CHAPTER IV: Timeless
27 марта 2022 г., 14:00
Просыпается Луксурия в удивительно прозрачном, чистом месте, чем-то напоминающем Рай, но более холодным. Одиноким. Повсюду противные пески, будто выбеленные, скалы и горы, вытоптанные дорожки до берега бесцветного моря и трогающая разум тишина. Демон приподнимается на локтях, оглядывается, стряхивает с воротника здешнюю пыль и, пробуя встать, вновь намертво прибивается к земле. Его сил недостаточно для рядовых действий — оказывается, есть такое место, где страшный смертный грех не в почёте, ему тут никто не благоволит.
Одни лишь ликорисы с припудренного кимоно тянут свои стебли к прорезям на грешных бёдрах. Им страшно, они не чувствуют себя в безопасности, оттого цепляются за плоть Похоти, выбирая ту себе защитницей. А её тогда кто защитит? Опять всё сама. Оттого Луксурия злостно жуёт губу и переворачивается на спину, наблюдая, как тошнотворно чистое небо приветствует его темноту. Хочется в ответ харкнуть, да плевок не долетит до крыши этого странного места, в котором, кажется, господствует лишь зеркальный полдень. Это явно вне мира людей, вне Ада и даже Рая — нечто на периферии. Госпиталь. Да, именно он. Повсюду стерильность, целебная тишина, исповедальни и разлитые в лужицах настои от дыры в груди.
Луксурия вдруг вздрагивает и, распахнув кимоно, ощупывает клавиши рёбер. Пусто. Ни единой царапинки. Приходится задержать дыхание и, прикрыв глаза, заслушаться в мелодику организма. Пульса нет. Пропал. По вискам уже не бьёт обухом, а на запястьях не отражается лёгким постукиванием, обозначающим присутствие настоящего сердца у лёгкого. Луксурия жмурит глаза, нервно грызёт щёку и выдыхает весь кислород, слушает, слушает, а нарвавшись на тишину, ударяет в грудь кулаком. Слышится треск. Ребро подвело, не выдержало. Демон тоже не выдерживает — ему нужно бежать, возвращаться, придерживаться поставленной цели.
Стоп.
А в какую сторону плестись? Где потолок и где двери?
Стерильность давит на темноту, и она в ней путается, будто рыбёшка в толстых сетях. Луксурия вновь пробует встать, но лишь трещит от натуги, попытки элементарно поднять конечность, а потому вновь обваливается, погружая затылок в песок. Мысли потихонечку становятся ясными, будто бы светило вышло на этом безобразно бледном небе. Кусками сгоревшей бумаги Луксурии предоставляются прошлые подгнившие сутки, их ощущение законченности, будто бы сегодня финальный день апокалипсиса. По идее так и должно было быть.
Грех предусмотрел всё: отдал подруге чуме последний указ, приоткрыл дверь в Ад, приглашая клубки змей поохотиться на людей, замотаться петлёй на их шее; он даже лаву разлил по дорогам, обрезая пути отступления каждому потенциальному беглецу. И если бы не Супербия — да, точно он, — то всё бы завершилось отличнейшим образом. Люди бы заплатили за свои грехи, свою испорченность, выкладываясь табунами трупов перед могилой Тэхёна, как надгробные цветы — такие же высушенные, сорванные и, конечно же, мёртвые. Луксурия за подобное готов был отплатить самим собой, всем мирозданием. Ведь ради такого человека не то что стоит убивать, ради него это входит в некий список обязательств.
Луксурия, не моргнув и глазом, погубил тысячи. Ему эта мысль слегка греет живот, но, увы, мерзлота в груди побеждает, и он стонет, ненавидя это странное ощущение. И хочется орать сквозь немоту, переворачиваться на бок и обнимать самого себя, когда невмоготу даже пальцем шевельнуть. Тут всё продумано, всё убивает, чтобы одним стерильным днём пробить черепушку остриём прозрения, некого успокоения, способного до онемения довести клетки мозга. Зачерстветь, отставить все планы и жить, как заложник, перебирать крупу, считать песчинки, засыпать на выступах гор и мыть руки перед крепкими объятиями. Луксурию воротит от такой ерунды, он легонько кашляет, трёт глаза до сверкающих молний и совершенно не замечает, как чужая тень ложится на его скрюченную фигуру.
— Ты очнулся! — так радостно, так вдохновенно.
Приходится резко распахнуть глаза и обратить внимание на незнакомца, внезапно возникшего посреди этой забытой всеми пустыни. То оказывается парень, на вид ему чуть больше двадцати и чуть меньше статных тридцати, одет он в обычную рубашку и хлопковые штаны — до неприятного чистые, — а лицо его знакомое, улыбается мимикой, встречает ямочками на щеках и еле заметной родинкой на кончике носа. Луксурия смеет думать, что этот знак — его личное проклятие.
— Где я? — вместо добродушного приветствия.
— Чистилище.
И это совершенно ни о чём демону не говорит. Он просто ещё раз пробегает взглядом по человеку — или подобию человека — напротив, и не выцепив ничего примечательного, ничего угрожающего, вновь пытается подняться с песков. Очередной проигрыш, так ещё приправленный болью в сломанном ребре и лёгкой усмешкой незнакомца. Последнее раздражает, бередит вонючую воду озера, притаившуюся в диафрагме, отчего Луксурия набирается тьмы, прогоняет через сосуды дёготь, норовя плеснуть в лицо парня. А тот, словно всё понимает, посмеивается и с интересом наблюдает, даже рядышком присаживается, чтобы демону сподручней было. Только вот по итогу ничего не выходит. Луксурия хмурит брови, а в глотке засуха. Создаётся такое впечатление, что все силы выкачали, пока он находился в полудрёме, и оставили подыхать высушенным, с какими-то бездейственными остатками тьмы на стенках капилляров.
