют ложь, они лица вспарывают ухмылками, заливают их жидкой сталью. Тэхён, оказывается, с самого начала был один. И это, конечно, труднее всего принять. Он однее тех, кто лежит, застигнут голодом на улице: слабак, ниже статусом обыкновенных пьяниц и злых собак. Непонятно, что за сила его носила. Хотя по итогу всё равно не спасла. Тэхён лёгкий и никому не нужный объект (постройка), он даже не ноль — ему не сыскалось числа. Нужно было не в городе жить, при дворце, а в богадельне, где даже самому уродливому найдётся приют, хоть няньки и покудахтают по началу, скривят рожу.       И вот Тэхён укладывает голову на камень, не дождавшись окончания высокопарной речи Короля. Ощущение странное. Ну, холодное. У них не принято верить в Бога — одно сплошное конфуцианство и прочие ветки одного дерева, по типу буддизма и даосизма. Хотя на самом деле они похожи скорее на вывески трёх мелочных лавок, хозяева которых желают подчеркнуть разницу между своими заведениями, в то время как во всех трёх лавках продаются совершенно одинаковые товары: и дрова, и рис, и масло, и соль. Только лавки конфуцианства и даосизма немного побольше, а лавка буддизма — поменьше. Остальное же всё сходно! И верховного главы в них нет — то есть, Всевышнего. Но Тэхёну прямо сейчас хочется верить в кого-нибудь такого великого, кто спасёт не его самого, а душу, обернёт ту в чистое полотенце и ребёнком уложит в постель счастливого забвения. То было бы чистым счастьем.       Как жаль, что на Ковчег не допускают одиночек. Каждой твари по паре всё-таки. Тэхён, увы, мимо.       Он лежит в тишине, не кричит и не хнычет, веки его ни холодны и ни горячи, язык отчаянья молча выучен за считанные часы. Король опускается на трон и подаёт знак в воздухе. Командир центрального отряда воинов выходит вперёд и обнажает меч. Небеса всё видят и начинают гнить, скукоживаются над происходящим и становятся темней. Тэхён же спокойно промаргивается — а на языке крутится болючее: «я всё ещё хочу жить», — и смотрит прямиком в подрагивающие глаза принца.       Тот бледный, вроде как исхудавший за сутки, держится за невидимые перила, боясь обвалится на землю. Никогда ещё Юнги не было так дико страшно, никогда он не испытывал такой горечи в слюне. Но вот на плечах ощущаются невидимые руки то ли божества, то ли мерзкой нечисти. Они подталкивают вперёд, заставляют подняться с насиженного места, отчего все вокруг устремляют на наследника скорбные взгляды. Тэхён как был нем, так им и остаётся, лишь голову слегка приподнимает в неверии.       — Отец, — обращается к Королю, побледневшему от ужаса и злости, — я не верю, что Тэхён виновен, — воцаряется тишина. Лишь скворчит зажжённый повсюду огонь. Из-за спины Юнги виднеется фигура утончённая, пропахшая Адом и едкой гордостью.       Супербия не ожидал застать сию картину. Он просто шёл по зову надоедливых чертей, которые никак не хотели убираться восвояси, но вот уже с минуты наблюдает, как больное место брата ожидает своей казни. И не борется. Ему Тэхёна, конечно, не жаль. Ну, одним человеком меньше — ничего, в принципе, страшного. Им всем давно пора грудой костей под землю слечь. Да только Луксурия это старшему греху не простит, он такого никому не простит. Тэхён вроде как исключение из правил, он живёт на острове безопасности. Потому Супербия рискнул тенью пробраться во дворец, отыскал пасмурного Юнги, что драл волосы на голове и нашептал тому на ушко каплю смелости, некой гордыни. Может его слово весомо на здешнем трауре? Он выигрывает время своими словами, адресованными Королю и собравшимся здесь, пока гонцы-бесята ищут Луксурию у озера, зовут на помощь к хрупкому человечишке. Супербия ведь спасать того не станет. Права не имеет — не с Гордыней тут контракт заключен, а с Похотью.       — Что ты несёшь?! — Король кричит, дергает сына за рукав, мол, сядь на место и не произноси ни слова больше. А тот отбивается, железно уверяет, что не может Тэхён предателем быть и шагает вниз по ступеням, к камню печали.       