Амбивалентность

      — Нее не-не, спасибо, — Дима отнекивается до последнего — и даже осознание тщетности и бесполезности сего действия его не останавливает. Он упертый баран, который гнет свою линию до победного. «Ну, как знаешь», слышит он и с облегчением вздыхает, когда до ушей доносится еле заметный скрип — кто-то вышел из институтской библиотеки, прикрыв за собой дверь. Обычно приглашение друзей выпить он не игнорирует — в общем и целом учебный день окончен, и почему бы и да. Это весело, это всегда шумно; в уши ежеминутно долбит музыка и все тело вибрирует в такт — просто потому что какой-то умник выкрутил басы на полную мощность, а никто и не против. Вокруг куча людей — куча мнений, куча шуток. Когда ты там, где кипит жизнь, там, где кровь — бурлящая лава, где мозг отключается вплоть до самого утра, ты не думаешь о том, что будет утром. Ты думаешь только о том, как тебе это нравится. А потом, — и то, если повезет, — в сознании вспышка. А потом, — и то не факт, — хватаешься за голову и с отчаянными воплями вверяешь самому себе, что ты — ответственный парень, тебе уже двадцать два и ты совершенно точно не распиздяй. А потом перед сессией жуешь сопли. И это уже, черт возьми, абсолютно точно — распиздяй ты или тот, кому посчастливилось успеть спохватиться и подготовиться хоть немного. Потом в уши долбят не рекомендации музыки ВКонтакте, а тишина, шипением сводящая с ума и прерываемая лишь изредка твоими же отчаянными вздохами. Если в разгар вечеринки у тебя крышу рвет от драйва, от энергии, от окружения, от эмоций и смеха, что с каждой минутой все пьянее и звонче, то здесь, засидевшись среди нужных тебе книг, которые тащить в общежитие и перечитывать в собственной комнате — пытка для и без того не самого крепкого рюкзака, тебя просто рвет. Не крышу, тебя рвет. Нещадно, на тонкие лоскуты. Побрацкий, уставший и злой, испытывает в эти минуты все прелести жизни балбеса ответственного ученика. Удивительно, насколько у студента может быть наплевательское отношение к обучению в институте. И даже факт того, что такой человек портит себе жизнь, перечеркивая нормальное и перспективное будущее, его не всегда остановит; даже с четким пониманием, что именно происходит вокруг него. Поразительно, но совесть рано или поздно не у всех проснется, оставаясь в берлоге и посасывая лапу явно дольше положенного. Без царя в голове, с которым у тебя отличные отношения, существовать тяжко. С другой стороны, Побрацкий хотя бы пытается, оклемавшись. С клингонским языком* Дмитрий всегда был не в ладах — своеобразие фонетики во всей красе ставит в ступор даже с открытым словарем перед носом. Еще и произношение идиотское; акцент никак не уходит. Несколько раз посылая все это к херам собачьим, Дима, насупившись, честно старается корпеть над учебниками усерднее прежнего, сжимая чернографитный карандаш между большим и средним пальцами правой руки, вечно готовый сделать новые пометки на страницах своего учебника. Задумывается о чем-то. Матернувшись, вынуждает себя снова читать с начала страницы — совершенно не вникал в суть и не смог нормально понять, что и куда. Углубленное изучение, чтоб его. Путается в книгах, пятый раз высматривая в корешках нужные ему. Стопка учебников выглядит внушительно и вроде как даже кажется, что с этим объемом можно подготовиться на высочайший балл, но то лишь на первый взгляд — из каждого тома нужно буквально по одной главе. Максимум — две. И то не факт, что ты там хоть что-то найдешь. В интернете искать бесполезно — все та же база, что и в его тетради с лекций. Побрацкий, — с чувством, с толком, с расстановкой, — проклинает сначала высшее образование, а потом, поразмыслив, свою безответственность.

