VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Через незакрытые шторы на гостиную, утонувшую в разбросанных вещах, смотрят тяжёлые снежные тучи. Тэхён находит себя в тёплых объятиях абсолютно голым, зацелованным, схуднувшим на два килограмма и хронически уставшим. Сегодня ему исполнилось горбатых тридцать два. Не такой уж старый, но и совсем не молодой — середнячок. Он осторожно избавляется от веса чужой руки и, отодвинув одеяло, спускает ноги на пол с подогревом, ощущая лишь промозглый холод. Тот склизко ползёт по щиколоткам, рукам и рёбрам, обосновываясь мурашками у загривка, отчего Тэ вздрагивает и поднимается с постели, тихонечко шлёпая до кухни.       Там на столе стоит корзина цветов и бархатная коробочка с длинным золотым браслетом внутри. За этот подарок он вчера чуть рот не порвал от желания выразить благодарность. Хотя той вроде как не просили. Тэхён бренчит грязными стаканами и наливает в один из них газированную воду, охлаждая сорванные связки. Пробует говорить — голос слегка хрипит. Как же хорошо, что сегодня заслуженный выходной, а неделя моды далеко позади. Она грандиозно закончилась, кстати. Главный офис IMG Models даже прислал Тэхёну очередное приглашение на участие в главном показе года, пожелал всего самого хорошего и не забыл поздравить с днём рождения. Тэ лишь безразлично пробежался по строчкам, сухо поблагодарил и отказался: мол, график забит. На деле же — совсем нет резона тащиться в общество очаровательных иностранцев, обсуждать с ними тяжёлую жизнь моделей, а после снюхивать дорожки кокаина с коленки, предварительно запершись в блестящем туалете.       Сейчас у Тэхёна есть более приемлемые и важные цели. Например, покончить к весне с новой коллекцией плащей, в которой он выступает главным дизайнером в сотрудничестве с неизменным брендом Versace. Спустя столько лет, а контракт действителен. Хотя на свою сторону пытались переманить грациозный Dior и итальяшка Prada. Но Тэхён повсюду шёл в отказ, не желая лишний раз светиться в скандальных новостях. Он с этим уже давненько завязал. Прямо как с крепким алкоголем и обложками жёлтых газетёнок.       Как Чонгук исчез — так и завязал. Словно то был сигнал к действию.       Хотя, если быть совершенно честным, то первую неделю одиночества Тэхён находился в жесточайшем запое, из которого потом его выводили капельницами и таблеточками от мигрени да приевшейся тошноты. Врачи всё цокали и предупреждали: мол, с печенью неполадки, похеренная микрофлора и напрашивающаяся язва желудка. Тэхён лишь кивал и жрал успокоительные горстями, оправдываясь тревогой за своё будущее. На самом деле — настоящее. Печальное, холодное настоящее, обдающее нескончаемыми мыслями о тяжёлом, но всё-таки счастливом прошлом. В нём был Чонгук — святой демон Чонгук, — утащивший вместе с собой всю тягу Тэхёна к жизни.       Вообще, с исчезновением Чонгука многое поменялось. Во-первых, Тэхёну пришлось кардинально изменить своё отношение к работе. Она стала поводом забыться, утонуть в извечных переживаниях и загруженности, то есть позабыть о внутренних проблемах и заняться насущными. Для начала Тэхён решил забросить эпатаж на одну полку с алкоголем: взялся за ум, поднабрался ответственности, приучил себя к порядку, слаженности, графикам, которым давно было пора начать следовать и молчанию, что теперь встречает каждого наглого папарацци вместо вздёрнутых вверх средних пальцев. Кто-то говорит — Ким Тэхён наконец-то вырос, по-настоящему возмужал, кто-то во все изменения не верит, объясняя те попыткой привлечь к себе дополнительное внимание, а кто-то копает глубже, выстраивает гипотезы, одной из которых является разбитое сердце. Мол, уничтожила любовь гордость модели, растоптала, заземлила. Не далеко от правды. Но Тэхён продолжает усиленно молчать, никак не реагируя на подобные глянцевые статьи, полные вырванных из воздуха догадок. Он просто делает своё дело, с улыбкой называя себя не только моделью, но и модельером. Года растут вместе со статусом.       Неизменным остаётся лишь агентство и Ёнджун, который до сих пор высылает Тэхёну рабочий график, хотя давно освобождён с должности менеджера. Тэхёном же и освобождён. Просто в один из дней он понял, что пора набираться взрослой самостоятельности, делать широкие шаги вперёд. Пришлось перетереть на этот счёт с удивлённым директором и с его натянутого позволения перейти на более далёкий вариант сотрудничества с менеджером. В его новые обязанности начали входить лишь редкая должность сопровождающего и уведомление модели о новом расписании.       