VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

С того самого дня мир увяз во тьме.

      Города и деревни не прекращали полыхать, объятые мощным адским пламенем. В нём гибла вся живность и плоды, оставались лишь несъедобные угольки вместо целых пастбищ. Оттого начался голод, страшный мор. Будто бы все пережили многолетнюю войну и теперь никак не могут восстановить общее государство и свой замызганный организм. По улицам стала бродить чума. Она, в накинутом чёрном капюшоне и гангреной на пятках, стучалась в запертые на пять замков дома, забирала ослабевших людей, которые чудом избежали извлечения души. Начал работать принцип: «меня обязательно убьёт, и если не одно, то другое». Женщины перестали вынашивать детей, рожать, потому что каждая их попытка оборачивалась выкидышем, противно гнившим прямо в утробе. А если какой-нибудь счастливице и удавалось произвести на свет потомство, то оказывалось оно обязательно больным, не способным дожить даже до возраста прямохождения. Оттого численность населения стремительно близилась к нулю, огромнейшие территории приводились к запустению и выжиганию.       Святости уже ни в ком не было — черти воровали чистоту из грудин людей, надсмехались над ней, обругивали и безразлично отправляли в Ад, в толпу новоприбывших душ, таких же насильно покалеченных, извлечённых без обезбола. Сатана на это лишь качал головой, потихоньку переставая игнорировать деяния своего сына. Дело набирало значительные обороты, и в подземельях медленно заканчивалось место — настолько велик был объём грешников. Ничего не оставалось делать, кроме как вызывать Луксурию к себе в Преисподнею и вести переговоры, семейные разговоры: «Мол, понимаешь, дело плохо — в мире царит разруха, людей совсем не остаётся, так ведь можно и самих себя потерять, стать ненадобностью. Ведь где нет падких — нет и самой падкости».       Но Луксурия не шёл на диалоги. Его в принципе не предоставлялось возможным отыскать. Раз — и пропал. Супербия туда же. После пожара во дворце Короля Мин оба брата испарились, забрав вместе с собой бездыханное тело Тэхёна. Им пришлось селиться подальше ото всех, на окраине, в каком-то обыкновенном домике, брошенном без пригоршни запасов. А оно и не надо. Грехи теперь чуть ли не вечность сыты будут с таким-то количеством смертников за спиной. Даже Ангелов периодически удаётся душить; выдёргивать их драгоценные перья вместе со святой кожей и бросать в огонь как дрова. Всегда хорошо горят, кстати.       Что до Тэхёна, то Луксурия похоронил его по всем правилам — по-человечески, — бросая на могилку горсточку земли. Вообще картина в день прощания рисовалась трагичная: седьмой грех стоит над возвышенной ямой, грызёт ладонь, будто бы волк, и на вид он такой состарившийся — вырос наш юноша, — чуть ли не седой. Был у него надменный рот, огромные желания, красивая улыбка и безмолвная свита, вылизывающая ступни, а теперь пришлось покинуть родной Содом, растерять всю лазурь и синь. Больше нет на лице оттенка беззаботности детской, ни какой-нибудь сверхъестественной обворожительности, что умела завлекать смертных. Да и вряд ли теперь это всё когда-нибудь будет. Сроки (угодности) истекли. Луксурия устал, как рядовой чёрт, нахлебался немыслимой печали и планирует ею с каждым поделиться. Не жадным совсем вырос. Похоть нарекла себя главным разносчиком нищеты и бедствий, таких насыщенных слёз, которые станут расплатой за каждую капельку крови Тэхёна, несправедливость к нему. Никаких больше томных соблазнов — лишь сплошная тьма, кость дробящая.       И степень износа у Луксурии дичайшая. Он ведь решил сыграть в удачу, поверить самому себе и клокочущему чувству внутри — отыскать Тэхёна. Ну, вернее его душу. Она ведь где-то должна быть, понимаете? Ничего в этом мире бесследно не исчезает, будь то любовь или корабль, потерпевший шторм. Всё имеет свои последствия и вытекающие. То же самое касается грешников, отосланных в низа. Мальчишка безоговорочно в их рядах, да ещё один из самых заклеймённых, связанный с седьмым страшным грехом, а потому выделяющийся. За такое не то что в Ад — в саму Преисподнюю могут затащить, усадить у трона Сатаны, как трофей/прямое доказательство испорченности людей. Луксурия всё это знал с самого начала, оттого разослал чертей и бесят по уголкам подземного мира, гонцами отправил к отцу с просьбой помочь душу одну отыскать, да и сам без устали бродил по лесам, искал-искал-искал, может, затерялся где паренёк или ждёт его на обросшем мхом камне. Да только всё тщетно.       