— Я знаю, кого ты ищешь, — незнакомец вдруг давит словами на очаг поражения, — Тэхёна, — демон стынет, боясь вдохнуть воздуха.
— Ты знаешь, где он? — шепчет с взращённой отчаяньем надеждой, блестит глазами, процеживая чувства через звенящую пустоту в округе.
— Конечно! — кивает часто-часто, а Луксурия прямо обмирает, хочет руку протянуть, схватить парня за грудки и вытрясти каждое знание, но получается лишь скованно дёрнуться и заскрипеть зубами — на них слой песка ожидания. Демону ведь уже казаться стало, что он Тэхёна вечность не найдёт, так и проживёт без его голоса, повествующего о заумных глупостях. И неужели тот где-то здесь, потерялся в белизне? Луксурия оглядывается потерянным ребёнком, щурится, глядя вдаль, но ничего, кроме белоснежных бархатов и чистейших гор соли, не находит. Тогда незнакомец приостанавливает его: одной рукой хватает за плечо, а другой тычет в пустую грудь, стучит (кто там?). Отзывается тишина. — Тэхён всегда был внутри тебя самого. Ты ведь заключил с ним контракт.
— Нет, — демон ведёт плечом раздражённо, — я не забирал его души.
— Я знаю, но Тэхён сам тебе её отдал.
И говорит этот парень с такой твёрдой уверенностью, что хочется верить. Впервые за несколько долгих месяцев, проведённых в закрытой банке с отходами, хочется кому-то верить. То ли взгляд у него такой успокаивающий, то ли манера говорить располагающая — чёрт знает. Но Луксурия скользит ладонью до груди и сжимает на ней кимоно, чуть ли не рвёт, пытаясь всё сопоставить.
— Но я не чувствую его, — хрипит, обращая взгляд к противно-чистому небу. Безоблачному, как и всё здесь.
— Потому что не хочешь слышать самого себя, — говорит незнакомец с видом старейшины, мудреца, который не первый год странствует по миру, ведёт записи людей, что встречал, выписывает про них интересные истории, их мысли, кажущиеся настоящей истиной. — Луксурия, ты же увяз в страшном, ты был движим идеей мести всем живым. Тебе не кажется, что пора отдохнуть?
Предлагает и гладит демона по засыпанным пылью кудрям, всё таким же тёмным, растущим по своей природе слишком быстро. Луксурия больше не фыркает и не уворачивается. Лежит тихонечко, сглатывает вязкую слюну, прогоняет через глаза-мониторы дни своей жизни среди людей, на моментах с Тэхёном застревает чуть дольше, промаргивается, будто бы плачет, но всё-таки не — больше нечем, — а в одну минуту тормозит запись прошлого и всматривается. Был день, когда они с Супербией обратили городскую площадь в кладбище: кому-то повезло больше («больше») и он остался бездушным существом коротать свой срок, а кто-то умер сразу на месте, не выстояв в борьбе со страшными грехами искушения. Одним из таких павших был паренёк с корзинкой полевых цветов. У него ещё родинка на носу была, которая и заставила Луксурию с неделю прятаться на дне озера, до самого приезда Тэхёна, переваривая всё своё существо, впервые основательно задумываясь.
И вот сейчас, приглядываясь, демон видит в молодом юноше перед собой того самого мальчишку, но уже заметно выросшего, будто бы с десяток лет прошло. Тот, видимо, тоже смерть свою узнаёт, но рта не кривит, а, наоборот, спокойно улыбается, отряхивает песок с кимоно и восхищается ликорисами, склоняющимися над подолом из-за небольшого порыва ветра.
Самое странное — этот пацан Луксурию не ненавидит, даже не пытается толику неприязни показать, кажется, и не скрывает ту — её попросту нет. Будто бы так и надо было: умереть в пять лет, остаться без жизни в бедном кармане и теперь очутиться в мерзком месте под не менее мерзким названием «Чистилище». Похоть щурится, ищет подвох, но, обнаруживая лишь приветливость и, что удивительно — счастье, она вовсе приходит в замешательство. Кстати, просить прощения совсем не собирается. Чувства вины в геноме греха с рождения не бывало. И сейчас не объявится.
Луксурия лишь отворачивается от него и вздыхает. Ненависть к роду людскому никуда не ушла, а от него просят отдыха. Да ещё и бросаются такими многообещающими фразами: мол, душа Тэхёна жива и всё ещё поправимо. Верить получается лишь касательно, нехотя, и то лишь потому, что слова того парня видятся единственным огоньком в мрачном котловане. Тем более, Луксурия понимает, что никто его отсюда уже не выпустит, иначе бы Супербия уже стоял у ворот с армией нечисти за спиной. Теперь помощи ждать не от кого. Лишь от самого себя — и то не факт. Потому…
— Чонгук, — поправляет он паренька, а тот удивлённо вскидывает брови, — меня зовут Чонгук.
Хочется стать достойным этого имени, ведь его Луксурии дал Тэхён.