Конечно, Ёнджун тогда испугался увольнения или какой своей ошибки, оттого прибежал к Тэхёну с глазами-блюдцами и заготовленными извинениями. Но тот лишь объяснил всю ситуацию и отсыпал благодарностей, дружески похлопав по плечу. Ёнджун в восторг не пришёл. Видимо, из-за денег или ещё чего. Тэхён совсем не случайно (после разговора с директором) во всех подробностях узнал о том, как же его всё-таки взяли в IMG Models. Оказалось, тот провалил модельный кастинг и после со слезами на глазах умолял взять его хотя бы на должность обыкновенного уборщика.       — Я знаю, что тебе нужны деньги, — констатировал тогда Тэ, — я уже погасил все задолженности твоей семьи.       Своеобразный выпад доброты, приправленный совершено недобрыми помыслами? Вовсе нет. Тэхён действительно был и будет необъятно благодарен Ёнджуну, а конкретно его исполинскому терпению и любви к сфере моделинга, без которой сработаться с Ким Тэ не представилось бы возможным. Про его несносный характер до сих пор складывают легенды, которыми после пугают всяких новичков: мол, не подходи — укусит. Ёнджун же всё смиренно вытерпел, каждый всплеск эмоций затушил и ни разу не схлопотал в еблет, что уже ну просто поражает. Потому Тэхён решил сделать ему прощальный подарок — от всей души и сердца, — а в ответ получил слёзно-счастливые объятия и пахнущее искренностью «спасибо». И здесь отлично вписалось спокойное «не за что» — баш на баш. Теперь Тэхён справляется в одиночку, но чуть что обязательно прибегает к помощи Ёнджуна, который, кстати, уже давно дослужился до главного менеджера с более высокой зарплатой и стабильным уважением. Хэппи-энд.       И как уже говорилось — Тэхён записался в дизайнеры. Просто в один из дождливых дней, когда и без того поганое настроение скатилось под пыльный плинтус, он взялся за погрызенный карандаш, сделал какие-то наброски на краешке салфетки, а после притащился с ними в отдел дизайнерской коллегии IMG Models. На удивление — их оценили, приняли на доработку и спустя несколько недель на пробу пошили парочку моделей в количестве десятка. И всё раскупилось за считанные дни. Директор пришёл в приятное удивление, переговорил с Тэхёном, а после отправил его в отдел разработок, где он за короткий срок придумал новую коллекцию гендерно-нейтральной одежды, приправленной кучей изюминок, но при этом удобной и доступной к покупке. И вновь успех.       Журналы не переставали писать о чуде индустрии (бывшем алкоголике, да?) Ким Тэхёне, преобразившимся в новый сорт дизайнерской сладости, тающей на языке довольных критиков. Достаточно популярной, в конце концов. Оттого, по прошествию недолгого времени, Тэ окончательно решил податься в эту сферу, откладывая моделинг не на дальнюю, но всё-таки полочку. Окончательно завязал с ним в последние годы, хотя золотые овации собирал сундуками и не имел привычки лишаться внимания камер. Но теперь лишь изредка посещает модные показы в виде участника — отбирает вместе с директором самые важные, где без его длинных ног ну просто никак не обойтись.       Новое увлечение неплохо занимало голову, затягивало, позволяя промежутками забывать обо всех кучах дерьма, в которые удалось вляпаться. На Тэхёне ведь ужаснейшим образом сказалась вся та правда, озвученная Юнги-хёном в один из вечеров, который теперь официально наречён скорбным. Мысль о том, что это не первая его жизнь, не первая встреча с Чонгуком — накрывала мучительно скрипящим шифером и резала острыми краями. Оставалось совершенно непонятным, как же так вышло, что память замкнуло на каком-то моменте и пришлось заново проходить все этапы влюблённости, болеть по невзаимности (несуществующей уже тысячи лет), ковыряться в чувствах, будто протухшей еде, пережёвывать. Столько времени потеряли — откровенно всё упустили. Слёзы от этой мысли до сих пор на глаза просятся.       