VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Задница Тэхёна скользит по блестящему капоту Астон Мартин, и он опасливо озирается по сторонам, улыбается, цепляясь руками за чужие покатые плечи. Чонгук нежно проходится губами по его напряжённой шее, следов не оставляет — нельзя, недопустимо для медийных рыб. Он обосновался между разведённых длинных ног модели, крепко держит её за талию и с натиском пробирается под слои одежды, касаясь кончиками прохлады клавесины рёбер. Тэ вздрагивает и запрокидывает голову к бетонному потолку подземной автостоянки, открывает лучший вид на себя самого и хихикает, когда, уронив ключи, Чонгук отскакивает от него, как ошпаренный. Он всегда ведёт себя так зашуганно, боится, что какой-нибудь юркий папарацци проскользнул на территорию комплекса в поисках тёплых снимков. А этой паре ой как не хотелось бы лишний раз светиться на первых полосах нелицеприятной желтушной бумаги.       — Ты несносен, знаешь? — Чонгук расслабленно выдыхает, поднимая ключи с земли, и показательно вытирает несуществующий пот со лба. Тэ лишь кивает и облизывается, притягивая парня к себе за пояс пальто. Тот наигранно хмурится, но быстро оттаивает и лезет в ответ с горячими объятиями.       А Тэхён знает, что даже под дулом пистолета не стал бы трахаться с другими на капоте машины Луксурии, приватизированной себе после его молчаливого исчезновения.       — У нас совсем скоро годовщина, — вдруг говорит Чонгук, будто бы читает мысли Тэхёна, занятые совершенно другим, — три года. Звучит как срок, — Тэ цокает и щиплет парня за бок, а тот извивается и чуть отодвигается, устанавливая зрительный контакт, — ладно-ладно… Условный, — у Тэхёна лицо-кирпич, оттого Чонгук корчит рожицу, нечестной игрой выбивая смех. Но, если честно, ему совсем не смешно, потому что чужие слова он смелется позиционировать настоящей правдой. Для Тэхёна, спящего с нелюбимым, но отыгрывающего обратное, эти три года реальный срок в самой страшной тюрьме, полной темноты и голодных крыс. (И где-то мы уже это видели.)       Ну а если серьёзно, то они неплохо держатся с учётом всего дерьма, обвалившегося на них после публичного признания. Тэхён как сейчас помнит момент, когда его агентство и агентство Чонгука согласовали выход официальной информации, подтверждающей их отношения. Там было всего три коротеньких предложения: мол, да, встречаются, просим уважать, понимать и принимать личный выбор-пространство знаменитости и так далее. Чонгук из-за этого ужасно переживал. Будучи айдолом популярной группы, он успевал тревожиться о судьбе всех её участников после оглашения столь обескураживающей правды. Тэхён же делал вид, что испытывает дрожащее волнение, хотя на деле ощущал лишь абсолютный похуй, надеясь, что в Чистилище не читают газет и не смотрят списки топовых новостей интернета. Просто модель с невероятным прошлым, полным обескураживающих статей, подобным не задеть. Ну, любит Тэхён в жопу долбиться. И чё? Ему ещё сок и колу мешать нравится, но не умирать же теперь из-за этого?       Но многие фанаты были иного мнения. Они и по сей день любят строчить гневные комментарии под новыми фотографиями парней в соцсетях, ставить кучку никому нахер ненужных расстроенных смайликов и бойкотировать. Благо таких не так уж и много. Но проблема Чонгука в том, что на эти единицы он обращает пристальное внимание, из-за чего расстраивается и порой боится выкладывать новое фото или же писать пост. И хотя на его группе практически не сказалось скандальное заявление, а он всё равно принёс всем участникам извинения и даже разревелся. Это и отличает его от Луксурии. У того был металлический стержень, непробиваемый литой щит, а Чонгук хоть и пытается, а всё равно не вывозит давление — не дорос.       Тэхёну его искренне жаль, оттого он всегда выглядит сильным, не требуя в свой адрес поддержки, но активно дарит её. Хотелось бы сказать безвозмездно, но, увы, это далеко не так. Тэ преследует свои цели, зная, что Чистилище за ним наблюдает. Оттого он довольно улыбается, когда разговор заходит о годовщине, будто бы действительно рад, будто бы ему действительно это важно, и он её ждёт. Чонгук — маленький двадцатисемилетний мальчишка — ведётся и клюёт Тэхёна в губы, подмигивая.        — Кстати, а ты собираешься звать того мрачного парня? — Гук морщится, пытаясь вспомнить чужое имя. Но этого, конечно, не получится. Обыкновенные человечки жителей дальнего берега либо совсем не помнят, либо же как Чонгук — расплывчато, практически никак.       Он видел «мрачного парня» единожды — два года назад — и хватило сполна. Хосок тогда помрачнел рассудком: схватил Чонгука за грудки, брызгая слюной на словах нетерпимости-ненависти. Разглядев в лице человека черты Луксурии, он взбесился не на шутку, ещё больше пропитался неприязнью к Тэхёну и даже плеснул тому в лицо мартини, разлитый в бокалы по причине праздника. Первой годовщины, кстати. Опять же Юнги пришёл на помощь: выставил Хосока вон, а сам помог убраться и, отведя Чонгука в сторону, с виноватой улыбкой на лице извинялся. Ангел вообще всегда за Гордыню извиняется — это его второе хобби. Ну, после йоги.       А потом Хосок вовсе перестал появляться. С днём рождения не поздравлял, подарков не дарил, открыток не слал, звонки сбрасывал. Создавалось такое впечатление, что умри Тэхён, то он даже на могилку не пришёл бы пропустить стаканчик, настолько возгордился-отгородился. Тэ искренне жаль (до сих пор), но он ничего не может изменить, принимая чужое отношение к себе за правильное.       — Нет-нет, он не придёт, — упирается Чонгуку в грудь, успокаивающе проводя по ней ладонью, — только если Юнги заглянет поздравить, а так будем лишь вдвоём.       Чонгук довольно кивает и, невесомо поцеловав Тэхёна, садится на пассажирское, автоматически пристегнувшись. За право быть водителем даже не спорит — тачка всё-таки не его. А Тэхён, если честно, и не дал бы ему сесть за руль, боясь, что проклятое дежавю нахлынет с новой силой и окончательно разобьёт его и без того полную сотрясений (потрясений) голову. Астон Мартин для Тэхёна сродни старому-доброму воспоминанию, пожирающему бензин, как человек воздух. Эта машина не раз вывозила модель из моря папарацци, она хранит в себе образ Луксурии, что так крепко держался за руль, плавно выкручивая его, и на вопрос: «Ну, как тебе показ?», всегда отвечал уверенное: «Мне понравилось» и прибавлял температуру в салоне.

***

      Но Хосок всё-таки объявился.       Когда Тэхён накрывал на стол старательно приготовленную в ресторане еду, Хосок возник в доме, как гром среди ясного неба, весь такой при параде — в рубашке, наглаженном костюме и блестящих часах от Rolex. Тик-так. Тишина на исходе. Чонгук, завидев его, прямо обомлел, по привычке прокрутил кольцо на безымянном пальце и кивнул в знак приветствия. Нет, ну а что ему ещё оставалось делать? Не кидаться же с дружескими объятиями, пытаясь показать, что давно забыл все недомолвки. Хотя, скорее всего, это избавило бы их всех от возникшей неловкости.       Тэхён молчал — даже на кивок не хватило. В его руках завис штопор и вино, на лице полнейший ступор, а рот слегка (по-глупому) приоткрыт, и смотрит он на Хосока, будто на призрака минувших дней, изучает. Грешок за два года совсем не изменился: всё тот же лоск, возвышенность, пристрастие к манжетам, пропускающий высоковольтный ток взгляд и взрывающий дамбы закус губы. Гордыня сама себе не изменяет, она лишь хорошеет и, в отличии от тридцатидвухлетнего Тэхёна, остаётся в промежутке золотой молодости, когда уже всё можно. И хозяева понятия не имеют, как надо встречать таких гостей — у них приборов на три персоны, а для Хосока даже посадочного места не подготовили.       Правда, тот совсем не смущён подобным раскладом. У него мысли совершенно в другое русло направлены — в сторону Тэхёна, — отчего любой посторонний шум пролетает мимо ушей. Даже Юнги, который, кстати, всё это время стоял за спиной Хосока, нарочито игнорируется всеми, поражёнными глупым удивлением. Он цокает, быстрым шагом добирается до Чонгука и, схватив того за руку, утаскивает за собой в коридор под серьёзное: «Нам надо купить торт», а Чонгук хмурится — у них всё заранее куплено. Юнги трясёт головой и подгоняет его в спину, мол, это совсем не то.       