***
Так проходят долгие годы. Первые две недели Чонгук всё так же не может подняться с песков, а Намджун — тот самый мальчик с полевыми цветами, — объясняет это тем, что голова демона полна рвения погубить весь мир, и если то не исчезнет — встать не получится вовсе. Приходится привыкать к тишине в груди, лежать без мыслей буйных и думать о том, как много кругов вокруг скал придётся пробежать, дабы тело размялось после изнурительного отдыха. Оно же всё затекло, ноет и болит, хоть ножи втыкай в мышцы и прокручивай. Хотя Намджун такой роскоши никогда не позволит. Он лишь валяется рядышком, под вечным полуденным солнцем, и ведёт разговоры о всяком, пытается отвлекать. А иногда действительно важное говорит. Например, о том, как же всё-таки было создано Чистилище и почему Луксурию можно смело называть главным фигурантом сего события. Пока демон Похоти сеял смуту, шёл войной на слабеньких людей, Сатана и Бог играли в шахматы перемирия, заключали договор, подписывая тот собственной кровью. В итоге, обе стороны пришли к единогласному решению: Ад и Рай более не соперники и не враги, а союзники, обещающие не вмешиваться в дела друг друга, но сотрудничать. Сатана обязался сформировать из подземелий этажи, классифицировать те и принимать души строго по сотворённым делам в живом мире. Так же великих грехов было решено распределить на уровни в виде их законных владельцев, дать им волю руководить душами, но не иметь возможности подниматься наружу, топить людей своими муками. Всякую нечисть Сатана клялся оградить от людей, издать новые страшные законы, обязать платить налоги за работу на кругах Ада и казнить любого, кто решит заняться торговлей грешных. Всевышний же божился не вмешиваться в дела подземелий и не трогать всякого беса, не заставлять Ангелов переманивать людей в Рай, организовать страшный суд, где и будет решаться вопрос о будущем месте жительства души, а также помочь с созданием тюрьмы для бурлящего гнева Похоти. Нововведений много, но они того стоили — Луксурии стоили. Чистилище было создано как временное место заточения для душ неопределённых, не решивших, к какой стороне они должны принадлежать — света или тьмы. Луксурия не входил в их число — он всё-таки с рождения тьма, — но жителем числился, проживая здесь свой бесконечно долгий срок. Зла на отца он, кстати, не держал, но и на благодарность не получалось наскрести. Конечно, его намеренья ясны — какой правитель захочет, чтобы его страна наполнялась хаосом? Но, в то же время, какой отец запрячет своего сына в вычищенный мирок, где каждый куст — это нейтральный сорняк бледного оттенка? Возникает табличка с надписью «выбор». Сатана свой сделал, но и Луксурию вроде как тоже не бросил, подсуетился, запихнул в Чистилище, которое по современным меркам можно было бы смело обозвать психбольницей, местечком скопления душевнобольных. Ну, Чонгук и остался там на терапевтический срок, вместо седативных пинает холодные пески, отвлекает себя не арт-терапией, а бессрочным наблюдением за плоскими волнами моря, ходит на беседы не к психотерапевту, а Намджуну, которому нравится говорить часами, бросать какую-то мысль, словно бомбу, и улыбчиво ждать, когда та взорвётся в демоне дымом осознания. Вот последнее Чонгук воспринимает нехотя, а на обсуждениях человеческих душ вовсе подрывается с места и бежит к ближайшей горе, прячется — это теперь единственное средство защиты. Родная тьма в Чистилище не помощница, она сюда не ходок, потому приходится спасаться подручными средствами. (По)бегом, например. Вначале было сложно ощущать себя немощным, но со временем оно вошло в привычку, и теперь Чонгук вовсе не задумывается о том, что днями/месяцами/годами ранее мог одним взмахом руки тысячи тысяч положить в двухметровые ямы. Спустя недолгий промежуток времени, проведённый в Чистилище, возникает вопрос — а где, собственно, Супербия? Ну ладно Сатана, он не самый лучший родитель, но старший брат всегда за младшего переживал, пёкся о нём, а теперь исчез, замолк и даже тупого письмеца не вышлет в чертоги чистоты. Чонгука это задевало, оттого он таил детскую обиду внутри себя, больше похожую на обыкновенное желание быть кем-то навещённым — не брошенным. Но Намджун лишь безмятежно жал плечами: мол, не знаю, где Супербию искать, я его всего лишь пару раз видел — последний, когда он тебя окровавленного сюда принёс. «Наверняка выглядел героически», — хмыкает про себя Чонгук и прячется от блёклого солнца в тень горы, разглаживает складки на кимоно, которое он так и не смог снять. Однажды Намджун предложил ему чистые одежды — обыкновенную рубашку да брюки, — но демон лишь хмыкнул и потуже затянул пояс кимоно. Не отдаст. Ликорисы благодарственно щекотали кожу и наливались ярко-красным, выделяясь на фоне всеобщей стерильности. Чонгук же периодически сжимал их в ладони, будто бы напитывался, наливался силой и после судорожно выдыхал, как зависимый. Кимоно было единственным и последним, что у него осталось от Тэхёна, потому беречь то хотелось с пущей силой. Вроде бы обыкновенная одежда, но служащая неким толчком, импульсом, мотивацией к смиренному быту, полному тишины и мелкого песка за пазухой. Чонгуку ведь без Тэхёна туго, ему без него никак. Выживать приходится скрупулёзно, пробовать