Но Тэхён пообещал себе терпеть. Вытерпеть-вымолить. Он уже успел нарыдаться за эти годы вдоволь, выучить целый список успокоительных и даже посетить двух психотерапевтов, которым с пеной у рта уверял: мол, у меня синдром разбитого сердца — кардиомиопатия такоцубо, — я чувствую свой пульс под языком и сигнал SOS на запястье. Те выслушивали с прищуром и посылали к кардиологу, под пищащие приборы, что так ничего и не смогли выявить, кроме отличных параметров сердечного ритма. Дерьмо. Потому навыписывали Тэхёну нейролептиков, антидепрессантов, с советом на усиленный отдых и располагающую к спокойствию остановку. Тот лишь кивал, сжимая рецепт в руках. Нет, ну, а как тут объяснишь, что проблема совсем не в постоянном рабочем стрессе и даже не в патологическом отсутствии выходных, а одном очаровательном демоне, умевшем зажигать звёзды на солнечном небе. Так ведь за умалишённого примут и запрут в далёкий домик, где светлые палаты и успокоительные чаинки в общей чашке душевнобольных.       Потому приходилось (и приходится) Тэхёну приживаться с мыслью о нескончаемой тоске по Чонгуку, по его тёмным кудрям и греческому носу, сующемуся в чужие дела с адским наслаждением; по его повадочке пить исключительно из начищенных бокалов и с силой давить бычок о дно чистой пепельницы; по его зоркому глазу, цепкому взгляду, выпивающему саму жизнь. И никому не были интересны надрывы в груди Тэхёна. Сколько он не ходил по церквям, отбивая лоб в молитве перед иконами, сколько не пытался заговорить с темнотой, спрятаться в самый глубокий угол города, подъезд, страшный переулок, заброшенный морг — ни Рай, ни Ад не откликались, не предлагали помощи. Они делали вид, будто бы их вовсе не существует, будто бы Тэхён всё выдумал и теперь накручивает всякими бреднями свою голову, и без того захваченную извечной мигренью — побочка «спасительных» пилюль. А парень в одиночку не знает, как сражаться, как биться с неизвестностью, как ей понравиться. Юнги лишь давал наставления, соболезновал, но прямых подсказок не подкидывал, говорил: «Прости, Тэхён — я права не имею». Тот лишь гнул бровь и хлопал дверью, сгрызая губы в мясо, в кровь, боясь громко всхлипнуть.       Расставание с Чонгуком наставило Тэхёну глубоких ран (орденов), наложить швы на которые совсем не получается — иглы ломаются, нити рвутся, а врачи разводят руками, выпроваживая больного в палату пропитой тоски. Единственное желание — это проснуться в её чистых стенах однажды, повыдирать из себя все трубки-датчики, выбежать во двор в чьих-нибудь бахилах на босу ногу и наконец-то нормально задышать, без ярких вспышек удушья. Ну, а пока Тэхён обречён, и он подыхает понемногу. А под скальпом бьётся режущая мысль: «Да никто к тебе не придёт, сам себе не лги: у Чонгука свой адский мирок, свои попущения, он скала и у него есть поважней дела, чем тетешкаться с тобой убитым, у которого завтра съёмки на разворот журнала назначены».       И Тэхён понимает, что в любой момент может завязать, перестать ломать ногти об щемящие воспоминания, пожить для себя, разбогатеть, нанести здоровый оттенок кожи, съехаться с кем-нибудь без затей, чтобы варить ему кофе по утрам и мокро целовать перед самым выходом. Да, так можно — возможно, даже нужно. И что-то из этого Тэхён действительно делает, но окончательно своего демона не забывает. Он ведь его детство. А детство, как мы знаем, неизлечимо. И бывают дни, когда месяц под тысячу вольт — тогда тьма не тьма, — и тянет к счастью, свету и теплу. Тэхён ведь мальчик серафический, он, если честно, Чайльд-Гарольд — эталон романтики, припрятанной под толстой настырностью и надменностью. Без любви ему дико сложно, настолько тяжело, что вечно мёрзнут руки, а спать приходится в шерстяных носках, купленных от неизбежности. И в некоторые дни он действительно срывается, горячо улыбается коллегам, выискивая передвижной обогреватель с бесконечной батареей. Но быстро перегорает, с приевшейся тоской ощущая фантомные объятия Похоти.       Потому приходится подрываться и бежать домой, забиваться в его самый тёмный угол, становиться чёртовым никтофилом — обожателем непроглядных ночей — и нещадно курить, собираясь умереть от рака и провалиться прямиком в Ад. Уже и не страшны ожидающие там мучения. За связь с Луксурией они наверняка самые страшные, изысканные. Оно и к лучшему — Тэхёну уже всё к лучшему, лишь бы исчезнуть из прослойки людей и хотя бы на миг повстречать Чонгука; вырвать своё сердце, обернуть его посланием и бросить, тяжёлое, прямо в самое окно (нутро). Разбить то к херам и прокричать на все подземелья о том, как же плохо, как тяжело смотреть поверх помех, когда под веками на постоянке живёт грешок с высоким лбом, драгоценным смехом и немного царскими привычками.       