Черти все копыта стёрли, Луксурия глаза намозолил, а полчища демонов тысячи чужих грудин расковыряли, пытаясь найти место, где могла приютиться душа, необходимая самой Похоти. Но нет нигде Тэхёна. Пу-сто. Его труп среди золотых одежд лежит под землёй, усыпанный медовыми лотосами — это Луксурия две ночи подряд нарывал, топился в притихшем озере, — а сердцевина будто испарилась в воздухе, будто бы её кто-то заведомо украл. Нечисть вину перекидывает на небеса: наверняка они у нашего Господина самое важное отобрали, специально решили за всё плохое отомстить. А тот их сокрушённо слушает, слушает, а после, не выдержав, разрывается, оглушает криками, льёт яд через медные трубы глотки и приказывает вновь и вновь прочёсывать земли Ада в поисках одного единственного. Здесь отпуска не разрешены.       И пока Луксурия ждёт добрых новостей, получая при этом лишь тупое «не нашли», он прогрызает камни и кирпичи, ходит в чёрном кимоно, обросшем ликорисами, как в броне. Иногда воет, ноет, не выдерживает и плачет, лежит на локте, смотрит в потолок, не может вымолвить ничего, разводит слякоть посреди постели, по обе стороны лица. Его усмешка больше не сладка, а мажется горечью, горизонт широких плеч опущен, а с пальцев сняты перстни, заброшены в грязную придорожную лужу. В ней отражается тёмное небо — там прячется Всевышний. Луксурия его ненавидит, добраться до Рая никак не может и винит облачного мудреца чуть ли не во всём. Он опять демона обыграл. И так нечестно, так наверняка, что хочется поскорее всю святыню искоренить. Она солнечным золотом заливает следы Тэхёна, жадничает, прибирает к тёплым рукам — мимо греховных ладоней Похоти.       Оттого охватывает Луксурию небывалая злость. Она имеет лишь нарастающий характер. И вот рушится новый город, а под его завалами погибают люди, ведясь на обман бесов в последние минуты жизни. Те предлагают обменять душу на дар бессмертия (при этом, не имея права заключать контракт), а какая-нибудь бедная мать с их требованиями соглашается, умоляя спасти не её саму, а сына, которого придавило стеной дома. Рогатые существа играючи кивают, а после, взяв необходимое, проваливаются под землю, оставляя женщину с пустой грудиной безразлично смотреть на труп мальчишки. Да и она, впрочем, совсем скоро умрёт.       С каждым днём искорка мира стремительно затухает — он долго не продержится без Тэхёна. Это словно дом без фундамента. И никакой человек не способен его заменить. Просто не выстоит под заплывшими тьмой глазами Луксурии. Даже Супербия с ним лишний раз старается не заговаривать, избегает, объявляясь лишь раз в пару дней с бутылкой крепкого. Младший с достаточным безразличием его лакает, не ощущая градуса и вкуса, изнурённо молчит, поглядывая через балку веранды на истоптанное место погребения своей драгоценности, и тихонечко так спрашивает:       — Не видел? — ну, Тэхёна.       Супербия мотает головой с некой задержкой: мол, нет. (Я и не искал). Ему этот человек, что одурманил голову брата и буквально того подчистую изменил — ненавистен до скрежета челюсти. С Тэхёна начались бедствия и крах продуманных Гордыней планов; с него появился страх смотреть Луксурии в глаза, когда черти вновь и вновь возвращаются пустыми, немея на произношении имени обыкновенного писца. Грех блуда ненавидит, когда кто-то вслух, кроме него самого, зовёт душу паренька «Тэхёном». То ли считает, что уста нечисти опорочат и без того грязное, то ли просто тихонечко сходит с ума, трактуя новую религию настоящей любви. Та носит бесконечный, бессмертный характер — кровожадный, с переливами злостной мести, рождающей безнаказанность.       