Амбивалентность

      Общежитие — муравейник. Огромный муравейник с шумными муравьями. Когда выдается несколько часов на сон, лучше в это время спать, удивительно. Вроде истина простая — а не все согласны. Антон, продрав глаза, на периферии сна и реальности улавливает раздражитель; виновник бессонной ночи Звездочкина — комната над ним. Радостный гомон, доносящийся оттуда, поистине дьявольское орудие пыток. Они не тараканы, тараканов легко вывести дихлофосом. Они — действительно громкие и беспечные молодые люди, которым скажи слово, а они тебе ответят тирадой. Обычно собираются каждый раз в разных комнатах и не задумываются, мешают ли кому-нибудь своими криками, заливистым смехом, и, — о Боже, — музыкой, выедающей последние извилины мозга, каким-то чудом сохранившегося после сессий. Неужели существуют люди, которым во время учебы в университете не хочется спать по ночам? Какой конфуз — похоже, их больше, чем Звездочкин предполагал. За столько времени уж можно было и привыкнуть, но ан-нет — каждый раз как в первый. С особым усилием воли встав на ноги, Антон твердо решает, что если сейчас не зайдет к тем тусовщикам, то сегодня у него не выйдет хотя бы мирно полежать в постели, Господи Боже. Он в кои-то веки ночью отдыхает, — по крайней мере собирался. Просто. В тишине. Так почему кто-то не разделяет его желания?.. Лестничный пролет минует будто бы на лету; ему не нужно угадывать, какая из комнат ему нужна — юношеские голоса наперебой звучат лишь в одной. В дверь квартиры стучит в первый раз негромко, ловя нервяк — ему не открывают. Оно и ясно: Звездочкин сам не различает стука, пока уши разрываются от немелодичной музыки. Во второй раз стучит уже громче, но особых продвижений нет; в третий — еще громче; в четвертый — буквально бьет кулаком чуть ниже номера комнаты, сжимая челюсти. «Костян», — слышит он буквально сразу же, как дверь перед ним радушно открывается, — «ну че за дела? Ты обещал прийти к двена-» Выглядывая из-за приоткрытой двери, Побрацкий, мгновенно переменившись в лице, окидывает взглядом внезапного гостя. «Классно выглядишь» — цедит он; Антон, стоя перед ним в однотонных пижамных штанах да какой-то футболке, держится из последних сил, чтобы не закатить показательно глаза. Дима кричит окликнувшему его «Да сейчас, минуту» и опирается на дверную раму, скрестив руки на груди. — …здравствуй, — произносит Антон, прерывая недолгую тишину. — И что тебе нужно? Напряжение чувствуется за версту. Оно мешает, оно давит — сдавливает виски со всей силы, не жалея. — О, не то, чтобы много, — Звездочкин все-таки вежливо улыбается — выходит фальшивенько, но улыбку сопровождает тихая и вполне себе убедительная просьба. — Хотелось бы попросить сегодня больше не ставить песен. Другие пытаются отдохнуть, сам понимаешь. Побрацкий поворачивает голову сначала направо — никого не видит, — затем налево — смотрит на тот же пустой коридор, — и снова тяжелый взгляд падает на Звездочкина, говоря вместо владельца: «Кто «другие»? Ты один здесь». Будто и не волнует его, что почти все с этажа сейчас за его спиной очень даже неплохо проводят время. Всем своим видом изъявляет недружелюбие высшей степени и совершенно из-за этого не переживает. — Тебе жанр не зашел? Уж извини, я не диджей. Что на флешку закачано, то и играет. Антон потирает переносицу. Хорошо, он не мог знать, когда шел сюда, что здесь будет Дима. Опустим. Вероятность того, что именно он откроет ему дверь, была в любом случае чертовски мала, комната-то не его. Что, куда и в какой момент пошло под откос, неясно, но оно случилось именно так, и Звездочкин готов рыскать в карманах в поисках белого платочка — чтобы было чем на прощание помахать последним шансам быть услышанным. Он мог бы договориться с любым человеком, без преувеличений. С любым, кроме Дмитрия — и это поистине поражает — такому упорству остается только позавидовать. Была даже идея попросить позвать кого-нибудь другого, но та быстро была отложена до лучших времен; Побрацкий, конечно, никого бы звать не стал. «А взрослые дома есть?» — Все? — Дима ждет ответа ровно секунду, не дав времени даже анализировать сказанное им — и, не