Иногда, чтобы отойти от тоски, Тэхён ходит в клубы. Самые захудалые, дрянные. Видит там счастливых влюблённых с грошами в карманах, хвативших лишь на один стакан безвкусного пива. Но даже так, какие они счастливые, Боже! В подвальном баре, где под потолком пахнет самбукой, горьким табаком и людей всегда единично, эти влюблённые красивые, пьяные, выбегают дымить на ступеньки, дразнятся — он в ботинках, она босиком, на цыпочках, а в руке у неё босоножка со сломанным каблуком, — и оба хохочут так, что едва не давятся слюной, запрокидывая головы к звёздам. Тэхён за ними наблюдает издалека, как натуралист, хлебает безалкогольный мохито и думает, что это могли бы быть они с Чонгуком — загорелые, с улыбками белыми, как снег, говорящие между собой о простых вещах и о том, что надо бы прикупить домой спаржи или ещё какой низкокалорийной дряни.       И подобное будущее было близко. Тэхёну, целующему Чонгука на помятой постели, казалось, что они теперь вместе и у них всё обязательно будет хорошо. Но. Но в жизни далеко не всё идёт по плану. И в решающие, судьбоносные моменты в дверь стучится гонец, как правило, с дурными вестями. Он вежливо прикладывает руку к козырьку фуражки, но суть сообщения от этого не меняется. Он хороший малый, нет никакого смысла хватать его за грудки и пытаться вытрясти из него душу. Парень не виноват, он просто выполняет задание начальства. Но кто же его начальство? Наша старая подруга — жестокая реальность. Плевал на такую реальность Тэхён, плевал и выливал на её злостную голову безвкусный мохито, для красоты украшенный листочками мяты.       Он ведь только успел намечтать, надумать о том, как в будущем — чуть ли не бесконечном, — они будут целовать друг друга в мочки, несмело, робко; по ночам рвать простыни с желанным треском, а на утро, по дороге в супермаркет, в унисон подпевать радио, стоя в пробке. Тэхён смел думать, как они рванут к морю, выключат трубки, забросив те куда-нибудь под кровать, а сами улягутся на пески и начнут болтать о всяком, слишком чудесные и простые, чтобы казаться настоящими. Они обязательно сходили бы посмотреть на летние фейерверки, вспыхивающие, трескающие над водой, сделали бы кучу фотографий, а их общая (по закону подлости) получилась бы размазанной, нерезкой, оттого была бы подло удалена. Ещё Тэхёну почему-то представлялось, что у Чонгука будет дурацкая привычка забираться в постель чуть пьяным прямо в обуви и читать «Терезу Батисту, уставшую воевать». Тэ тогда бы закатывал глаза, чтобы не зареветь — прямо как сейчас закатывает, облокотившись на кухонный гарнитур, — потому что ему чертовски грустно. И как же всё-таки люди любят себя по-всякому убивать, умертвлять, обращаясь к мрачному отражению в свои тридцать два.       Тэхён привыкает отвыкать.       И это оказывается тяжело. Он всегда чудовищно переигрывает, когда надо казаться счастливым и разлюбившим.       Он давно уже обыкновенный кружок, выведенный на бумаге — ничего внутри. Поскорее меня сотри. Тэхён глядит на всё сквозь слёзную пелену и продолжает сидеть взаперти, вместо того, чтобы выбраться и уйти — стать свободным, стать тем, кто ломает преграды лёгкими ладонями. Для этого ведь нужно столько труда, аскезы, научиться наконец понимать язык отражений в грязной луже, язык касаний, огня, пепла и бирюзы — мира ошпаренного (словно собственное нутро), от неизлечимого недуга.       Тэхён ничего не умеет — Тэхён в этом плане совсем ничего не знает. Потому он просто продолжает посещать вечеринки, где много прессы, моделей, актрис, праздных мудотрясов, и все они жалуются на стрессы, решают вопросы о сотрудничестве, не забывая Тэхёна лишний раз приобнять. А он каждый раз обращается в человеческую труху и стоит под вспышками — на общих фотографиях, — с замыленной гримасой, но всё-таки улыбается. Улыбается, куском бессонного злого мяса, а потом выливает бокал шампанского в ведро со льдом. С ним постоянно кто-то заговаривает на таких вечерах, хвастается-хвалится, заманивает, а Тэхён учится мастерству поддержания пауз — кивает и иногда удивляется. И до сих пор продолжает вызывать у простых — ненависть, а у сложных, как положено, зависть.       