воспринимать людей как существо, не заслужившее геноцида. Тяжко, конечно. Особенно тяжко, когда знаешь, по чьей вине голова мальчишки, словно арбуз, покатилась по начищенной до блеска плитке. Говоря об этом Намджуну, демон лишь наливался ненавистью-злостью, отчего вновь приходилось целую неделю лежать на спине без возможности шелохнуться. Это явно пытка божья — эксклюзивно для сынка Сатаны придуманная. Изощрённо, заслуживает похвалы. Чонгук к ней даже привык. Раз на десятый уж точно. Потому свою обездвиженность воспринимал как данное, грелся под солнцем и мельком посматривал на Намджуна, который искренне сопереживал и не бросал, думая, что демону станет совсем-совсем одиноко. Хотя единственный, кому должно было быть печально и грустно — был он сам. Ему не нашлось места в Раю, не принял Ад, а душа застряла на бездорожье — какой-то глупый чёрт её потерял, пока бежал домой. Заметил Намджуна, видимо, Супербия. Не ясно, что он делал на бездорожье, но явно ничего хорошего. И вообще странно, что душу этого мальчишки-полевого цветка он не сожрал, а приволок в Чистилище, даже назначил его главой, как бы хозяином, ещё и главным надзирателем (ну это как-то совсем грубо) собственного убийцы. Последнее уже в стиле Гордыни. Но Чонгук не аплодирует. Будучи эпицентром всего дерьма, он не может шевельнуть руками. Зато делает большие успехи в разговорном искусстве. — Такой период? — переспрашивает Намджун, утыкаясь подбородком в колени. Чонгук после очередного приступа агрессии на всё людское проваливается затылком в песок, чихает от витающих в воздухе пылинок и недовольно пялится в небо. То походит на некачественную подделку: солнце, спрятанное туманными облаками, будто вырезанное из тростниковой бумаги — не больше, чем муляж. В Аду и то лучше потолок придумали. — Да. Что-то типа запоздалого взросления. Бывает, пройдусь до моря, посмотрю на своё отражение в водной глади и вижу не себя, а незнакомца. Того и гляди, совсем от себя отстану, лишусь тени. — Ну и пусть это другое твоё «я» бежит где-то впереди, что с того? — Да?.. Интересно, а куда мне деваться такому — потерявшему самого себя? — Ну, если это проблема, то можешь пожить у меня. Милости прошу, — Намджун добродушно разводит руками, как бы сгребая в объятия всё пространство Чистилища, — даже если это будешь ты, которого сам же и бросил. Чонгук смеётся, но не отвечает. Ему, на самом деле, уже всё равно, где гнить, лишь бы душу Тэхёна получилось встретить, вызволить из тёмных глубин собственной пустоты. Это, как оказалось, не очень-то просто. Разговоры с самим собой у Чонгука шли, мягко говоря, туго. Внутренние черти всё никак не хотели затихать, бушевали, жгли костры, пока демон всеми силами пытался поймать баланс, равновесие, некую терпимость ко всему роду человеческому. Мол, ну да, бывают среди сотен пара подонков, пара грязных лицемеров и ублюдков, но оставшиеся цифры не так уж и плохи, просто присмотрись. Чонгук и присматривается: как только поднимается с песка, сбегает к скалистым выступам, залезает на самый высокий и внимательно смотрит вдаль, из которой начинают показываться редкие линии новоприбывших. Чистилище всё-таки не одиночная камера (палата). Здесь со временем стали появляться полные неопределённостей души. Они медленно, будто в коматозе, расползались по выбеленной территории, прибивались к горам, деревьям, лежали на песке и всё думали-выбирали-думали, как же дальше поступить и к чему примкнуть. Кто-то выбирал Ад — Чонгук подобных сразу вычислял по запаху. Душному, гниловатому, напоминающему фрукт, который с неделю валяется на дне походной сумки. Намджун всегда расстраивался из-за таких вонючих «апельсинов», но в подземелья выпроваживал, не имея права заставлять душу грешных передумать. Он мог лишь пофилософствовать, поразмышлять о вечном, дать некий умственный толчок, землю под райские цветы. Некоторые реально этим пользовались, прислушивались, выводили редкие сорта и после отбывали к воротам Рая. Чонгук смотрел на них с тотальным безразличием. Лет пять или даже больше так смотрел, а потом вдруг заинтересовался: — Означает ли разный цвет глаз то, что каждый человек видит мир иначе? Означает ли это то, что мир иначе видит их? Намджун с усмешкой пожимал плечами: мол, ох, если бы я знал! И то было первым шагом Чонгука к переосмыслению всего мироздания. Мельтешащие повсюду души умерших приелись, злоба на них осталась разве что под ногтями, а ненависть вымылась вместе с по́том. Теперь Чистилище стало не просто местом, утонувшим в белизне, а неким театром теней, смиренным, словно в первую субботу, когда Христа распяли на кресте. Чонгук поубавил агрессии, даже кивал иногда мёртвым прохожим, здоровался, а когда на больную голову нападали страшные воспоминания, то усиленно мотал ею из стороны в сторону и бежал к Намджуну. На терапию. Тот позволял лакомиться всласть заумными мыслями, облизывать посуду из-под них и редко-редко светиться, хотя все вокруг уже успели подумать, что Чонгук — абсолютная тьма. А он прогрессировал, прыжками добирался до цели — Тэхёна, — учился в три головы, однажды вовсе проговорив с душой минут пять. О чём? О всяком. Пережаренном хлебе и мёртвой жене, расколовшей черепушку о край стола. Сожаления выразить не