раздумывая, тянет ручку на себя, уже отворачиваясь. Антон вклинивает ногу до того, как дверь закрывается — ступня, пусть и в обуви, больно ударяется о дверной косяк. — Нет, подожди, — Звездочкин старается выглядеть спокойным, а не убитым, но голову все еще что-то нещадно сжимает, а в висках пульсирует. Он пытается сделать хоть что-то, чтобы завтра, проснувшись в без десяти семь, не выглядеть как восставший из пепла мертвец. В его глазах буквально читается немая просьба. — Пожалуйста, — говорит он вкрадчиво, понимая, что на лучшее надеяться нет смысла. Дима выглядывает снова, в этот раз распахивая дверь шире. Смотрит выжидающе, — это довольно нервозно, если честно признаться, — и вся нелюбовь к Звездочкину — как на ладони. Нонсенс. — И че? — Дима смотрит на него, как на умственно отсталого, хмуря брови. — Волшебное слово? Я что, на фею-крестную похож? О о о, погоди! Смотри, — он машет из стороны в сторону сжатой рукой, вычерчивая в воздухе что-то похожее на знак бесконечности, — у меня в руке волшебная палочка, круто, а? В руке, очевидно, ничего нет. Остается только гадать, насколько компетентен театр одного актера и сколько будет длиться заявленная програма. Кажется, недолго, его все-таки ждут. Звездочкин терпеливо провожает взглядом каждое действие Побрацкого, глубоко вздыхая. — Итак, — Дмитрий, пародируя худших из фокусников, закрывает глаза, — по взмаху этой крошки перестанет играть музыка и все мы отправимся спать. Ра-аз, — тянет он, переигрывая, — два-а, — замахивается рукой, вычерчивая особенно большую восьмерку, — три! Перед Звездочкиным теперь не просто кулак — Дима вытянул вверх средний палец, держа руку с этим жестом еще некоторое время у лица Антона. Чтобы тот запомнил, видимо. — Сладких снов, Звездочкин, — любезно наконец говорит Побрацкий. Пытается закрыть дверь, но не выходит; Антон ступню не отставлял в сторону. Прожигает взглядом исподлобья. — Ногу убери, — грубо говорит он, не отрывая глаз. Его отчасти можно понять — такой вечер портят, жуть. Антону искренне жаль себя в такие моменты. Но смотрит со всей серьезностью, выглядя, как и обычно. Как обычно днем, стоит сделать ремарку — удерживает Побрацкого в поле своего зрения, досягаемости — вверяя тому, насколько сейчас важен простой, черт возьми, покой; по тому надменному взгляду, который Дмитрий именно не любит. Если пораскинуть мозгами, Побрацкий вообще много чего в нем не любит, но не об этом сейчас. — Будьте так добры, сделайте хотя бы потише, если не собираетесь выключать. Дима уже заметно сомневается, наверняка увидев дальше собственного носа. Может быть, лицо настолько измученно выглядит? Звездочкин уже не уверен — по проблеску понимания в зеленых глазах, и это просто удивительно. Заинтересованно вглядывается в янтарные глаза, ища корень проблем и, очевидно, лазейки, чтобы под это отстойное ощущение чужого лидерства не прогибаться. — Слушай, у меня нет никакого желания спускаться к вахтерше. — Хер с тобой, — сдается Дима, услышав первый весомый аргумент. — Сделаем тише, только уйди, сделай одолжение. Звездочкин расслабляется, благодаря случай и первую попавшуюся в голову фразу. — И ногу убери, — заканчивает неожиданно Побрацкий, носом своего кроссовка легонько подпинывая чужую ногу. Антон беспрекословно выполняет просьбу — но Дмитрий не спешит избавиться от неловкого собеседника и поскорее вернуться в громкий ад. Звездочкин готов поспорить, что тот чувствует себя глупо — но кто он такой, скажите на милость. — Доброй ночи, — говорит вдруг Антон, и вежливая улыбка больше не отдает фальшью — это чертовски подкупает, и Звездочкин даже думает, что сделай он так чуть раньше, время его пребывания здесь сократилось бы втрое. Дима, похоже, того не ожидал (что странно, Антона уличить в вежливости к собеседнику — проще простого), и потому, наверное, смягчает взгляд тоже, как минимум делая лицо попроще — коротко кивает, закрывая наконец дверь в чужую комнату. — Ага, — отводит взгляд, говоря уже на порядок сдержаннее, — спокойной.

***

      Одной бессмысленной сценой больше; а перед сном Звездочкин все одно отчаянно прикрывает уши подушкой — судя по всему, они сделали только громче.