А что до счастья, то оно, оказывается, результат воздействия седатива и токсина. Для Тэхёна это чувство, когда он едет в машине по ночной трассе на пересечение сорок второй с десятой от места празднества и до тихого дома. Редко, когда спокойствие накатывает так сильно, что даже обнажает, выворачивает кости-суставы. И сразу появляется жгучая мысль, что любовь Тэхёна в любом случае не спасла бы. На его долю выпало столько красоты, столько гордости, что болюче плавит и запихивает в свитер невысказанной печали, кое-как связанный каким-то демоном. Тот колючий, с неправильными узлами, начинающий расплетаться на верёвочки. Тэхён уже не удивится, если он растащится на эти самые верёвочки вместе с ним. И больше уже никогда не свяжется воедино.       А ведь так хочется уметь правильно монтировать жизнь, без пауз, глупых перебивок и неудачных дублей. Хочется знать, что тебе хватит сил на всю ту огромную важную судьбу, которую ты себе напридумывал в минуты счастья и любви. Хочется, чтобы никого не было над душой, а все самые важные люди рядом — крепкие, свежие, хрусткие, — а если и нет, то иногда звонили сообщить, что невыносимо соскучились. Хочется везде ездить, протирать пыльные горы ладонью и смеяться на пару с иностранцем в прибрежном баре, а спустя неделю разворачиваться и, улыбаясь, возвращаться домой, потому что он есть, потому что там ждут. Хочется всегда ощущать себя живым и выслужить себе по-настоящему крутую, мудрую, стильную, ироничную старость. Хочется, чтобы цвет волос менялся по щелчку пальцев и всегда шёл. Хочется научиться способности шпаклевать исписанные стенки черепной коробки и становиться просветлённым, чистеньким, без покалеченных мыслей внутри.       Хочется снова видеть Чонгука, любоваться тем, как он выглядит, как смеётся, как отбрасывает кудрявую прядь со лба и мастерски дует резиновые пузыри.       Много хочешь — ничего не получишь.       Тэхён усмехается — да разве многое он просил? Это же обыкновенная счастливая жизнь. Утопичная. Оттого невозможная. Вот и приходится вздрагивать в кроватной полутьме — снова снилось его лицо. Во рту солоно. В окна долбится символ нового адова круга — утро. Колесо Дьявола вновь начинает свою работу. Тэхён держит в руках стакан. На его дне плавает мякоть апельсина, за ночь успевшая пристать к стенкам. Вчера был дивный ужин. От него до сих пор хочется хорошенько проблеваться и с зелёным выражением лица завернуться в кокон из одеял. Но Тэхён довольствуется малым: стаскивает ментоловую сигаретку из пачки на столе и, зажав ту меж зубов, жадно вдыхает пары, иногда забывая выдыхать. Никотин и лечит, и калечит. С него приятно начинать день и завершать, придерживая пепельницу на свободной стороне кровати. Сейчас Тэ крошит пепел в раковину (хулиган), открывая слабый напор воды. Противогордынное действует в нём понемногу, и вот уже нос упирается в пол, забывая величественно посматривать на небо. Уже не радует, не разжигает кострища самодовольства внутри. Всё стихло, стухло, и он тушит сигарету об бортик раковины, неожиданно вспоминая давний разговор с Юнги о прошлом.       Так что, если ещё немного поговорить о нём — ну, о прошлом, — то, оказывается, Тэхён был рождён той ещё занозой в заднице этого мира. Каждая его жизнь отличалась своей неоднозначностью, потерянностью и необыкновенной ненормальностью, которой обычный человек точно не позавидовал бы. На поверхность всплыла куча презабавных фактов, безжалостно разрушающих душевную организацию парня (или уже мужчины?). Например, выяснилось, что именно Тэхён завязал всю историю с нечестной игрой в казино, и уже после обучил всем азам Хосока, оставляя после себя кругленькую сумму на счёте и недвижимость. Именно Тэхён слыл во всей округе подозрительным счастливчиком, любителем перетереть с местной мафией в покер и выкурить парочку сигар. В той жизни, полной обмана, он повстречал Чонгука уже в возрасте двадцати пяти лет, а знакомство с Юнги и Хосоком устроил себе при помощи врождённой хитрости. Они в принципе не должны были показываться Тэхёну. Ну, вообще. Только у того были свои планы, а Чонгук им содействовал. Так и получилось, что Ангелу и старшему греху пришлось выйти на контакт с человеком, чему последний был абсолютно не рад. Хотя спустя несколько месяцев поутих — привык, что ли, — и даже начал участвовать в махинациях парнишки, активно использовать свои демонические способности, несмотря на все запреты мироздания.       