удалось, зато кивнул демон со всем пониманием, даже губы сжал в тонкую полоску, а после вновь судорожно отыскивал Намджуна среди скал, тёмным оком выуживал среди однотипных белых одежд самую белую — буквально блестящую от своей чистоты внутренней и поверхностной. И вот залетал демон в одну из солёных пещер у моря, хватал паренька за грудки и истерично тряс, отчего ноги вновь и вновь клонило к песку, к наказанию за нахлынувшее. — А вот если Тэхён не вернётся больше никогда? Если он вдруг меня покинул? Вот прямо насовсем! Кричал, валился на песок, сжимая в ладонях подол кимоно. Рецидив. Намджун тогда вдыхал поглубже, умывал лицо, присаживался рядышком и сыпал обещаниями. Говорил, что Чонгук справляется лучшим образом, что он отлично ведёт борьбу и почти смог окончательно привести мысли (себя) в порядок. Демон лишь грыз щёку изнутри, сверкал глазами ядовитого бреда и спрашивал: «А сколько я уже здесь?» Намджун лёгкой рукой гладил его по завиткам волос и уверял — всего пару месяцев. На деле — больше ста лет. Просто время в Чистилище измеряется иначе, оно бежит, несётся, ни разу не споткнувшись. Необходимо думать быстро, решать конфликты с самим собой в кратчайшие сроки. Иначе можно на долгие бесконечности остаться среди не меняющегося пейзажа. И вот опять приходится с неделю лежать на прохладном песке, становиться его инородной частью. Намджун не мог постоянно торчать около Чонгука — ему было необходимо проверять другие души, целебно хлопать тех по плечу, — потому у демона хватало разговоров тет-а-тет с тишиной и булькающими тревожными мыслями. Среди завалов этих мыслей можно было обнаружить скопления незнакомых людей, водящих хороводы беспомощности, натягивающих и без того натянутые нервы Чонгука. Там же плавала дума о неправильности самого себя, как верховного греха — то есть титула Луксурия вроде бы не лишился, но возымев сердце, опозорил весь Ад — отца и братьев, в первую очередь, — и теперь не знает, к кому себя надобно причислять и можно ли. Рядышком гостило неприятное чувство потерянности, вопрос: «А как дальше?» настолько приелся, что стал синонимичен пожеланию доброго утра, оттого и заставлял нервно рвать кожицу вокруг большого пальца (как по-человечески, однако!). И самое главное, основа из основ — Тэхён. Он занимал огромное пространство мозга и груди, забивал собой сосуды. Короче говоря, приходился тромбом, из-за которого у любого живчика просто обязан был случиться инфаркт. Но Чонгуку тут повезло чуть больше. Хотя тоже — как посмотреть. Смерть, она же страшна и безлика, она безобразна и, как правило, не любит нянчиться с обозначенными мертвецами. Но с Тэхёном у неё всё как-то иначе вышло. Чонгук знает — от этой подруги ему ещё перепадёт парочка оплеух. Ну, за баловство контрактом и фатальную влюбчивость в запрещённое. Демон Смерть готов почитать, праздновать каждый её приход и под вопли восхищённых зевак быть ею же украденным. Поправочка — ради Тэхёна. А почему бы и нет? Возможно, это поможет его душе выбраться из круга Похоти? Она сама, видимо, совсем не справляется. Намджун говорит, что пару месяцев (сотню лет), как не справляется. А то окажется, что зря Чонгук сидит на диете, никакой души не жрёт. Только если самого себя. Это да, это он любит. Объедая сваи, кирпич и камень, всякий гвоздь и твёрдое мясо бедра, он думает лишь о Тэхёне и смотрит на горизонт, ждёт чего-то (кого-то). Чуда. А то не приходит. И что же прикажете делать молодому, жадному грешку, у которого рана открытая по мёртвому человеку, рана сквозная, пробитая (буквально рукой брата)? Чонгуку нравится щупать место, где временем раньше у него была дыра (сердце-пульс-боль-прочая белиберда), и говорить. Ну, как бы с Тэхёном. Звать его по имени, рассказывать всякую чепуху, жаловаться на Намджуна и его привязанность к фатализму, улыбаться, с силой сжимая широкий ворот кимоно, и откровенно умолять вернуться, вырваться из круга блуда, даже если его разрыв повлечёт за собой непоправимое. Но на том конце Чонгуку, увы, никто не отвечает. Безмятежности такое не прибавляло. Но грех продолжал стараться. Опять поднимался с песков, заканчивая своё наказание, и шёл в горы, обросшие белёсым мхом. Он прятал всю свою нежность к Тэхёну в длинный рукав, и та его иногда парализовала, заставляла присесть на выступ и припомнить взгляд из-под касы, усмешку, увлекающий шёпот и тёплое плечо. Это не позволяло Чонгуку закончиться всему сразу — он погибал лишь по чуть-чуть, убывал прямо здесь и сейчас. А внутри потолочные балки трещали, ветшая, распадались на битый мрамор, труху и мел. Тя-же-ло. Тэхён порой кажется уже какой-то первородной былью, однажды возникшей галлюцинацией. Изумрудной, слабой, небольшой. Он Чонгука совсем не бережёт — это потому что он Тэхёна не уберёг (обраточка?), — и тот бьётся башкой о стеклянные стены Чистилища, а потом воет — больно ведь, да ещё и все кругом его, демона, ненавидят. Люди же, оказывается, чувствуют всякую дрянь. Чуть ли не седьмой анализатор при себе имеют, потому предпочитают обходить Луксурию стороной, прятаться от его чёрного, как смоль, кимоно в гребешки моря. Редко кто подойдёт — ненормальный, скорее всего, — заговорит. Чонгук ему кое-как нескладно ответит, а после никак отдышаться не может.Страшно.