Все парализованы шоком, лишь слышны уверенные чужие шаги. Тэхён норовит подорваться, закричать, заставить Юнги остановиться, но руки стражников держат крепко, ударяют лицом об каменную поверхность. Оттого изо рта вылетают лишь всхлипы и несогласованные фразы. Нельзя тебе сюда, никак нельзя. Королева начинает подстрелено вопить, — понимает все исходы, — сама рвётся к ступеням, но и её перехватывает рука главного советчика — буквально спасает от пощёчины Короля.       — Не нужно, Юнги, — хрипит Тэхён, и умывается кровавыми слезами, судорожно осознавая свою бесполезность, — нет, прошу, нет…       Он не видит за солёной пеленой, но знает, что Юнги ему улыбается — сеет некое спокойствие по углам. Вот всегда он так делал. Бывало, спрячется Тэхён, забьётся в какой-то дальний сарай и рыдает, грызёт запястье, скребётся по дому, сворачиваясь калачиком на сене; а Юнги отыщет его — будто по запаху неистовой тоски, — обнимет, поцелует в макушку, увещевая: «всё обязательно будет хорошо. Ну, подумаешь, место жительства сменил. Тэхён, Тэхён, я же тебя никогда не оставлю. Никогда не покину. Веришь? Всё будет позади, заканчивай уже эту травлю самого себя!» И Тэхён кивал ему быстро-быстро, вытирал слёзы о дорогие одежды, обещаясь завтра исправиться и привыкнуть ко всему нынешнему. Его ведь никто, кроме Юнги так не любил здесь, никто за ним так не присматривал, не оберегал.       Даже сейчас принц идёт против отца, ради какого-то писаря. Он подставляется спиной — в прямом смысле, — а десяток лучников натягивают тетиву. Король, не дрогнув, подаёт знак — видит предателя в родной крови. Позор. И стрелы на ненормальной скорости несутся в фигуру Юнги, почти схватившего Тэхёна за руку. Не успевает. Не доходит каких-то пару шагов, останавливается, слушая, как тело пронзают точёные наконечники. Органы лопаются изнутри, изо рта льётся струйка крови, а ноги подкашиваются, клонят к земле, пока глаза закатываются куда-то под череп. Боль настигает короткая, но пронзительная, сквозная. Юнги себя не ощущает. Он через смерть смотрит на Тэхёна, который, не выдержав, вырывается из чужих рук, на коленях ползёт к нему и кричит. Кричит громко, обескураживающе, бьётся над без секунды трупом, хватает принца за плечи и плачет, горько плачет, воет сторожевым псом, потерявшим хозяина. А на фоне слышны сотрясания матери — Королева приходит в ужас и мечется. Её уводят прочь со двора, запирают в одной из многочисленных спален, где и был зачат уже мёртвый (единственный) наследник.       Горечь льётся через край — чаши громко лопаются.       Тэхён не хочет верить в происходящее — он теряет буквально всё. Лицо Юнги исчерчено слезами и полосами крови, стрелы торчат отовсюду, обшитый золотом ханбок окрашивается в цвет безжизненности, проедается насквозь. Король, кажется, даже глазом не ведёт: сидит себе, надсмехается, будто чёртову вечность возможности такой ждал. А Тэхён немеет от неверия, не смеет лишний раз в затихшую мимику Юнги взглянуть. Эй, принц, где твоя улыбка?! И слюна отдаёт палёным. Тэхён сглатывает слюну. Его трясёт от озноба и он поднимает голову, ожидая встречи с ненавистной сальной улыбочкой Короля, пока собственные руки глядят холодеющие щёки Юнги. Не ты сегодня должен был умереть!       Но Тэхёну так и не удаётся столкнуться с мутными зрачками Короля, в которых нет ни грамма раскаяния — перед ним вдруг возникает знакомый взгляд самой темноты, без красочного цвета радужки. Чонгук. Он стоит рядышком, посреди площади, в длинном чёрном кимоно, объятым ликорисами. Оттого у Тэхёна клопы бегут по спине, кусаются больно, до дыр, застывают в глотке, словно остриё меча, что режет поперёк на две части. Или же действительно режет? Ну, вот прямо в данный момент, будто бы фрукт какой заморский — на деле всего лишь Ким Тэхён. Ким. И воздух пахнет мокрым железом, множеством убитых людей. Но Тэхён уже никогда не вспомнит этого — не чем будет вспоминать.       