Наверняка, та жизнь была полна веселья. По крайней мере, подобным образом думает Тэхён и вздыхает, с печальной улыбкой вспоминая их последнюю с Хосоком встречу. Она состоялась два года назад: грех был зол и пьян, агрессивно тарабанил в дверь, сыпал Тэхёну проклятия прямо в лицо и сверкал огнями откровенной ненависти в глазах. Юнги тогда его еле утащил, всё извинялся, а Тэ отмахивался, прекрасно понимая, что заслужил намного больше неприязни. Из-за него всё-таки Супербия навсегда потерял брата и теперь довольствуется редкими встречами с ним в мире людей, не имея права рассказать и толики правды. Потому неудивительно, что Тэхён для Хосока стал проблемой номер один, видеть которую не хочется до сих пор. Спустя два года.       Тэ из-за этого печалится, скучает по старшему хёну, что несколько лет назад был готов ради обыкновенного несносного паренька стащить луну с неба и в виде крохотной броши наколоть модельке на фирменный пиджак. Сейчас от него и ответа на сообщение не дождёшься. Он Тэхёну даже дверь открывать не пойдёт, а станет ждать, когда это сделает Юнги. А тот, кстати, всё тот же замечательный житель небес, добродушно подкармливающий Тэхёна, но отказывающийся говорить о прошлом. Оно табуированное. Его Ким должен вспомнить сам, посредством ковыряния в долговременной памяти.       Получается несносно. Всплывают лишь грубые обрывки дурачества в казино или пейзажи с озером, обросшим лотосами. Всё непонятно и незнакомо, оттого Тэхён нервничает лишь больше, совершенно не зная, куда ему двигаться и по какой реке плыть. Он лишь продолжает жить в своей старой квартирке — прямиком над Юнги и Хосоком — запирать комнату Чонгука на ключ, готовить блинчики по утрам и свято следовать одному правилу, подсказке, которую Ангел безжалостно бросил между делом несколько лет назад.

Ты должен вновь полюбить.

      Тэхён смотрит на часы — шесть утра. Слишком рано для подъёма в выходной. Видимо, проснулся от жажды. А просыпаясь в чужом доме, он всегда чувствует себя, как запиханная в неподходящее тело душа. Неприкаянная. Вот и приходится бродить в полутьме по кухне, убирать со стола остывший ужин, периодически поглядывая на браслет в золотой коробочке, но не решаясь тот надеть.       Его, кстати, Чонгук подарил. И корзину цветов тоже.       Хочется напомнить, что Тэхёну вчера исполнилось тридцать два. Это седьмой год жизни без обнимающей темноты; шестой год разумной грации и краха гордости; пятый грызущей тоски, застрявшей в глотке; четвёртый с новым пристрастием к пробковым сигаретам и полным пепельницам; третий, когда каждый день как крик о помощи и тотальной растерянности (потерянности); второй год после замужества; и первый ожидания неожиданий. За это время Тэхён успел похоронить двух кошек, словно холодных кукол в тряпке. Прямо напасть какая-то, не приживаются и всё тут. Испепелил несколько надежд, завернул несколько горстей слёз в тёплый свитер и предал их земле. Словно совершил жертвоприношение. Но никто не откликнулся.       Так что да, Тэхён, на самом деле, уже который по счёту год засыпает не один. Его безымянный палец занят обручальным кольцом, а вторая сторона кровати нежным теплом. Чонгуком. Чон Чонгуком.       За всё в этом мире надо платить. Будь то взятое с полки магазина молоко или брошенное в горестях отвратительное словцо. За любовь, в том числе. Плата Луксурии это круговорот беспамятства, персональный этаж Ада на просторах безоблачного Чистилища. Тэхён же обязался торчать на земле, рвать календари перед не идущим в голову сном и без остатка отдавать все свои прекрасные чувства другому. Другому, удивительно схожему с любимым демоном, но не обладающим подобной харизмой и балаганом кудрей.       Чон Чонгук-певец-уже двадцать семь лет сопит на двуспальной кровати второго этажа, а на его шее красуется пара страстных поцелуев.       