Бесса мэ

- Мама, - пробормотал Вадим все тем же бархатным голоском и юркнул назад в ванную, чтобы хоть чем-нибудь прикрыть столь непривычную для его матери наготу. Сперва наспех обернул полотенце вокруг бедер, через секунду сообразил, что роскошный четвертый размер остался обнаженным, плюнул и поднял полотенце повыше. Затем выскользнул в коридор к застывшей от изумления маме и, заикаясь, пролепетал: - Мама, это я. Вадим. Ему вдруг вспомнилась сказка Туве Янссон о муми-троллях, в которой, побывав под волшебной шляпой, сам муми-тролль превратился в жуткое на вид чудище. Никто из друзей не мог узнать его, только мама без малейшего сомнения одним своим чутьем распознала: это ее сын. Только на материнское сердце у него сейчас и была надежда, никакими другими аргументами убедить он ее не мог. Он ведь и сам не понимал, что произошло, почему это произошло. Да и произошло ли? Не снится ли ему очередной кошмар, показавшийся вдруг настолько реальным? - Мама, я не знаю, что это, как это, - снова залепетал Вадим, видя, что мать прижала руки к груди, а глаза ее в ужасе округлились. – Я проснулся, пошел в душ и… обнаружил, что я - не я… Чертовщина какая-то. Он был готов к тому, что мать начнет задавать какие-нибудь сложные вопросы, чтобы в точности удостовериться, что перед ней и вправду ее сын. Или ни в коем случае не поверит, замашет руками и прогонит самозванку прочь. Но, вероятно, что-то в его глазах – как и в глазах давешнего заколдованного муми-тролля – и без всяких проверок подтверждало его искренность и честность. Мама лишь покачала головой, охнула и привалилась к стене, хватаясь за сердце. Вадим подбежал к ней, схватил за плечи: - Что? Опять сердце? Пойдем лекарство выпьешь, - и осторожно повел ее на кухню. Там она присела, покорно проглотила валокордин и снова подняла взгляд на преобразившегося сына. - Я так и знала, что все это добром не кончится, - твердо произнесла она, отодвигая в сторону опорожненную рюмку. - Что? – Вадим с удивлением вдруг осознал, что начинает привыкать к новому голосу. - Конфликты эти ваши с Глебом. Разборки ваши беспочвенные. Вот, видишь, до чего все дошло! - А Глеб-то тут причем? – Вадим попытался говорить громче, но вместо этого бархат в голосе сменился визгливыми нотками. - Сам Глеб, может, и ни при чем, - махнула рукой мама, - а вот поклонники ваши… Вадик, я тебе всегда говорила: к вам на концерты ходят какие-то ненормальные. Черные волосы, черные губы, все размалеванные, одеты не пойми как, визжат, в истерике бьются. Помнишь, как машина ваша даже сквозь толпу безумных девок прорваться не могла? Ну и вот. - Что вот, мам? - Да мало ли чего они нажелать тебе могли в связи со всеми судами этими вашими?! - Ты что, на порчу что ли намекаешь? – насторожился Вадим. - Я не намекаю, Вадик. Это именно порча и есть. А что еще это может быть? - Ну я не знаю… может, это болезнь какая-то, а? Бывают такие болезни, мам? - Нет таких болезней, Вадик, чтобы мужчина в одночасье в бабу превратился. Да еще в такую красивую. Так, ну вот что, сынок. Ты ведь в душ шел? Ну вот и отправляйся туда, мойся спокойно, а я с соседкой пойду поговорю. У нее в родне ведьма имеется. Надо как-то деликатно расспросить ее. Но как только дверь в ванную захлопнулась за слегка успокоенным Вадимом, мать тут же достала из кармана халата сотовый телефон и пошагала к себе в комнату. Плотно закрыла за собой дверь, выбрала в списке контактов нужный номер и нажала вызов. Трубку сняли только гудка после пятого. - Мам, ты чего так рано звонишь? – прохрипел сонный голос младшего сына. - Значит, так, - в голосе матери появились стальные интонации. – Я десять лет терпела ваши бесконечные ссоры. Десять лет я позволяла использовать себя как посредника в ваших разборках. А в последние пять вообще творилось черт знает что! Публичные конфликты, суды – и все из-за чего, собственно? Мараете мое и свое имя грязью и ради чего, скажи мне?! Так