Луксурия живёт в собственном забытье: бродит по разным озерам, лотосовым долинам, ковыряется в песках и, возвращаясь на площадь, пристаёт к людям с вопросом, что это за нищета у вас здесь и клокочущий страх. Те лишь вздыхают со слезами на глазах, подрагивающими голосами жалуются, принимая грех за странника, случайно забредшего в городок. А тот подыгрывает, кивает так понимающе, и дарит забившейся в тёмном переулке ребятне корзинку фруктов. Те исхудавшие, стучат костями, благодарят голосами полными неверия и, в тоже время, счастья, возводят Похоть в ранг богов, а как она уходит, то мрут, как мухи, не подозревая, что фрукты были сорваны с деревьев Ада — ядовитых, пропитанных гарью, ставших гнилью. Луксурия никого не щадит, а на мальчишек с родинками на носу поглядывает исподлобья, будто призрака увидел; думает таких отличающихся вылавливать и на ужин жрать, чуть попёрхиваясь. Супербия за этими явлениями наблюдает со стороны, молчком получает весточки от остальных пяти братьев и отца. Они ждут старшего и младшего на тихие семейные посиделки, цель которых — Похоть в чувства привести, напомнить об истинном предназначении.       И Гордыня понимает, что действительно пора. Границы миров и без того расшатаны, а дальше лишь хуже. В ранее красочном и отчасти счастливом месте всё стало грубой фальшью и ретушью, плохим муляжом, под которым жизни разлетаются, словно ветошь, шуршат и сыплются, как старая гуашь. Супербия и не против массовых погребений, но лишь имеющих значимость — ведущих к глобальным целям, а не поискам душонки, что наверняка притаилась на дне озера, под вуалью плетёной шляпы. Ну, нет смысла Тэхёна искать. Возможно, потерялся он в послесмертной канцелярии или вовсе заплутал по дороге в подземелья и в какой-нибудь чащобе его сожрал Цербер. Всякое ведь могло произойти, система Ад-Рай не без изъянов. Да только как всё это обезумевшему Луксурии объяснить?       Для него Тэхён — сама вечность. Высечен на затылке, где зрительная зона. Вот закрывает веки — и там, вместо положенной темноты, паренёк сидит на гнилой пристани; открывает — и повсюду мерещится приевшийся силуэт, напоминающий чем-то божий. Луксурия в состоянии одержимости и горелой ненависти опасен, внутри него тьма скачет вразнобой, заставляет драться с людской толпой. А в итоге, получается драться лишь с самим собой, когда вновь и вновь напрашивается картинка отрубленной головы Тэхёна, покатившейся к ногам. Так и хочется сказать ей: «Возвращайся, пожалуйста, домой, на родную шею». Но уснувшее под землёй тело молчаливых криков Луксурии не слышит. А он буквально карты рисует: «Иди по прямой до страха и через него — я тебя там в объятия поймаю и спасу от всех бед — бед больше нет».       Как и Тэхёна, впрочем, тоже.       Но он всё ещё тот самый, ради которого стоит убивать, укладывать людей штабелями, как новое покрытие в обветшалом домике. Ходить по нему.       И вот, спустя два долгих месяца страшнейших издевательств Луксурии над миром, он остаётся один, без напарника. Супербия пропадает внезапно, не оставляя прощальной открытки или же бутылочки вина. Испарился в космическом пространстве. Похоть без Гордыни себя плохо помнит, она привыкла к плечу рядышком — самому родному плечу, которое служило опорой, поддержкой в любом скотстве. Но плечо исчезло, и по сторонам образовалась пустота, вовлекающая в более глубокую воронку неистовства. Луксурия потерял последний стоп-знак и, не ощущая вины, возвёл на поверхности морей пожары, что словно столбы, колонны, возвышались до самого неба, прижигали то, клеймили. Ангелов более не показывалось, но их вопли были слышны даже обыкновенным людям, которые валились на колени и молились неизвестно кому, слёзно прося вернуть миру кислород, веру в будущее, хотя бы малейший просвет.       