***

      Библиотека здесь не круглосуточная. Дима намерен успеть на поздний автобус, приехать в общежитие, и, зайдя в свою комнату, завалиться спать. Оставшиеся люди расходятся, со своих мест стараясь подняться максимально бесшумно; некоторые следуют к библиотекарше, чтобы взять какие-то энциклопедии с собой, дабы ознакомиться с некоторыми темами уже в своей квартире. Побрацкий собирает собственные немногочисленные учебники с недавно появившимися карандашными пометками на страницах в портфель, перекидывает сумку через плечо и выходит из помещения, не вернув библиотечные книги, которыми он пользовался, на места. Как же он вымотан. Усталость буквально бьет под дых, оглушая. Мешки под глазами именно что синяки. Сразу видно — студент. За окнами темень. Коридоры пустуют, вгоняя в нехилую такую апатию. Звук шагов глухо отскакивает от стен. В гардеробе находит свою джинсовую куртку безошибочно — та одиноко висит на предназначенном для нее месте; гардеробщица уже заметно клюет носом. «Понимаю», — подмечает Побрацкий и с некоторой радостью и предвкушением распахивает входную дверь, выходя из вестибюля. Тянется к двери, ведущей непосредственно на улицу — открывает ее и каменеет, многотонной статуей прирастая к обложенному плиткой выходу, выражением лица крича от растерянности. По козырьку над входом в институт нещадно тарабанит ливень. Уличные фонарные столбы грустно освещают серый бетон и лужи, что ежесекундно заходятся рябью от новых капель дождя. Джинсовка, ясное дело, не спасет; отчаянно сбрасывает сумку, открывая ее, но нет, чудо не свершилось — зонта на дне портфеля не оказывается, а значит, кое-кто тот еще лошара. Кажется, дождь именно после этой мысли усилился — перед глазами меж плотных стен, образованных струнами ледяного дождя, не стало видно ни зги. Как туманом отсекло. Дмитрий нащупал в кармане джинс мобильный телефон. Достал, — увидел лишь «Ваш аккумулятор разряжен» да красную раздражающую мигающую батарейку на весь экран, — это, наверное, чтобы Побрацкий почувствовал себя еще более гадко. Сначала часы за книжками, теперь это. Ну это же не взаправду. Не серьезно. Отходит вправо — так немного видно проезжую часть, — и общественного транспорта там не наблюдает. Еще бы он наблюдал, конечно; да анекдоты про Вовочку, которые он в пятом классе травил на переменах, смешнее были. Неспешно садится на ступеньку, ноги опуская на ту, что следующая, что ниже, — уже на этой ступени крыша «кончается», и на серые кроссовки нещадно падает капля за каплей. Можно, конечно, вернуться обратно в здание — а смысл? — туда-сюда ходить не улыбается. Еле различим звук хлопающей двери за спиной. Ветер? Вряд ли, — кто-то вышел из университетского здания, некоторое время стоя на месте. Должно быть, тоже оценивает ситуацию. Тяжело вздыхает — из-за шума дождя этого практически не слышно, — и, судя по всему, проходит немного вперед. На улице уже довольно темно, и хотелось бы взглянуть на человека, который столь же крупно проебался; когда в образовательном учреждении остался только работающий там персонал, возможно, вышла подышать свежим воздухом та же гардеробщица (Диме в самом деле казалось, что она вот-вот уснет), — и Побрацкий оборачивается через левое плечо; любопытство на чаше весов явно перевешивает. — Еще и ты, — раздосадовано тянет Дима, накрывая лицо ладонями — вероятно, думая, будто бы сейчас детская игра «Ку-ку» ему явно пойдет на пользу. Антон от неожиданности вздрагивает и первое время не может понять, откуда доносится голос, пока не замечает фигуру в двух метрах от центральных дверей — правее, сидящую на одной из ступеней. Щурится, судя по всему узнает, — промаргивается. — Я, — Звездочкин утвердительно кивает, хоть собеседник на него своего внимания и не обращает. — А я помешал? Господи, — взмаливается про себя Побрацкий, руками комично-медленно ведя вниз по лицу, — если что-то не так, ты мог сказать мне об этом напрямую, серьезно, чувак, тебе легче спуститься, чем послать сюда этого идиота, и почему именно сюда, я не выкупаю шутку, объясни мне, пожалуйста, вдруг смешно. — А че, если помешал? — обессиленно спрашивает