Для Тэхёна это не новый персонаж. Первый раз они встретились в день дождливого показа, когда лотосы обвивались вокруг скользкого моста, а юркие фотографы снимали грандиозное падение Тэхёна. Тогда он был взбалмошный, злой после разговора с настоящим Чонгуком и торопился скорее сбежать из дворца развернувшихся действий, но случайно наткнулся на копию Чонгука — двадцатилетнего мальчишку с зонтиком в руках и волнением в голосе. Подобное многих подкупит, но не избалованную модельку, держащую демона за руку ещё с раннего детства. Тэхён тогда тонул в своих односторонних чувствах и дела до остальных ему никакого не было. Так и расстались они с начинающим певцом Чон Чонгуком на долгий срок, пока случайно на пересеклись взглядами на одной из светских вечеринок, проходивших на круизном лайнере. Бежать было некуда — только в воду. Но Тэхён не пловец, потому улыбнулся подросшему мальчишке и дружелюбно помахал рукой. Ответ не заставил ждать.       Встречаться они начали чуть ли не сходу. Тэхён вцепился в человеческую копию Похоти мёртвой хваткой, отвечал на все ухаживания, сам не скупился на свидания-рестораны и, в конце концов, обольстительно затащил парня в постель. Там то и настиг страшный озноб. Всё не то. Не то (ркает). Чонгук был похож на Чонгука лишь визуально, но в тоскливой действительности им не являлся. И он словно это понимал: кивал грустно и изнуряюще, тёрся носом об плечо, обнимал, ластился, раздвигая длинные ноги модели умело, но в тоже время осторожно. А у Тэхёна происходил очередной любовный выкидыш — всё, не выносил, не судьба. Слёзы еле получалось сдерживать, а глаза приходилось жмурить — не от боли телесной, но душевной, когда целует не тот и не так. Изнутри хлестал будто чёрный горячий йод да смола. Ничего живого не родилось — одна сизая пустота и поцелуй в обнажённое плечо на утро, обозначающий ничто иное, как клеймо, знак согласованной принадлежности. Тэхён лишь наигранно хихикал тогда и обнимал не того, но всё-таки Чонгука, зарываясь лицом ему в шею, и тихонечко хныкал. Говорил, мол, от счастья. И сам себе пытался верить.       До сих пор пытается. Просыпается уже как второй год при свидетельстве о браке, заключённом в Америке, и пытается верить в своё счастье. И не важно, что не любит Чонгука, наверное, с первой встречи ещё — но томим виноватой нежностью к нему, дурными образами Луксурии, всплывающими каждый раз под веками, когда чужой поцелуй вгрызается в губу, терзает сердечную мышцу и мысли, где Тэ сам себя нарёк блудливым отроком.       И ни Рай, ни Ад не имеют права вмешиваться в подобное наказание. Здесь Чистилище есть верховная сила и только оно способно понять, когда пришло время забрать Тэхёна и отдать ему в руки Луксурию, как самый ценный-драгоценный подарок.       А пока они оба мучаются. Седьмой грех точно не на курорте под зонтиком, а Тэхён хоть и имеет все ресурсы рвануть к морям, да только остаётся сидеть в холодном Сеуле, в котором изредка кружат хлопья снега. И он всё понимает — заслужил свои терзания. Все печали, крутящиеся в животе противным чувством, и раскалённые спицы в глотке — да, заслужил. Но то, что за любовь к запретному ему приходится платить той же любовью, но обманчивой — это слишком. Баш на баш? Да ну, бросьте! Тэхён всё делает неискренне и уверен, что никогда не сможет иначе. Этот Чонгук — хороший, добрый парень, играющий на пианино и уверенно отвечающий на поредевшие статьи об их странных/неправильных/нетрадиционных — и прочие глупые синонимы — отношениях. Тэхён ему за многое благодарен. Одна постоянная поддержка чего стоит. Но вот любить… Любить он человечного Чонгука не сможет. Играть в притворства — да, пожалуйста (лишь бы Чистилищу угодить), но по-настоящему наслаждаться совместным временем и мокрыми поцелуями — прости, никак.       И Тэхёну стыдно за то, что он буквально использует парнишку в своих целях. Тот ведь действительно дышит любовью, заботится всячески и переживает, когда Тэ дождевой тучей расползается по дивану. Но ничего здесь не попишешь: вся наша жизнь состоит из череды выборов и разветвлений дорог, которые придётся преодолеть, как бы сильно этого не хотелось. Тэхён и преодолевает, но на Чистилище молчаливо таит обиду лютую, откровенно не понимая, почему должен доказывать своё обожание к Луксурии через измену с другим. Здесь где-то имеется ключ, но отыскать его настолько сложно, что Тэ агрессирует, порой, срываясь на обладателе второго обручального кольца. Мол, что ж ты такой не такой — ну, не тот, не мой. Всё это завуалированно, конечно, не в открытую. Оттого Чонгук теряется и, не понимая своей вины, хлопает дверью. И всё, ссора.       