Луксурия над ними лишь посмеивался издалека и заворачивался поглубже в кимоно, выслушивая очередную порцию слухов от прыгающих в ногах чертей. У них, как и всегда, ничего путного: одни неподкреплённые факты о том, что Тэхёна видели у берегов жгучей лавы, разрезающей Ад на части, или же вуаль его касы мелькала у ворот в Преисподнею, где, кстати, был замечен и Супербия. Странные совпадения. Но Луксурия не верил ни единому слову криворогих — они много болтают и любят приукрашивать, а как просишь от них подтверждений, так сразу прячутся под кровать и тихонечко скулят оттуда, бояться гневных глаз Похоти. А та уже полностью объята дурманом — заболела неизлечимо и теперь частично гниёт, обнаруживая в один день, как в груди колотится нечто. Оно бьётся о рёбра, норовит с громким хрустом разломать и пустить струю крови в горло, пробежаться странным ударом (пульсом) от руки и до висков — остаться там головной болью.       Конечно, Луксурия страдает от нового ощущения самого себя, потому безвылазно торчит на одном месте — у горки земли, со свежими цветами. Грех бледнеет на глазах ползающей повсюду нечисти, теряет хватку, но всё ещё способен придушить одним взмахом ресниц. Да и людей так же продолжает калечить, не заслушиваясь в предсмертные хрипы — не та нота скрипки, не тот тембр. Замолчи. А в один день и вовсе задумывается, что лучше бы ему было не в этом теле, не в этой Вселенной, но там, где можно целовать других (другого) в надбровья и благодарить бесслёзно (!) за то, что до сих пор рядом и шепчет на ухо сказки. У них концовки всегда такие хорошие-замечательные, аж хочется проблеваться. Не реалистично. Реальность-то она жрёт, обгладывает до берцовых и смеётся ртом, перемазанным кровью. Твоей кровью.       И лежит такой обглоданный демон у кромки озера, про себя крутит фотокарточки-воспоминания и прижимает ладонь к груди. Там что-то бьётся. Тэхён бьётся. Беснуется, как дикий ураган, сносит постройки внутреннего города, расшибает к чертям каждого встречного, обнимается со смертью и, конечно же, улыбается заискивающе, целуя Луксурию с изнанки. А он благодарит. Спасибо, спасибо, я ещё вначале знал, что ни к кому не будет такой печали, такой немоты, усталости и убитости, такой ослепительной музыки, начинающейся с надрывного плача, как к тебе, дорогой мой человек. Любовь всегда забирает лучших из нас. Из-за неё, мерзкой, смертные и вечные привыкли умирать чаще, чем хотели бы.       Луксурия сам себе в этом смысле поражается и, встретив приползших адских змей смешком, ныряет в гладь озера, зная, что с появлением склизких слуг Сатаны начнётся настоящая агония. Они несут в себе значения сернистых подземелий, знаки нечитаемых языков, их отраву, а размножаются в увлекательной прогрессии — это будет последняя плата за каждый людской грех. Их больше не будет. В смысле грехов и людей. Мир очистится, будто бы пройдёт через залежи угля, отфильтруется. Уже не будет ничего — ни зла, ни добра, ни богатства, ни бедности, ни ненависти, ни любви — каждая крайность самоуничтожится, являя после себя белое пятно без вкраплений и вмятинок. Останется лишь потолок — Рай, и подвал — Ад, которые окончательно растеряли весь баланс. У последнего стены трещат от избытков, а у первого пустота грызёт чистейшую грудину, открытую ангельским душам людей. Обоих объединяет беда. Луксурия не знает, но даже такие противоположности способны притянуться ради достойного дела.       Точно не знает. Если бы знал, то не валялся бы на дне озера, чудом видя настоящий сон. Тот — пронзающий луч ледяного света, цепляющийся за нечто в груди и сильно сжимающий его, чуть ли не до смертельного хлопка. В лёгкие заливается вода и тина, крохотные рыбки изучают живое тело, разлёгшееся на их территории, но не кусаются — боятся не тушимого пожара в этом тихом местечке. Хотя Луксурия и без того не стал бы калечить озеро. Это ведь равносильно насилию над дорогими воспоминаниями, из-за которых в межрёберном пространстве совершается очередной кульбит. Демон сильно жмурится, но не просыпается, а натянуто вздрагивает, замирая в одном положении.       Тэхён. И снится ему Тэхён.       