вот, терпение мое лопнуло. Пора заканчивать этот балаган. - Мам, - испуганно отозвался в трубке Глеб. – Что-то произошло? - Да, сынок, - голос матери прозвучал еще тверже, - произошло. Ты сейчас же подбираешь себя с дивана, покупаешь билет на ближайший самолет и летишь сюда к нам. Не приедешь сегодня же – пеняй на себя, матери у тебя больше не будет. Понял? - Мам, в чем дело? – возражать ей Глеб не смел. - Это не телефонный разговор. С Вадиком беда. Сам поймешь, когда приедешь. Вещи быстро собрал и вперед в аэропорт. К ужину жду, - и тут же сбросила звонок. Она едва ли не впервые в жизни разговаривала с младшим сыном таким тоном, и дался ей этот разговор очень нелегко. Но факт того, что сейчас в ванной мылся ее старший, неведомым образом за ночь обернувшийся женщиной, придал ей и сил, и смелости. В состоянии аффекта люди еще и не на такое способны. Минуту спустя она уже вытирала слезы, бормоча себе под нос: «Глебушка, прости меня, но так нужно, так нужно, сынок…» Врач-реаниматолог могла позволить себе лишь минутную слабость. Затем она промокнула мокрое лицо платком и отправилась к соседке. Когда Вадим вышел из душа, обернутый все в то же махровое полотенце, мама натягивала пальто. - Узнала адрес ведьмы этой. Поеду съезжу к ней, хотя бы предварительно обговорю вопрос. Тебя отправлю, уже когда понятно будет, что и как. Это в пригороде, поэтому вернусь только к ужину. Одежду сам найдешь себе? – деловито распорядилась она, стараясь не смотреть в лицо новоиспеченной дочери. Вадим обреченно кивнул, снова чувствуя себя подростком, родителей которого вызвали в школу. А ведь ему недавно стукнуло 56. Правда, по отражению в зеркале сказать этого было нельзя. Привлекательная дама, смотревшая на него, выглядела максимум лет на 30. Если это и порча, то какая-то странная. Жизнь-то, конечно, они ему подпортили, бесспорно, но с эффектом явно не дожали. Впрочем, Вадиму хватило и этого. Стань он древней беззубой старухой, его самого это шокировало бы, вероятно, чуть меньше. Поскольку встреться он на улице с дамой, которая отражалась теперь в его зеркале, он бы непременно попытался с ней познакомиться, а затем по возможности и перевести их теплое знакомство в горизонтальную плоскость. Хотеть самого себя? Немыслимо. Вадим закрыл лицо руками и отвернулся. Тем временем мама оделась, махнула ему на прощание и скрылась за дверью. Из одежды в доме не нашлось ничего мало-мальски подходящего для молодой привлекательной особы. Мамин гардероб не годился, из него Вадим, скривившись, в итоге извлек только темные капроновые колготки и принялся неумело натягивать их на себя. В процессе он едва не порвал их и, обложив всю вселенную матами, наконец, справился со сложной задачей спустя каких-то десять минут. Из своего шкафа он выбрал старую светлую рубашку, которая была ему давно мала, но как раз сейчас пришлась практически впору, прикрывая стройные ноги примерно до середины бедра. Подошел к зеркалу и окинул себя придирчивым взглядом. Хм, выглядит, как юная дева после первого секса с любимым пацаном. Фу, пошлость-то какая. Впрочем, другой одежды найти все равно не удалось, поэтому он забрался с ногами к себе на кровать и уткнулся в планшет, набирая в гугле самые дикие и немыслимые поисковые запросы. Итак, для начала необходимо было просто успокоиться и попытаться мыслить здраво. Вот только как это сделать, когда хотелось Вадиму в тот момент одного: орать во весь голос и лупить кулаками об стену? Собственно, именно этим он и занялся, не найдя в интернете ответов на единственный мучивший его теперь вопрос. Все проблемы и страдания, которые прежде так мучили его, не давая спокойно жить, причиняя острую душевную боль, казались ему теперь чем-то столь незначительным, что и думать о них не стоило. Подумаешь, суды с Глебом! Это дело поправимое. А вот попробуй поправь то, что произошло с ним сейчас! Удар, еще один удар кулака о стену. На ребре ладони уже красовался