Тэхён больше не жилец.       Его голова с навсегда застывшим выражением лица катится под ноги Луксурии, оставляя за собой кровавый след. Ничего личного — Король подал знак. Ты не успел. Густая ртуть оттенка вишни заполняет пространство между сотней дворовых плиток, рисует страшные реки со своими руслами и крутыми скалистыми поворотами. Тело мальчика с большими надеждами заходится судорогой несколько раз и окончательно обмякает, оно уродливо обезглавлено, фонтанирует, хлещет кровью из разорванных артерий. Ликорисы на подоле длинного кимоно окропляются ею и оживают, тянутся к застывшим ресницам на одинокой голове, у которой глаза пугающе смотрят в никуда. Ещё одна судьба сошла с рельсов жизни.       Луксурия становится в секунду видимым для каждого и, не выдержав гнёта, падает на колени, страшась моргнуть. Не верит в происходящее. Он не отрывает взгляда от ужасного зрелища перед собой, и не замечает, как настоящие слёзы скользят по щекам, вычерчивая прозрачные крики ребёнка неутолимого варварства. Холод охватывает вечно горячее тело, пот ползёт по затылку, а сдерживаемый всхлип карабкается по глотке, душит, зарывается где-то во рту и там же остаётся комом тошноты. Ужас, испытываемый Луксурией свеж, и боль им лакомится всласть, облизывает, как посуду.       Тэхён мёртв — звучит этот приговор, будто бы вещий крик мученика из Ада, которого сам Сатана разрывает на части, пропуская через кишки толстых змей.       Луксурия закусывает губу. Та горит пожарищем — она целовала чужой лоб, оставляла метку контракта, посмертно связывая не связываемое. И демон загибается от этих мыслей. Нет, он, правда, загибается раненным волком перед трупом Тэхёна, гладит его по пшеничным волосам, дотрагивается до родинки на кончике носа, криво улыбается, ползёт до тела, валяющегося в стороне, и хватает за безынициативную руку, отяжелевшую вмиг. Луксурия марает ладони в чужой крови, одевает ту, как перчатки мести, прислоняя после к собственному, треснувшему от внутренней боли, лицу. На нём остаются алые отметины некогда живого — навечно дорогого. Любимого. Для демона ничто не было святым, кроме смеха Тэхёна. Он ощущал себя лишь когда тот смеялся. А сейчас все огоньки затухают, и мёртвый им оказывается на самом деле.       Тэхён ведь шёл как солнце из своих покоев, он запускал повсюду свет, перенастраивал траектории падений смертоносных комет на другие планеты. Но вот пропал — и теперь всё рушится к чертям, и нет уже того баланса. Получается, на каком-то нелепом мальчишке держалось всё мироздание, весь род людской. Луксурия на нём — за него — тоже держался, боясь окончательно провалиться в кладбищенскую яму пустоши. А надо было бы поостеречься, надо было предвидеть возможный сбой и послушать наконец старшего брата, который всегда говорил, мол, связь ваша до добра не доведёт — Тэхён первый умрёт. Тот самый Чонгук выстраивал стены наивности от этих слов, а теперь вот сидит в луже крови, омывается ей же, облизывая солёные губы, и подрагивает от сквозняка в своей груди.       Это, наверное, Вечный захотел поразвлечься, проверить искушённый грех лотосом наивной искренности, очаровывающим своей патокой. Как тут не повестись? И Луксурия, конечно, ждал от этого всего мерзкого подвоха, а Бог решил не терять ни вершка времени: дал человеку и демону горсточку неделек, понаблюдал за их нежными переглядками, и перекрыл все источники целительной воды в одночасье. Потому Луксурия харкается смолой, не зная чем бы таким спасительным её запить. Тэхёна-то больше нет. От его тела не веет теплом, а пустой взгляд беспощаден — плавит собой, разъедает чёрной сажей злые завитки волос Луксурии, злые его ресницы. Он заставляет умолять, питать какие-то ничтожные надежды, заставляет падать великий грех ниц и чего-то там шёпотом обещать тому, кто оглох навсегда.       