Он вдруг так прошено проглядывает сквозь закрытые веки, подходит близко-близко, отнимая от лица промокшую вуаль. И сколько любви, сколько грусти и боли в его мёртвых зрачках, что у Чонгука губы дрожат от бешенства, а подглазья чернеют, страшат. Он тянет свои руки вперёд, словно к реальности, пока Тэхён отражается блёкло, через запотевшие стёкла, но всё так же продолжает замечательно улыбаться. И сам идёт в чужие объятия, приземляясь ужасающим воспоминанием на чужой вздрагивающей груди. На Чонгуке нет лица. Сбросил, видимо, как и парочку килограмм, отчего запястья истончились. Тэхён на такие новинки цыкает недовольно и подхватывает непослушную завитую прядь демона, плавающую в водном пространстве. Заправляет за ухо самой нежностью. Хихикает. А у Чонгука всё внутри ухает, катится в пятки, и он боится разжать руки, тем самым упуская видение Тэхёна из хватки. Он считает секунды и запоминает в оба: ямку на левой щеке, морщинку в начале лба, губы молчаливые, налитые и покусанные, шрам броский у корня шеи, словно карман с эпизодом собственной смерти.       Чонгук Тэхёном прошит насквозь, он в нём ось, холодное остриё, гуляющее через лёгкое, глотку, нёбо и обратно. По кругу. Адскому. И только жаль, что писарь совсем не говорит. Этот обладатель хлёстких формулировок лишь прикусывает язык, не отвечает тому, кто всегда язвит в своей манере. А он, кстати, совсем и не против поболтать. Только по делу и о насущном — времени мало, наверху небеса расступаются, выводят полчища Ангелов. Чонгук печально улыбается и одними губами прощения просит. Пузырьки воздуха поднимаются на поверхность. Выдают с потрохами. Тэхён жмётся ближе и качает головой в разные стороны: мол, не нужно мне запоздалых извинений от тебя, я слишком добр, чтобы искать очевидцев и наглецов. Дело закрыто.       Просто теперь им обоим стало ясно, что они совсем не стрелки часов. Они не есть само время. Не в этом сила, в конце концов. Стало ясно, что война окончена, и даже слегка смешно от её начала — злостного, обескураживающего, но приведшего вот к такому завершению, где Луксурия лежит на подводном песке, обнимая свой первый сон. И последний, кстати. Ну, в этой жизни. Теперь понятно, что человек — это обыкновенная чашка со звёздным небом или карта сокровищ, приплывшая в бутылке к одинокому острову. И что, на самом деле, любая рана когда-нибудь заживает, оставляя после себя крохотный шрамик или же сущее ничего. И все деяния, которые Луксурия долгое время творил, преподавал с изяществом молодого злодея, нанесли миру те самые раны — глубокие, но всё-таки излечимые. Тэхён же был удостоен высшего заступничества, спины мятежника. За неё он сейчас и хватается, карабкается, барахтается, замечая, как гладь озера му́тит. Чужие руки-лапы-когти рвутся за их совместным одиночеством. И Тэхёну пора уходить. Чонгук не хочет верить, что ему нужно открывать глаза.       За его кромешной, титановой обидой на мир кроются монастыри и водные берега, тонкий хлопок и вуаль, сборники конфуцианских сочинений и вкус лотосового чая, горячий рис. Сам Луксурия бледный, как мрамор, но нутро его чёрное, как сажа. В нём сталкиваются ипостаси, проявляя сколы на дрожащей мимике лица. Запах тёртой кожи — Тэхён так сильно вгрызся в спину демона пальцами, — слюда и медь, отзвук дальних криков бесов и подёргивания цепей демонят, насмешливые переглядки, уже начинающий выходить из моды поцелуй в лоб. Чонгук последнее дарит напутственным подарком, а Тэхён смущается и, скользнув ладонью по чужому бедру, по расцветшим ликорисам, пропадает, тускнеет, несмотря на то, что Луксурия лишь сильнее сжал его в объятиях. Спустя секунды парнишка вовсе исчезает. Будто бы и не было никогда.       А тишину подводного мира озера будит страшный плач.       На небе месяц как заточенная монета режет бархат со звёздами, сумерки наступают внезапно, словно вражеские захватчики на лагерь добродетелей. Водная гладь расступается, оголяется, являя в своих внутренностях сбежавшего преступника. Тот хватается за голову, накрывает ладонями уши, блистая безумием в глазах. Сердце с невыносимой болью стучится о рёбра, словно инквизиция в дом одинокой девчушки, потерявшей всю семью на утреннем расстреле. И Луксурия не выносит таких издевательств. Тот, кто десятки лет жил в тепле и вседозволенности, скукожившись, падает на колени и кровохаркает, проваливается пальцами в песок, заталкивает тот под ногти, и поднимает лицо к поверхности.       