Хлопает входная дверь, а вместе с ней натянутая между Хосоком и Тэхёном струна. Первым оттаивает демон: он подходит к парню, не отрывая режущего взгляда и, взяв из его рук бутылку вина, открывает с помощью штопора. Раздаётся соответствующий звук и ароматный запах. Хосок пододвигает к себе пару бокалов со стола и, наполнив, любезно передаёт один Тэхёну, а тот склоняет голову набок и жмёт плечами:       — Я не пью, — Хосок ведёт бровью, будто бы забыл, а Тэ добавляет, — вообще.       — Ого, — иронично, — тогда я за двоих, — и в два глотка опустошает бокалы.       Тэхён нагло соврёт, если скажет, что совсем не рад видеть хёна. (Он ведь всё ещё может так его называть?) Просто внутри клокочет какая-то неурядица. То ли вмазать хочется, то ли крепко обнять, промокнув слезой чужое плечо. Тэ теряется, не понимает по глазам демона, с какими помыслами тот пришёл, потому что внутри него всегда страшная тьма. И он боится предложить Хосоку элементарно присесть, выпить чаю или чего покрепче, ожидая ошибиться и схлопотать по лицу. Они всё-таки уже не те самые собутыльники, которые с десяток лет назад раскладывали по столу закуски, как пасьянс, и жаловались друг другу, жмурясь от градуса. Хосок Тэхёна заранее ненавидел, подогревал злость годами и теперь наконец-то снял её с конфорки, норовя облить дурную голову человечка кипятком. Тэхён не боится ожогов — привык, — но очень бы не хотел получать те от обожаемой Гордости, спрятавшейся в собственной душе спящим котёнком.       Хосок же пришёл с миром — он поднимает белый флаг и достаёт из кармана дорогущего пиджака брикет шоколадного мороженого (морозил его всё это время с помощью остатков адских сил), протягивая Тэхёну. Подарок. От всей… души и сердца? Ну нет — от всего, что было между нами. С любовью, твой хён.       Тэ в растерянности принимает подарок, крепко сжимает в руке и спустя секунды улыбается, понимая, что лучше, чем шоколадное мороженое, в этом мире ничего не могло изобразить предмет их перемирия. Хосок тоже улыбается. Правда, с неким надломом. И садится за стол стынущей еды, кивая Тэхёну на место напротив. Тот счастливо соглашается и, не задумываясь ни на миг, распаковывает мороженое, хватаясь за десертную ложку.       Оба молчат. Супербия смотрит на довольное лицо бывалого мальчишки и усмехается. А ведь он с этим мороженым стоял битый час напротив чужой входной двери! Ну, вот не мог зайти и всё тут. Останавливало многое: и собственные погрешности, и отчётливая вина Тэхёна в том, что Луксурия больше не поживёт нормальных дней — всё будет течь по заранее продуманному сценарию, сбившись с которого можно вовсе исчезнуть с радаров.       Хотя винить во всём человека тоже слегка неправильно. Похоть всё-таки грех разумный (хоть и движимый порой инстинктами), но самостоятельно вляпавшийся в такую историю. Да, Луксурия тот ещё идиот. Этого у него не отнять. Ещё Хосок очень любит вешать ярлык оробелого и на себя. Вот если бы я был рядом в тот момент; вот если бы успел вовремя; вот если бы переубедил дурную голову брата. И всё в этом роде. Ох уж это «если бы-если бы». Ничего дельного из него не выходит — лишь одна тревога, — но гадать о лучших исходах мы продолжаем, как бы наказывая себя. Демонам такое не свойственно. Но Хосок рвётся конкурировать со смертными.       И сложно сказать, хорошо ли это.       — Как ты? — банальное, несуразное, но всё же. Хосоку вообще очень многого стоило первым прийти и начать разговор. Он буквально самого себя загасил ради обыкновенного человека. Ого-вау! Кто-то у нас следует небезызвестному примеру Луксурии.       — Тебе с самого начала рассказать? Или так, выборочно? — облизывает ложку, лукаво улыбаясь.       — Развёрнуто. Думаю, я слишком многое пропустил, — звучит даже опечаленно, оттого Тэхён кивает и принимается за длинный рассказ, начинающийся со слов: «Ну, после того, как ты зарядил мне в лицо мартини, я…» И Хосок сразу же тянется к бокалу вина, наливая тот чуть не до краёв. Stressed out.       