Луксурии правда плохо. Он будто человек — ощущает себя полумёртвым, полуживым — непонятным, в общем, — покалеченным, и прячет все свои острые шипы вовнутрь, ими же истязается. Тэхён так по-простецки обыграл его, забрал весь жар (разграбил), жадный взгляд, дыхание, как прибой и приятную тесноту, оставляя лишь больную усмешку на прощание. Тоска вступает между ними как первая нота флейты, и Луксурия крепче держит ладонь парнишки в своей кровавой, жмёт к груди, ощущая через тысячи слоёв мяса, как жилка контракта продолжает биться где-то на берегу сбежавшей души. Это значит, что не всё ещё потеряно, но ничего уже нет впереди. Конец, эпилог, финал — проигравшим просьба пройти на пьедестал и занять свои позиции. Чонгук в лидерах.       Он от жути перед бездной, от своей истовой любви, от боли — воет, беспомощные связки рвёт, тянет, как шерсть, в чернильном мраке плющится и, обернувшись, смотрит прямиком в лицо Тэхёна, на его голову, что словно выкорчеванный пень валяется поодаль одиноко. Хочется отплюнуться смесью слёз, крови и слюны, больной отчаяньем и ошпаренной дымкой утраты. Луксурия без прикрас потерял в один щелчок самого себя, последнюю каплю сострадания ко всему земному и не. Рука Тэхёна его больше не держит, не останавливает, словно бешеного пса перед боем с очевидной жертвой. Все цепи содраны, клыки под ножи заточены.       И восстаёт страшный грех, пророк и по-своему Бог. Нет для него более воли небес и воли Ада, а любое бьющееся сердце — крошка хлеба на столе, которую скоро сметут на пол и раздавят грязной подошвой вражды. Луксурия всё-таки был рождён для того, чтобы сеять смерть, за ним не тянутся лучи солнца и плодородные дожди. Всё тщетно. Потому дворец наполняет мрак: дорожки, сад, огромные покои, тронный зал, купальни и беседки теряют очертания-контуры, набираются росы сернистых вод, а нечисть выползает из-под полов, слушает немые приказы Похоти, и обнажает жаждущие душ челюсти, ими клацает. Даже разжалованные демоны выбираются со дна колодцев, врата Ада открываются нараспашку, а люди подскакивают с кроватей в ледяном поту, хватаются за горло — оттуда хлещет поток слизи. То ваша кара, первое наказание.       Король первым мертвецом падает с трона — освобождает, оставляя после себя скелет. Даже кожи на нём нет — одно сплошное ничего. Как и при жизни, впрочем. Дворец утопает в огне, слуги-воины-свита вопят нечеловеческими голосами, заживо коптятся, а тьма их держит за руки-ноги, ведёт к горячим искрам, злорадствуя. И вонь над городом стоит невыносимая, тошнотворная, будто бы десяток изъеденных червями трупов подожгли и всем семи ветрам разносить эту отраву предоставили.       Луксурия же будто бы не слышит и не чувствует ничего (более). Он поднимает в воздух руку, пропитавшуюся чужой кровью — нечисть затихает, слушает, — и диктует новые правила, назначает себя руководством.

Чернь, сыны подземелий и оголодавшие слуги Сатаны, разойдитесь по городу, словно всепоглощающий пожар, отмените дела тем, кто прятался за делами, оберните тех, кто особенно неусидчив в само смирение, приземлите блуждавших в небе, копивших мили: пусть найдут себя в незнакомом и странном мире. Дайте встретиться вёртким, лживым божьим тварям с собственным отвратительным содержимым; не жалейте их зарёванных и скулящих, забирайте души без остатка, за бесплатно, и отправляйте в Ад на самый дикий выступ, где каждое мгновение подобно первой смерти. Наградите каждого человека в этом мире непосильным ужасом, чтобы больше не дышали, чтобы вообще никогда не жили и не смыслили о возможном счастье, спасении.

      И не могло сыскаться в этом мире столько щемящей горечи по убитому, сколько тоскливой ненависти к живым, чем то было у потерявшего золотой лик среди мразотной дряни, Луксурии.

Часть двадцать седьмая: Здесь ненависть единственная власть.