Вокруг берегов выстроились войска Вельзевула — правой руки владыки Ада, — скопления разжалованных демонов, обыкновенных бесят и даже чертей, что днями ранее носились в поисках души Тэхёна. Чуть дальше обитателей подземелий расположились скопления святых духов, божественных советников, Ангелов — от хранителей и до Архангелов, — каждый из них сам подобен бесу на вид, лишь нимбы их отличают. И приверженцы разных миров не идут друг на друга с ножами, они, наоборот, всё больше и больше наполняют леса, объединяются по приказу Сатаны и Бога, видя единственного врага в младшем грехе Похоти — Луксурии. А тот лишь смеётся сумасшедшими тональностями, и голой рукой душит первую линию адского войска, состоящего из чертей высшего ранга, не единожды награждённого орденами.       Луксурия в ознобе и поту, но преодолевает слепоту, в одиночку сражается с наступающими существами, не умея проигрывать. Кулак сжимается в воздухе — у летящего навстречу Ангела хрустит крыло, а изо рта льётся мазут; взмахивает широким рукавом кимоно — и рой ядовитых мух Вельзевула падает замертво. Вода озера заступается за мятежника, что водил с Тэхёном дружбу, что взаправду любил. Оно сбрасывает чары самого Бога и накрывает Луксурию волной, вновь собирает всю воду, по приказу Всевышнего разбросанную, и темнеет, поднимая со дна ил и кости мёртвых рыб. Черти моментально начинают захлёбываться, путаться копытцами в сплетениях нитей лотосов, а Ангелы насквозь промокают, не имея более возможности летать.       Чревоугодие, что всё это время наблюдало за деяниями брата, фыркает и отворачивается: мол, не враг я тебе, Луксурия, не враг — выходи. Остальные грехи хмурят брови, поглядывают на Супербию, что заставил их всех сторожить берега озера. Они не из рода самых заботливых семей, но просто не могу оставить великого выродка Сатаны подыхать по вине человека. Это печально, как минимум и чревато изменением целой Вселенной, которая уже беснуется, охваченная пожарами и чумой — её ядро приобретает нестерпимые температуры.       Луксурия выбирается с обратной стороны леса, через какой-то ручей, который, оказывается, впадал в озеро. Он, прозябший, карабкается по камням, цепляется за ветки деревьев и откашливается водорослями, утирая с губы их бахрому. Оглянувшись назад, кивает воде, благодарит, а та заметно колышется, говорит «беги». Потому демон подрывается, царапает ноги об каменные выступы, спотыкается, когда грудь заходится новым спазмом, дышит тяжело, хочет кричать, но не кричит. Силы говорить истекли. С исчезновения Тэхёна все слова из ротовой полости пропали. В мире правящей лицевой всё, что занимает Луксурию — изнанка. На ней отпечатки прошлого, горячо любимого, которые сейчас подгоняют, просят скорее пересечь лесополосу. Глаза самой темноты не меркнут, они приурочены к тоске, но смерти там не бывать. Ни Сатана, ни Бог не имеют права распоряжаться существом Похоти. И то, что они вывели из подземелий и небес свои войска, совсем не значит, что Луксурия им подчинится. Зря только мир затеяли, буквально выслужились друг перед другом, хотя вели безмолвную уже не первый год.       Демон усмехается, оглядывается с проверкой — вдруг погоня? — и трещит костями, когда выбегает на место, охваченное пеплом, покрытым им мрамором. Дворец покойного Короля Мин. О, не виделись с тобой два долгих месяца. Луксурия осторожно ступает на плиты, собирает ладонями пыль с развалин, крадётся через сад, пересекает небольшой мостик над прудом. В нём видны стебли лотосов. Кажется, их Тэхён вырастил. Точно он. Луксурия заламывает брови, шкура идёт буграми по спине, и он замирает, хватаясь за перила. Охватывает некая умиротворённость, знание, что конец близок. И его приходится ждать, как первый снег или окончание дождливого сезона, погубившего большую часть урожая. Демон слушает тишину, дышит пеплом и, закрыв глаза, прокручивает события былого, навеки отражённую в блоках коры головного мозга картинку с катящейся в сторону головой, прекратившей говорить и моргать. И всё-таки жаль, что Тэхёна ждал такой конец; жаль, что Луксурия не смог отыскать его душу и теперь в бегах, прячется в сгоревшем дворце от родных, моментально ставших врагами.       