Да, с душой беседовать страшно. Это оттого, что он, по сути, мало делает, но много ждёт, громко плачется Намджуну и несносен, как божий дом на отшибе Рая. Всё потому, что Тэхён Чонгуку очень много дал, и тот чувствует: мол, пора возвращать долги, щетиниться от этой мысли, как ёж, трясёт кулаком, обращённым к небу, и продолжает карабкаться на самую высокую гору. Намджун говорит, что такое неплохо очищает. Брешет, наверняка. Чонгука лишь Тэхён способен очистить, он без усилий может играть в боулинг нутром демона, стиснув его в своей Всемогущей руке, катить тот орбитой, снежным шаром, понимая, что грохнет первым страйком Луксурии тёмная игра. Он на этом тяжелом шаре, выплавленном из самого же себя, готов танцевать, смеяться, дышать горячо, и всё ради одного сверкающего взгляда Тэхёна через плечо. Тот, словно апокалипсис, рубильник, зажигает подводные фонари. Ну, теперь тонуть точно не страшно. И Чонгук тонет: прыгает с горы прямиком в море, распугивая мелких рыбёшек. Прохлада обнимает горячее тело юноши, наливает в лёгкие, как в бокал, жидкую соль, из-за чего слегка подташнивает. Но всё-таки терпимо. Намджун любит повторять: «Pain is inevitable. Suffering is optional». Это и есть его мантра. Навскидку можно перевести так: «Боль неизбежна. Страдание — личный выбор каждого». Чонгук эти слова слышит чуть ли не каждый день и всё кивает, кивает, соглашается. Ведь он действительно сам, без посторонних подбадриваний, выбрал себе тяжёлый путь мучений, отдалённо понимая — боль не обойдёт его стороной. И вот он в её эпицентре. Тут уже всё родное, привыкшее, сверлящее очередное отверстие, через которое вытекают соки уверенности. Демон затухает, тухнет (как свечка и мясо одновременно). Просто в природе существуют процессы, которые, как ни старайся, невозможно изменить. И если вдруг оказывается, что один из таких процессов крайне важен для твоего существования, то единственное, что тебе остаётся — путем неустанного повторения измениться (пусть даже до неузнаваемости) таким образом, чтобы он стал неотъемлемой частью тебя самого. Тэхён тот самый «процесс». Он введён геномом прямо в кости — теперь просто так не извлечь. Остаётся лишь безмерно скучать, жалеть о прошлом и жить этими дурацкими воспоминаниями, когда лотосы у озера продолжали цвести, а дощечки пристани прогибаться под весом двух разноимённых звёзд. Тяжесть в груди уже приелась, она стала походить на приём пищи — три раза в сутки с пущей силой, плюс перекусы, то есть лёгкий укол в ребро. Чонгук привык, но не собирается свыкаться. Борьба длинною в миллион световых лет уверенно продолжается, и он вновь забирается на скалы. Порой боль помогает усвоить жизненно важные (необходимые) вещи.***
Спроси Чонгука сейчас: «Который год торчишь здесь?» — он и не ответит. Нет, ну правда, не знает, сколько лет прошло с его первого дня в Чистилище. Но точно много. Пришлось полюбить нырять в море, жевать песок меж зубов и тереть глаза от большого содержания йода. Загар вновь поджарил греховное тело юноши, окарамелил. Чонгук из подбитого журавля очистился в статную птицу, возымел густое перо, готовое к полётам. Намджун такими изменениями своего убийцы гордился, одобряюще кивал и между тем говорил: — Совсем скоро наступит лето. Демон знал — сезонных изменений в Чистилище не бывает. Тут всё стабильно тянется в незабытие, перемалывается тихонечко, без резких скачков и перепадов температур. Так о каком лете может идти речь? Намджун явно пытался окольными путями донести нечто важное, только вот Чонгук его совершенно не понимал (но пытался!) и вновь сбегал к воде, заходя в неё по колено. Подол кимоно — свой самый ценный подарок — держал забранным в руке, подставлял ликорисы под струи ветерка, а те довольно склоняли лепестки к кромке моря. Чонгук дышит полной грудью — он давно отпустил всю скопившуюся в недрах злобу, расправил плечи и набрался сока, выпуская гниль прочь. Грех стал величественнее, чем мог казаться. Оставалось лишь набраться терпения, как самого терпкого градуса, и смиренно ждать, ковыряясь пяткой в мокром песке. Ждать, когда вечная мерзлота треснет, одинокая пустыня из адских снегов растает, наполнится жаром, теплом, какие бывает лишь в летние дни. Да, Намджун прав — должно прийти лето, подкрасться, схватив за руку, да утащить в дебри счастья, более красочные, чем всё вместе взятое Чистилище. И лето однажды пришло. Жизнерадостный лучик пробирается в разлом неба Чистилища. Старое время сдаётся, отступая туда, откуда не возвращаются. Хотя многие по привычке ещё говорят словами из прошлого, но смысл этих слов меняется в отблесках нового солнца, требуя новых определений. И пусть эти новые слова проживут лишь до скорого будущего — без них никому не сдвинуться во Времени и не сделать ни шагу вперёд. Чонгук бродит у кромки моря, давит песок пятками и смотрит в глубокую даль. Прозрачная вода непривычно бурлит, закатывает волны до пляжа и медленно разбивает те о чужую щиколотку. Демон смотрит вдаль, на горизонт, замыленный однообразной чистотой. Повсюду тишина и пустошь. Лишь парочка душ прячется где-то у подножья скал, свернувшись в калачик — думает о раскаянии и совершенном грехе. Это их повседневный ритуал, который должен привести к официальному решению, выбору: Рай или Ад. Намджун с этим выбором слегка помогает (чаще, конечно, по доброте сердечной, склоняя души в сторону Эдема), но только сегодня он куда-то запропастился, видимо, решил сходить на окраины Чистилища и проверить тамошних скитальцев. Потому Чонгук один, шлёпает по воде и щурится, когда противный солнечный диск режет глаз своим отражением. Повсюду чувствуется некая безмятежность, приправленная ноткой необычного напряжения, словно кто-то натягивает очень тонкую струну. Чонгук — та самая струна. Оттого он, полный беспокойства, останавливается, видя в десяти шагах от себя до боли знакомые очертания фигуры. Одно слово, пять букв и миллион недосказанностей, ожидание, устремившееся в чёртову бесконечность и обратно. Любовь, неподвластная времени, судьбе и даже самой Смерти.Тэхён.