А говорит Тэхён действительно обо всём. И о том, что обыкновенное увлечение модой переросло в попытку создать собственную коллекцию; о том, что тридцать два — это совсем не забавно, а вчера уже ухо заложило, завтра, наверное, горб вырастет или ещё что похлеще; о том, что был куплен новый домашний бар, который теперь просто хранит коллекцию алкоголя, он с крутецкой подсветкой и встроенными в стол динамиками (потом заценишь, хён!); о том, что любимый свитер крупной вязки совсем растянулся, и его не мешало бы выбросить, да руки никак не доходят, хотя, если быть честным — тот просто жалко; о том, что нейролептики вот-вот закончатся и пора бы назначать новый приём у психиатра, а так не хочется — так не хочется, Хосок! — приходить и говорить дядечке в очках, что всё опять идёт по пизде и заканчивать курс рано. Про Луксурию он нарочито молчит, не знает, стоит ли вообще касаться этой колючей темы. Хочется, конечно, сунуть руку тигру в клетку, да озноб пробирает. Страшновато.       Но Хосок будто чувствует недомолвки и, взболтнув вино в бокале, вздёргивает брови, не спуская Тэхёна с внимательного прицела глаз: мол, давай начистоту всё рассказывай, я вижу синяки под твоими глазами даже за тремя слоями тоналки. А Тэ словно рыба: то открывает, то закрывает рот молчаливо — просто не знает, с чего бы такого начать. Возможно, с дурацкой бессонницы, выступающей подругой ночных тревог, или же с несоизмеримой тоски, заполнившей глотку слезами, или, возможно, стоит напомнить Хосоку, что весь брак с Чонгуком — фикция, а Чистилище никак не шлёт извещений о смене места жительства, выступает высоким ограждением, перекрывающим все пути к встрече с Луксурией? О чём же говорить? Надрывных чувств так много и все они склоняются в одну сторону — тёмную, пропахшую похотью и медовыми нотками лотосов.       — Я живу лишь воспоминаниями, — начинает Тэхён, рассматривая самого себя в отражении ложки. Хосок, видно, готов внимательно слушать, оттого ставит бокал на стол и складывает руки на груди, кивая. И сглаживается в его глазах лютая ненависть, перекрывается слоем штукатурки.       Тэхён воспринимает это как знак к действиям и выпаливает всё, как на духу. И о том, как мир оборвался, как он утратил контрасты, выжигаясь на палящем солнце правды; о том, как из всей насыщенной жизни удалось запомнить лишь его голос, его слова и движения, затмевающие многое, если не всё; о том, как двигаться дальше не получается — произошло застопоривание, — и дорога обваливается, оставляя тебя одного у утёса (остаётся лишь падать); о том, как темно существовать в скафандре недосказанности и вечного ожидания чуда: мол, вот сейчас обрушится на голову манна небесная и всё наладится — города перестанут стирать ураганы, а я проснусь действительно счастливым; тяжело осознавать, что всё это практически невозможный бред; о том, как не позволяешь себе нагружать окружение проблемами, но говорить о них ужаснейшим образом хочется, хочется скулить у кого-нибудь на груди и просить: «Ну пожалей меня, ну пожалуйста»; о том, как порой вчерашний день воспринимается прошлым годом (тоже не особо радостным), а иногда прошлый год — вчерашний днём, оттого откровенно путаешься в этой нескончаемой тине скудных будней.       — Главное, чтобы будущий год не казался вчерашним днём, — останавливает Тэхёна Хосок, — а то это уже совсем худо.       Тэ несколько раз кивает, соглашаясь с хёном и самим собой, а после прячет лицо в ладони. Но не плачет. Нечего пустыни поливать — сорняки вырастут. Хосок же смотрит на эту картину секунды, а потом тянется к бокалам и разливает — в один вино, в другой апельсиновый сок с мякотью.       — Я вот что думаю, — начинает он, делая один глоток полусладкого, — как раз-таки для того, чтобы жить, нам и нужны воспоминания, словно топливо. Ну, людям уж точно. Дорогие и никчёмные, таинственные и глухие — все они топливо. Их можно было бы сравнить со всякой книжной чепухой: подарочными изданиями в толстой обложке, пахнущими типографией газетами, банкнотами, надоедливыми рекламами, потрёпанными учебниками или грязной порнухой, — Тэхён отрывает руки о лица, слушая трактаты скептического философа, — и для кострища, в который их бросают, всё это просто бумага. Не будет же огонь полыхать по-разному, завывая то и дело: «О, Ницше подкинули!» или «Ага, реклама новой забегаловки в квартале неподалёку!» или «Ух ты, какие сиськи!» Огню все до лампочки. Вот так же и с нашими воспоминаниями. Ненужные, случайные, беспокойные, одноразовые — всё сгодится, лишь бы огонь не погас…       Он замолкает на время, складывая губы бантиком. Задумывается.       — А если бы внутри тебя этого топлива не было, — продолжает, — если б не было этих ящичков со всяким, казалось бы, хламом — ты бы, наверное, уже давно сломался. Вместо положенных трёх пилюль в день, запил бы водой целую охапку и замёрз во сне насмерть. Но пока есть возможность что-то доставать из памяти — нужное, ненужное, неважно, — даже твою тоскливую, одинокую жизнь ещё можно за что-то любить. И когда кажется: всё, конец, не могу больше, — просто жги, что ещё горит, и двигайся дальше. С высоко поднятой головой, помнишь? — и смеётся, подмигивая. Тэхён непроизвольно тянет улыбку и сам.       Возможно, Хосок прав. Он хоть и не особо разбирается во всех этих человеческих делах, но говорит о правильных вещах. Воспоминания будто бы двигают Тэхёна дальше — вперёд по шахматной доске. Фантомный поцелуй демона на губах заставляет его просыпаться, выпивать положенный стакан воды натощак и проживать новый день, каким бы отвратительным он не казался. Когда у людей забирают важное, они существуют нематериальными мыслями по этому «важному». Тэхён так же и совсем не стыдится этого. Без воспоминаний о Луксурии он бы давно сдался, сдулся, как шарик, шлёпаясь головой о землю. А тут нет — ходит на работу, стирает рубашки, смахивает пыль с книжной полки, засыпает за просмотром фильма и редкий раз выбирается на прогулку, прячась от вспышек за слоями одежды.       Жить приходится. Ради воспоминаний, ради того самого Чонгука, который управлял кошмарами, словно шарнирными куклами, и украдкой съедал яблоко из холодильника, надеясь остаться незамеченным. Тэхён скучает по нему невыносимо, с каждым днём истончается, рвётся и вот, пересилив самого себя, отмечает третий год замужества. Ещё счастливого отыгрывает, сентиментально целуя Чонгука (не того самого) в уголок губ. И все эти отношения напоминают Тэхёну далёкое прошлое, когда из-за одного демона приходилось обманывать — использовать — милейшую девушку. Ситуации повторяются, а паршивость лишь нарастает. Как лишай.       И ничем его не вылечишь, не выведешь. Сколько бы рек из глаз не вытекало, сколько бы фонариков в груди не гасло — рядышком обитает несчастье. Тэхён сокрушается со своих неоднозначных чувств, не чурается Хосоку рассказывать, как ненавидит мироздание и Чистилище — тот согласно кивает, — или как тяжело начинать восьмой год в тотальном неведении, а на грустной новости от Чонгука («Тэ, мы планируем тур на несколько месяцев») вздыхать. Облегчённо. И в очередной раз кривиться с самого себя. Хосок хлопает парня по плечу, когда тот залпом выпивает сок, будто спасительный алкоголь, и обещает:       — Вечно это всё равно продолжаться не будет. Потерпи ещё чуток.       Тэхён кивает. Верит. Гордыне он всегда верил, какой бы бред та не несла. Чувствовалась между ними некая связь, какая бывает лишь у старых-добрых друзей, переживших и драку за совок в песочнице, и дефолт собственных компаний. Тэхён, в конце концов, рад, что теперь вновь может видеть Хосока, разговаривать с ним вот так, по-простому, по-семейному, а заодно следить за его рукоплесканиями, слушать жалобы на совместную жизнь с Ангелом и откровенную тоску по прошлым годам, которые хоть и были полны печальных событий, но даже так ощущались тёплым пледом на плечах — домашним, связанным чьими-то родными руками. Сейчас весь мир перевернулся с ног на голову, и завтрашний день вызывает сплошные тревоги. Но Тэхён собирается засыпать и даже видеть сны — тёмные, в цвет души. Но это ничего! А то ведь если душа совсем тёмная (или же её вовсе нет), то и снов не бывает.       