Дмитрий, буравя взглядом внутреннюю сторону козырька, защищающую от непогоды в данный момент. Как бы сейчас спасла глубокая затяжка, с ума сойти. Антон оказался ближе, чем был — по крайней мере встал он на той же ступени — смотреть в спину все-таки маленько неприятно — но все еще сохраняя дистанцию. Обычно на таком расстоянии у Побрацкого уже возникали к нему претензии, и далеко не всегда их столкновение ограничивалось одним лишь разговором. — В таком случае довожу до твоего сведения, что я учусь в том же институте, что и ты, и как бы тебе того не хотелось, а наши пути здесь будут пересекаться еще как минимум год. Поэтому будь так добр, потерпи ещ- — Ой-й, только не нуди, — перебивает его сбивчиво Дима, ощущая, как начинает болеть в висках. Оно гудит; предвестником дерьмового настроения и таблеток перед сном, чтобы спалось легче. Теперь в уши со всех сторон ломится шум дождя, в барабанные перепонки буквально пропихивая это противное покрапывание. Один из уличных фонарей пару раз мигнул, и вдруг стало еще удручающе — хотя до этого казалось, что через край тары воду уже не перельешь. — Какой же пиздец, — заключает Дима от безысходности. — Мне это за все мои грехи, или что это такое вообще? Антону не нужно делать вид, что он заинтересован — потому что ему в самом деле хотелось бы объяснений; так поздно да на холодном бетоне, — и Звездочкин конечно не может утверждать, что хорошо знает Дмитрия, однако что-то ему подсказывает, что тот явно не в своей тарелке. А Дима абсолютно точно не в своей тарелке. По всем резус-факторам — опрометчивый промах. Если бы и существовала награда за дебильнейшее мироощущение после сотни прочитанных страниц текста и дрожащей от письма руки — она была бы отдана Дмитрию, там просто вне конкуренции. — Я сейчас не здесь должен быть, — продолжает возмущаться Побрацкий. — В пятьдесят восьмой, звали же. Нет, черт с ней — в своей комнате я должен быть, понимаешь? Я не должен надеяться, что до автобуса по моему маршруту есть еще хоть пять минут. Не должен смотреть в чертов разряженный мобильник и насиловать кнопку включения, черт! — Остервенело нажимает на ту самую кнопку в тупой надежде на то, что телефон все же включится. — Это, блять, как называется вообще?! Дима обижен. Он обижен на несправедливость и неравновесие мира, в котором вынужден жить. Есть ощущение того, что все, что вокруг него — это декорации и постановка, лишь бы специально вывести Побрацкого из себя и заставить смешно топать ногами, словно ребенка, не получившего обещанного петушка на палочке. И как бы это чувство объяснить… — Комедия, — подсказывает Звездочкин. — Это комедия, Дмитрий. Комедия положений. Как все было бы просто, — в душе Дима яростно кричит, надрывая глотку. Весело ему. Хорошо. Это он от счастливой жизни. От переизбытка удачи. — Не, — Побрацкий отмахивается, даже не задумываясь над словами магистра. — Комедия — это когда смешно, сечешь? Антон, повременив, присаживается рядом с Димой на холодный бетон. «Понимаю», — на выдохе говорит он, подаваясь вперед, локтями упираясь в колени и скрепляя руки в замок. Побрацкий около него сидит в похожей позе — единственное, — пальцами впился в собственные волосы, склонив голову вниз. Удручающий видок. А ситуация все такая же сумбурная, такая гротескная — такая странная и непонятная; бытовая и ничем не выделяющаяся. Звездочкин, по его скромному мнению, мало чем отличается от Дмитрия: пиджак продувает как по щелчку пальцев, а зонта у него в руках нет и не было. И вообще — они с Побрацким разговаривают, то есть как нормальные люди (или около того) ведут диалог. Прогресс; Антон склоняет голову набок, легко усмехаясь: — Но это разве не забавно? Дима поднимает голову; лицо Звездочкина все такое же бесячее, пиджак все еще идеально выглажен, а смотрит он так спокойно, что непонятно вообще, чего он забавного тут увидел. Но, на удивление, кулаки не чешутся, — тишина успокаивает, а умиротворение — пусть и навязанное, — расслабляет. Временным перемирием; по белым флажкам, одновременно показавшимся из окопов давнишних враждующих сторон. «Забавно» — думает Дима. Действительно комедия.