Тэхён одет в обыкновенные, не царские одежды — чистые-чистые, ни капли крови на них, — и прячется за вуалью касы, улыбается, делая первый шаг навстречу. От него веет спокойствием, и то просачивается сквозь Чонгука, заставляет свести лопатки до хруста — из них вдруг вырываются два чёрных крыла, словно вестник рождения нового существа, ещё более могущественного. Тотчас становится так одиноко, так грустно, что демон обваливается на песок и закусывает кулак, лишь бы не закричать, лишь не зарыдать. Просто сейчас как никогда ощущается каждая слезинка, которую он эти долгие века в себе хранил, вся та откровенная тоска, что готова довести пациента Чистилища до повторного срока отбывания. И скулы омрачают кривые дорожки мазута, рисующие молитву лишь по одному человеку, по его смеху и тёплой руке. А Тэхён будто бы проснулся совсем недавно: беспечный, чистейший, однозначный и самое главное — вечный. В окружении засаленных воротил он вырос безупречным цветком, тянущимся к сумеркам, но восхваляющим свет. Такой себе редкий сорт, без многообразия видов. И единственное, что он хотел — это чтобы кто-нибудь взял, укутал и приютил. Ну а люди как всегда поступили — они просто-напросто его залили, облили помоями, дрянью. Погубили. Даже тьма не спасла живым, но мёртвым всё-таки сберегла. Тэхён рвётся к этой тьме. Нет, правда, подрывается с места и, пробежав по песку самые крохи, обнимает Чонгука за шею, утыкается носом в ярёмную ямку и говорит о любви. Демон накрывает свою душу тёмным крылом, прячет от чистого солнца, песка и навесных скал, отогревает, а сам глубоко дышит, будто бы впервые, после страшной, затяжной болезни. Тэхён крепко цепляется за его покатые плечи, отодвигается слегка и подбито тянет уголки губ. А Чонгук глядит на Бога в нём — тот разветвлён и ширится не стихая. Для него молитв не сочинили, а избили-обезглавили-усыпили, оттого теперь на дне зрачка транслируется тот Ад, который удалось пережить за долгие годы (казалось, нескончаемые) разлуки. И Тэхёну даже хочется орать, кричать обо всём плохом, вдруг изрезавшем его доброе сердце, но он молчит, совершает аборт слов и вновь погружается в объятия Чонгука, как на самое беспросветное дно. А то настолько обожаемое, что наконец-то настигает Рай, и кимоно трещит нитями от того, как сильно его сжимают чужие руки. Не со злости, конечно, а дичайшей любви, переросшей саму жизнь и её праведные законы. И все миры вновь затихают, как затихали тысячу лет назад, обращают свои глаза-уши-хвосты к Чистилищу, в котором встретились две параллельные линии (и тут, конечно, просто необходимо знать аксиомы). Тэхён шепчет Чонгуку: «А я тебя ждал. Очень сильно, слишком долго ждал». Демон сильнее сжимает его в объятиях, чуть ли не душит и пачкает в мазуте собственных слез. «Я тебя тоже». И облака стерильного неба вдруг расходятся в разные стороны, позволяют солнцу проливать своё прозрение на двух возлюбленных тьмы. Пол планеты трескается, твари вновь и вновь заводят разговоры об апокалипсисе, а Сатана кивает Всевышнему. Судьба первой Вселенной — самой горькой и щемящей грудь, — подходит к концу. Ад перестраивается, образует нескончаемые этажи, по которым рядами передвигаются грешники, подгоняемые чертятами; а в Раю разливается золотое озеро очищения, обрастает лотосами, в память о дне примирения небес и подземелий. Душа Тэхёна беспощадно крошится на мелкие изумрудные песчинки, и те остаются целыми горками в ладонях Чонгука, что трескается в лице и медленно проваливается в небытие, забвение. Снотворный воздух Чистилища действует седативом, даже море стекленеет, а Намджун по его поверхности шагает, хрустит гребешками волн под стопами. (Это второе явление Христа народу). На берегу он с усмешкой обнаруживает беспробудно уснувшего демона Похоти и горсть света, примостившуюся на его груди. То и есть святость человека по имени Ким Тэхён. Того самого, по чьей вине мир чуть не канул в Лету. Намджун улыбается, присаживается рядышком (по привычке), легонько ерошит кудри на голове Чонгука и прячет в руках чужую душу, слыша, как в ворота Чистилища стучит пара рук. Явилась стража Ада и Небес.***
Супербия встретил наследного принца династии Мин на входе в Чистилище. Тот не изменился ни черта, лишь волосы обстриг и заимел нимб над головой. Ого. А вот оно всё как просто оказывается! Гордыня и подумать не могла, что этого человека причислят к рангу Ангелов, да ещё и дремлющих на плечах Бога — приближённых. Паренька Супербия ведь ещё в день его же смерти заприметил. Даже больше — хотел забрать, по-тихому присвоить. Ну, саму душу и всё к ней предлагающееся. Да только Рай греха опередил: протянул лучи (ниточку паутинки) к пронизанному стрелами телу и вознёс, не дав возможности и прикоснуться к принцу. Принцу, который, кстати, совершенно не заслужил места у облаков. Он же стольких за свою недолгую жизнь успел погубить-перерезать. Во