В такие моменты Тэхён сбегает из их общей квартиры к себе, звонит Юнги и слёзно спрашивает:       — Сколько мне ещё так жить? Без него?       Ангел лишь разводит руками. — Не знаю, но в одну из жизней ты проторчал среди людей двадцать пять лет.       Тэхёна такие цифры убивают, и он начинает переживать, что может вовсе не попасть в это проклятое Чистилище. Юнги его пытается успокоить тем, что таких пасьянсов просто не может быть. А про себя сомневается. Всегда сомневался. Намджун — хитрец и он всякое способен выбросить. Его задумка с платой Тэхёна за любовь к Луксурии уже очень страшна. Ведь они связаны контрактом, на другом уровне друг друга чувствуют, а внезапное появление чувств к кому-то другому здесь просто не вписывается. Это пытались доказать стражу Чистилища все — и Рай, и Ад, и сам Юнги и даже Хосок. Но тщетно. Намджун неприступен как скала. Он лишь лукаво улыбается и хлопает серебряными вратами перед носом Луксурии, заворачивая его надежды в бескислородную оболочку.       Тогда Ангел судорожно задумывается о том, что же будет, если Тэхён так и не отмучается сполна? Ничего хорошего. Его душу не примет небо, не выслушают подземелья — она останется на периферии дорог без возможности обновления круга жизни, ведь её хозяин будет буквально заперт в выбеленной тюрьме. И уже никто не поможет в такой ситуации: ни Всевышний, ни Сатана. Скорее всего, мир вновь хрустнет, раздробится на части, сдвигая материки и страны, переворачивая океаны вверх тормашками, и тогда нечисть поползёт по улицам мстить, вылавливать людей и пожирать их души. На адских тварях ведь все годы лежит обет молчания. Сам Дьявол обрушил на голову каждого бесёнка, каждого гонимого демона приказ безоговорочно кусать губу, когда Луксурия с пустоватой головой возвращается на второй круг, и сам того не зная, пребывает на нём лишь до момента, когда приходит минута встречи с Тэхёном — невосполнимой части контракта. Ему нельзя раньше времени узнать всю структуру его же судьбы. Иначе возможны глобальные изменения во всём мироздании. А боком это выйдет для всех.       Вот и молчат миры, пристально наблюдают, ждут, пока Тэхён приглянется Чистилищу и начнёт новый круг жизни. А тот все ногти уже обкусал, семь лет на сухую провёл, проплакал литры и прокричал в подушку неоднократно сорванными связками с десяток ночей подряд. Что дальше? Куда курс держать? И пускай мечты Тэхёна хранят лицо Ангела, но просыпается он с влажной пеленой в глазах и адской дымкой в сердце. Он — больной, прокажённый, его диагноз уже пароль: безнадёжный, заражённый — не дотрагивайся! — люболь. И у неё изысканный стиль и качество: она не стихает, сводит с ума, кроваво пенится. От этой болючей любви бессовестно горько плачется и уже совершенно не пьётся. А дальше лишь хуже — оно разрастается, дышит отдельными лёгкими, рвётся сеточкой сосудов в глазах. От подобного практически не живётся. Тэхён в ней тонет, отхаркивается тиной и чёртовыми лепестками лотосов и стучит кулаком в пустую грудь.       Тук-тук. Кто там? Ни-ко-го.       И приходится возвращаться домой, извиняться перед Чонгуком за выкинутую нелепую ссору, укладываться обнажённым в кровать и отмечать пыльных тридцать два, забывая купить свечки для торта. Перспективы муторные. Но зато всегда хочется уткнуться лбом в грудь своего демона, словно слепыш, порыться в его тёмных внутренностях и с улыбкой на лице обнаружить затесавшегося там себя. А ведь ты до сих пор мне снишься в слепяще-белой пустоватой гостинице, с отросшими волосами и вульгарными вырезами на прохладной ткани кимоно. Поэтому Тэхён просыпается в шесть часов утра (чуть ли не каждый день), и выкуривает натощак сигарету, прекрасно осознавая, как от такого сбивает с ног.       Да, некоторые места (люди) никогда нас не отпускают, а постигший важное — всегда одинок. Даже дышать, порой, страшно. Вот сейчас, например. Оттого Тэхён вытаскивает вторую сигарету и зажимает ту меж зубов, пока утро ползёт дрожжевым тестом по кастрюле промозглого мира.

Часть тридцатая: Чувства, что нам нужно вытерпеть.