Их Похоть обещается уничтожить. Расковырять мясо и закончить начатое дело — под чистую смести с земли род человеческий. Во имя Тэхёна — того, кто с тьмой вёл беседу, приручал и откровенно так любил, не боясь остаться калекой после обыкновенных объятий грешных. Луксурия лишь жалеет, что не успел всей правды рассказать и по-человечески извиниться. Мол, знаешь, я тебе о многом не говорил, и даже успел заключить контракт, промолчав, но обожал до беспамятства, страшась лишний раз своими руками из Ада касаться твоей священной кожи; и теперь моя нежность к тебе живёт от тебя отдельно — я хочу кричать оттого, что не смогу вас с ней познакомить.       Луксурия смотрит в воду — отражение. Да, на нём всё это оставило свой след: запали глазницы, осип голос, деформировался скелет, в минуту стало ощутимых пятьдесят лет, когда всё уже кончено и в то же время только начинается. После такого выживают единицы и обязательно заики или же инвалиды. Луксурия уже плох собой: объявился пульс, возникают сны, а руки дрожат при виде человека, заплутавшего в развалинах дворца.       Грех делает к нему навстречу шаг — хочет разодрать на куски, пережевав первым печень.       Да, шаг делает — такой уверенный, тяжёлый, — но вдруг замирает, громко кашляя. Из уголка губы льётся струйка темноты, а грудь пробита насквозь. Супербия смотрит глазами неподдельного сожаления, а Похоть, не выдержав, хватается за его плечи, норовя вовсе упасть. Бьющееся сердце лежит в стиснутой ладони Гордыни, бьётся, сука, стучит по хозяину. Старший его стискивает до тошнотворного хлопка, морщится неприязнью, и вынимает руку из чужой груди, бросая несущий мрак орган прямиком в пруд, меж лотосов, которые прячут, обнимают месиво кровеносных сосудов. Луксурия же совсем не понимает, что с ним происходит — его гнёт напополам, а пустота ощущается страшным наказанием, отчего он хрипит, не зная как бы свои чувства выразить. Просто больно. Нестерпимо. А боль нам дают, чтобы мы были при деле, при тяжести, ну чтобы не упали. Как бы в баланс всему хорошему. И лучше бы никакого «баланса» вообще не было.       Луксурия падает на землю, шарнирной куклой неподвижно лежит, пытаясь проглотить собственную мутную кровь. Супербия же садится перед ним на колени, подхватывает, обнимает и что-то обещает непонятное. То ли исправление ошибок, то ли лишь хорошее. Не разборчива его сбивчивая речь. Зато хватка сильная, обжигающая не только кожу, но и ликорисы, которые вдруг вянут, не выдержав более бессолнечного существования. Солнце-то бессердечно выдрали. Луксурия хватается за руку брата, как за рычаг остановки времени, сжимает крепко-крепко и дёргает на себя, выдавливая на чужое ухо, сгнившее:       — Тэхён.       И то становится его последним словом в этом мире.       Луксурия лишь прикрывает глаза и дымится, регенерируя внешне, но не внутренне. А так хотелось бы! В сознании стучат мысли, что совсем скоро он увидит Тэхёна, и это будет, как будто они встретились на изнанке зимы, за оградой греховной тюрьмы; тогда мальчишка впервые увидит, какого цвета глаза Луксурии, чистые от отчаянья и чумы. Вот такие иллюзорные планы.       Супербия же хрустит изнутри от имени яростно ненавистного человека и, склонившись к брату, шлёт его к чёрту над ухом, а после выпрямляется, прячет лицо в ладонях, основательно теряясь в собственных действиях и тому, что же будет дальше.       А дальше лишь неизведанные миры, выстроенные на новой системе жизнеобеспечения — по-своему страшной и хрупкой. Не каждый пользователь подобное потянет. И это, наверное, самое страшное.

Часть двадцать восьмая: У моей смерти будет твоё лицо.