славу Короля и страны, конечно. Но всё же. У него были схватки на смерть, кости противников хрустели под ногами, а меч умывался кровью, как слезами матерей погибших. Да только Всевышний хитёр, он любит привирать и трактовать истины иначе. Исполняющий долг свой — не тот, кто способен принести пользу всей Поднебесной. Достаточно принести пользу одному человеку — и Поднебесная покорно последует за тобой. Творящий бесчинства — не тот, кто истощил злодейством всех среди четырёх морей. Нанеси вред одному человеку — и Поднебесная станет против тебя. Такие вот трактаты. Принц Мин вроде как сплошное отрицание, но своим последним поступком перечеркнул все злодеяния и теперь стоит перед Супербией, щурится, вспоминает прошлое и вдруг выдаёт: — А! Это же ты меня убил. Гордыня мерзко улыбается и крутит головой из стороны в сторону. — Ты убил себя сам. Архангел смеётся и тянет руку к серебряным вратам, вежливо стучится — выдрессировали. И нет в его лице даже толики обиды, ненависти, желания отплатить по старым счетам. Всё ро́вно — безразлично. Супербию это даже слегка задевает, и он ровняется с парнем плечом, также тарабанит в ворота и не перестаёт пристально смотреть на Ангела, его раздражающий нимб над светлой копной волос. Тому это не кажется надоедливым или раздражающим, оттого он лишь склоняет голову набок и заигрывающе подмигивает. Ну, нет — Рай ему точно не к лицу. — Я собираюсь забрать душу Тэхёна и вернуть на землю, — констатирует Ангел, — его не готов принять Бог. Сатана, как я понимаю, тоже, — и оценивающе оглядывает седьмой грех. Губы кривятся в отвращении. — Не у тебя одного подобные планы, — скалится Супербия, не собираясь разыгрывать спектакль. Если откровенно, то он ненавидит Тэхёна всей своей темнотой — тот Луксурию загубил. И теперь отец — будто бы специально, будто бы за что-то мстит — приказывает Гордыни вновь подниматься к людям и следить за сохранностью этого мерзкого мальчишки — буквально охранять то, что Супербия собственноручно хочет задушить и разбросать кусками по сернистым котлам Ада. Месть живёт в нём отдельным органом. Циркулирует. Но Юнги — тот самый принц — дышит светом. Он не даст Тэхёна погубить. Ведь его смерть теперь равносильна смерти всего естества. Супербия пронзает Ангела испепеляющим взглядом (запас улыбок истёк) и первым заходит в Чистилище, даже не предполагая, что через десятки лет будет подогревать несносному посланнику Рая чай и переживать за его здоровье. Сейчас между ними царит тотальная неприязнь и желание взаимно проломить друг другу черепушку. Но оба терпят и подходят к Намджуну, перенимая каждый свою драгоценность. Супербия помещает спящего брата на подушку тьмы — держится лишь бы при публике не обнять, — обещает поселить того на второй круг Ада, пока не придёт время встречи со второй стороной контракта. Как оказалось, нерушимого. Юнги же аккуратно забирает душу Тэхёна, прячет, прижимает к груди и под фырканье Гордыни даёт клятву Намджуну доставить мальчишку в целости и сохранности до мира людей. Он лишь кивает и, бросив удушающее: «До встречи», уходит, унося с собой всю истлевшую надежду.***
Так и получилось, что целые миры существуют лишь из-за двух представителей разных полюсов. Что уж говорить — даже Рай и Ад примирились только из-за них. И пока Тэхён жив, Чонгук даёт всякой твари возможность дышать непробитыми лёгкими, он не обрушивает цивилизации, не оборачивает дождь в кровавые капли, которые прижигают смертных, сеют чуму и отчаянье. Взамен демону Похоти — Луксурии — необходимо знать, что его человек жив-здоров-счастлив. Потому каждые сто лет он поднимается на поверхность и обязательно встречает на ней мальчишку-парня-мужчину по имени Ким Тэхён. Всегда статного, красивого, занебесного, с родинкой на кончике носа, улыбающегося всем ветрам и настолько неидеального, что искры ударяют по мозгам, выходят пулей навылет. И эта центрифуга уходит в бесконечность. Концовки их всегда одинаково печальны: Луксурии приходится бросать Тэхёна после наступившей тотальной взаимности, возвращаться в Чистилище, потому что вспомнилось всё — каждая их встреча и жизнь. Оттого демона с новой силой разбирает злость, разрывает ненависть к людям, и Намджун приколачивает его к песку, лечит, исцеляет, поит отравами из слов-обещаний скорой встречи со своей любовью. Тэхён же в это время узнаёт всю правду, медленно вспоминает прошлое и, в конце концов, спустя эпизоды терпения, попыток оправдать доверие Чистилища, попадает к бесцветному морю, где его ждёт Чонгук с распростёртыми объятиями и поцелуем в горячий лоб. Просто нужно совсем немного дней — срок, — и родится новая Вселенная. Тридцать шестая по счёту.И не уходи. Не сходи с моих рельсов ни в этом, ни в земном мире. Тысяча моих и твоих прекрасных двадцать четыре. И одно на двоих бессмертие впереди.
Часть двадцать девятая: День, когда сам Сатана готов молиться на Любовь.