Хлопает входная дверь. Хосок смотрит на часы (пригодились-таки) и вскидывает брови. Прошло два часа. А казалось, битые тридцать минут. Вот всегда так с Тэхёном — говоришь-говоришь, оставляя секундную стрелку позади. Юнги деловито проходит в комнату и, подозрительно оглядев парней, с громким стуком ставит бутылку вина на стол. Хосок выглядывает из-за неё, с отголосками великого сомелье, осматривает этикету и лыбится:       — О, моё любимое, — Юнги лишь хмыкает.       Чонгук осторожно следует за ним, обходя Супербию чуть ли не за километр. Но Тэхён смеётся (даже вроде бы не наигранно) и тянет его на себя, усаживает на соседний стул и, будучи примерным хозяином, начинает раскладывать по тарелкам мелкие закуски, после собираясь подогреть лазанью.       И диалоги у них весь вечер удивительно ладятся, Чонгук и шутит пару раз, а Хосок из-за этого чуть не захлёбывается вином. Юнги не спешит тому помогать — нарочито делает безразличный вид и продолжает разговор о своей выдуманной работе, буквально ей хвалится, а завидев засветившиеся глаза Чонгука, победоносно хмыкает. Тэ лишь изредка вставляет какие-то фразочки, но больше улыбается, ощущая, как в груди растекается патока вкусного спокойствия, наслаждения моментом. Праздник впервые за три года стал праздником. И пускай фиктивным.       Но когда приходит время провожать гостей — те лезут с крепкими объятиями и обещают ещё не раз прийти незвано, — Тэхён вновь ощущает стальную спицу в глотке. Будто бы вытащили все провода из розеток и оставили в углу обесточенного. Странное чувство. Неприятное. И он роняет бокалы на пол, чувствуя, как под свитер забираются чужие руки, а губы пристраиваются на скулах. Внутри всё оседает, подкатывает ком тошноты, а характерный звук разбивающихся бокалов надолго замирает в перепонках, словно предсмертный гул на минном поле. Но Тэхён не сбегает, не уворачивается и молчит — он терпит. Терпит-терпит-терпит. Это выработанная годами привычка.       Чонгук подхватывает его и усаживает на столешницу, нарочито игнорируя стекло под ногами, тянется к ширинке на джинсах Тэхёна, а тот специально сильно цепляется за покатые плечи и жмурится до слепоты. Никаких тебе фейерверков и золотых лучей солнца под веками — сплошной смрад и топь. «Ну, пожалуйста, пожалуйста, — хрипло, про себя, — пожалуйста, только не сейчас». Но Чонгук настойчиво впивается в его губы, улыбаясь сквозь поцелуй. Тэхён ощущает ползущую тошноту и прикусывает чужую губу. Получается сильно. На языке теперь привкус крови.       И, не сдержавшись, Тэхён скулит. Выходит это жалобно-кричаще, оттого Чонгук замирает и медленно поднимает взгляд, отрывается от резного тела, натыкаясь на солёную морось, исчертившую щёки Тэхёна. Внутри всё ухает. Сходит пелена возбуждения, за ней же катится уверенность, и руки Чонгука слегка подрагивают, а выражение лица трескается, хрустит, как то самое стекло под ногами. Он осторожно стирает слезинки с щёк Тэхёна, тянется за упавшим свитером, кутая в тот парня, и шепчет: мол, всё, всё, я такой дурак, Тэ, я такой идиот, Тэхён.       — Прости меня, — Гук обнимает его, с неимоверной силой прижимает к себе, слушая у уха всхлип, вместо светлого смеха, — прости, я не хотел нагнетать и пугать. Прости, если я сделал что-то не так, — и гладит, гладит, отчего Тэхён заливается слезами пуще прежнего и силой сжимает в руках чужую рубашку на спине. До треска. Нитей и костей.       — Нет-нет, — мотает он головой, жмурится до боли, — я просто очень сильно скучаю, — заглушает громкий всхлип, прикусив губу, — я так сильно скучаю по тебе, Чонгук!       И эта ночь остаётся исключительно личной — между ними. О ней больше не вспоминают, не говорят, не пытаются объясниться-выясниться. Но Чонгук начинает понимать, что Тэхён скучает совсем не по нему. Ну, прямо совсем.

Часть тридцать первая: Слезливое шоколадное мороженое.