внушительный синяк, но Вадим, казалось, не чувствовал боли, кроме той, что выедала его внутренности с того момента, как в ванной он опустил ладонь себе на грудь: он женщина! Женщина, черт побери! Баба, давалка. Красивая, роскошная, дорогая, с хорошей кожей и подтянутой фигурой, но баба! Что если не поможет никакая ведьма? Что если это теперь навсегда? Как же жить-то? Вадим не думал ни о выступлениях, ни об СДК – какие уж тут выступления, когда и на улицу-то стыдно показаться. А одежду себе как теперь выбирать? По женским бутикам ходить и платья мерить? Кошмар-то какой! А ведь еще и нижнее белье нужно. И с его четвертым размером бюстгальтер тоже покупать придется. Стринги! Вадим исступленно завыл и рухнул лицом в подушку. Наверное, он пролежал так несколько часов кряду, потому что очнулся от звонка в дверь. Мама, наверное, не взяла ключи и успела уже вернуться из пригорода, пока он тут киснет и калечит себя. К черту все. Мужик он или нет, в конце концов! Хоть и без члена, а все же мужик! Хоть и баба, а все равно мужик! Вад вскочил с постели, резво подбежал к двери, по пути отмечая, что давно не замечал за своим телом такой легкости и гибкости, и ловя себя на мысли, что ему приятны эти ощущения. Щелчок замка, и Вад замер на пороге, широко раскрыв рот.

* * *

С мамой явно творилось что-то неладное, никогда прежде не разговаривала она с Глебушкой подобным приказным тоном. Глеб одними только молекулами спинного мозга почуял, что сейчас с ней лучше не спорить, а молча без лишних вопросов собраться и отправиться в Екатеринбург. Что уж там случилось, он даже не догадывался, но мама повышала на него голос всегда только в самых крайних случаях. Которых и было за всю его жизнь от силы пара. В первый раз такое произошло, когда в прессе проскочила новость об орудовавшем в Свердловске маньяке-педофиле. Глебу тогда было около семи, и мама поначалу привычным голосом запретила ему выходить на улицу без Вадика. Но Вадик после школы бежал к друзьям, Глебу было грустно и одиноко сидеть одному дома, и тогда он решился ослушаться. Он и дошел-то тогда всего до соседнего дома, но был замечен соседкой и с позором препровожден домой. А вечером случился ураган. Мама не орала, не лупила его, но голос ее звучал так холодно, будто она отточила его в недрах арктической ледовой кузни и вот сейчас явилась, чтобы заморозить маленького Глебку одним своим взглядом. - Я запрещаю выходить тебе на улицу без Вадима, - всего-то сказала тогда она, но ту мертвящую интонацию Глеб запомнил и выучил на всю жизнь. И вот теперь она повторилась снова. Немудрено, что Глеб, запыхаясь, мчался в Шереметьево, только чтобы успеть домой к ужину. И даже мысль о том, что там сейчас торчит главное наказание всей его жизни – его старший брат – уже не беспокоила его. Услышав те ледяные интонации в голосе мамы, Глеб не удивился бы, если бы приехал к похоронам. Из аэропорта он вызвал такси и уже в семь жал на кнопку звонка до боли знакомой и любимой квартиры. Крышки гроба у входа не стояло. Может, всё еще обошлось, и все живы? За дверью послышались чьи-то легкие почти воздушные шаги, щелкнул замок, и Глеб удивленно хмыкнул, скидывая с головы капюшон. На пороге стояла девушка такой невероятной красоты, что у младшего Самойлова захватило дух, и в его вмиг поплывшую голову даже и мысли не закралось, а кто она вообще такая и что делает в доме его матери. Внешне она чем-то напоминала двух его первых жен одновременно – прическа и язвительный взгляд в ней были явно от Чистовой, а вот некая схожесть с Вадимом очевидно отдавала Таней. Глеб вдруг только сейчас осознал, насколько все его женщины были похожи друг на друга – все как одна брюнетки, все как одна – будто женская версия… его? Глеб тряхнул волосами и расплылся в заискивающей улыбке. Но тут же одернул сам себя, нахмурился и как можно равнодушнее бросил: - Это же квартира Ирины Владимировны Самойловой? Я не ошибся подъездом?