Амбивалентность

      Поистине всегда там, где недостает разумных доводов, их заменяет крик. Костяшки — в кровь. Под нижней губой — кровоподтеки. У глаза — синяк. Неравным бой назвать нельзя; боль притупляется резкой болью в другом месте — когда чужой кулак врезается в печень. Руку перехватывают, заламывая, пытаясь усмирить и утихомирить. Но это имеет эффект диаметрально противоположный — Дмитрий вырывается, с особым остервенением хватаясь за зачесанные волосы на голове оппонента, и дергает, слушая сдавленное шипение. Звездочкин же, в положении абсолютно незавидном (его повалили на холодный бетон в ходе драки), думает, что ссоры более идиотской он и придумать не смог бы в своей жизни; такое в последнее время частенько случается, и каждый раз Антон вновь думает, что поведение товарища никаким словом, кроме как «ослиное», не опишешь. Антон уже даже не пытается просить остановиться — обычно профита не было, а гарантий того, что этот раз, — юбилейный, миллионный, — вот стопроцентно тот самый, когда какой-никакой, но резон есть, никто не давал. Остается только принимать правила игры (однако стараясь товарища не калечить, совесть еще не уснула вечным сном) да грустно думать о том, что ослиное поведение Дмитрия мешает не только ему, но и всем, кто его окружает. Рана на локте саднит — Дима пожалел о решении закатать рукава поношенного свитера, ссылаясь на открытое уязвимое место. Практически невыносимо терпеть и тупую боль в грудной клетке; по иронии судьбы холодного ты сейчас к ранке не приложишь. Они перекатываются. Побрацкому, похоже, в спину впилась какая-то стекляшка (разбитых бутылок здесь действительно много, не исключено), но вот так незадача: обращать на это внимания нет сил, ведь силы нужны, чтобы продолжить драку. И ой да ладно, — это совершенно не в кайф, ни на единую йоту. Ссора от того ссорой быть не прекращает; по абсурдности и действительной беспечности, ядовитой и токсичной, словно радий. Желанием пробить не чужую голову, но во-он ту кирпичную стену — и, как идиот, надеяться, что это поможет. Все еще больно. Все еще испытывать и доставлять боль — незачем. Сегодня ни разу фраз по типу «Ах ты говнюк» за Димой замечено не было, а это просто нонсенс. Антон, впервые в своей жизни отпираясь и давая неслабой такой сдачи, совершенно не удивился тому, что Дмитрий поднял на него руку. Он даже ждал? — он не уверен, что так говорить вполне корректно, — скорее это было ожидаемо, а раз готов, то, получается, вооружен. Впервые в жизни ударив Звездочкина, Побрацкий испытал немыслимое облегчение. Как будто один кусочек пазла сошелся со вторым, образовывая идеально сложенную картинку. Это не выглядело так, будто Дима выпустил пар — в таком случае он целый ебливый паровоз и пара там хоть жопой жуй — он скорее… …скорее он просто сделал это по инерции. Рука тогда сама потянулась. И это все еще не отменяло того, что ощущал Дима себя так правильно, что зубы скрипели. Чувство это сопровождало каждый раз, когда между ними снова разгоралась ссора; они — безумный тандем, словно биба и боба — просто один бесит что пиздец, а второй бесится не хуже первого. Так и должно было быть; войдя в привычку, становясь вровень с курением и алкоголизмом — вредная привычка, нехорошая. Будто бы наряду с кислородом вставало. А сейчас, царапая короткими ногтями чужие скулы, коленом целясь в бедро — ничего. Ничего нет. Ни эмоций, ни, кажется, смысла. Это то самое «по инерции», которое неправильное, которое не такое — бесполезное и пустое, не несущее никакой пользы что одному, что второму, — тем более. — Слушай, ам… — неуверенно тянет Дима, все еще не отпуская сжатые волосы на загривке. Вроде и жалко отпускать, а вроде и привык слишком; привычка-то вредная. Остановка. Те, кто гордо носят звание безбилетника, без раздумий вышвыриваются из троллейбуса кондуктором; почувствовать себя так же несложно — всего-навсего нужно делать-делать-делать-делать, а потом раз! — резко нажать по тормозам, поняв, что делать, в общем-то, и незачем, — потеряв всякое желание к тому, чтобы делать-делать-делать-делать, не получив потом обещанного пряника. Или облегчения, кому как. Побрацкий совершенно точно ни пряника, ни облегчения не получает. Звездочкин никаких действий не предпринимает — только лишь лежит смиренно и ждет, пока Дима — тупоголовый осел — хотя бы договорит начатое, логически закончив мысль. Его попросили слушать — и он, черт возьми, слушает; на него это всегда беспроигрышно работало, в какой бы ситуации и что бы не происходило. Сильнее он любит, разве что, говорить. Жаль правда, что когда он просит послушать его, Дмитрий просьбу нагло игнорирует. Как животное какое, ей-богу. — Я… — перекидывает ногу через Антона, убирая руки и слезая. — Мне, вроде как, надоело. Звездочкин в неверии смотрит на него, ожидая подвоха; но подвоха действительно нет, совершенно никакого — подвоха не существует, как Санта-Клауса или пасхального кролика. Приподнимаясь на локтях, Антон пытается согнуть левое колено — Побрацкий его, грубо говоря, отдавил — и смятение настолько громко кричит, что, кажется, полностью перекрывает крики маленького, но донельзя внимательного инстинкта самосохранения. Нет Санта-Клауса, пасхального кролика и подвоха. — Это, должно быть, похвально? Мне нечего тебе на это ответить, честно, — Антон встает, потирая запястья. Пиджак нещадно смят и испачкан в пыли как минимум, а это просто чертовски расстраивает. Это того не стоило — лишние нервы и время сейчас вообще мало у кого можно найти. — Нет, ты не понимаешь. Дмитрий отряхивает спину Звездочкина; тот вздрагивает, оборачиваясь — опасаясь того, что Санта-Клаус с пасхальным кроликом все же существуют — но нет. Дима действительно помогает там, где это возможно, очистить одежду неловкими и рваными неуклюжими движениями. — Я не хочу продолжать. — Ты уже сказал. Мне ли говорить, что «надоело» и «не хочу продолжать» — синонимы? А Побрацкому больше и сказать-то нечего; будучи зачинщиком ссоры, высосанной из пальца — да и к тому же бессмысленной и безынициативной, он считает, что его мироощущение накренилось куда-то в сторону. Сильно в сторону. — В любом случае, — начинает Звездочкин, глазами ища свою сумку, что была отброшена куда-то недалеко, — это радует. Смешно до колик; Дмитрий не знает, радует это его или нет. Глядя на Антона, обшаривающего углы обоссаной подворотни в поисках своего портфеля, эмоции испытывает противоречивые и все еще неправильные. Стоило ли продолжить? Абсолютно нет, от собственной неприкрытой агрессии уже тошнит. Кроме того — есть стойкое ощущение, что так Побрацкий только показывает свою слабость и неспособность просто говорить. Шевелить ртом, на самом деле, легче, чем махать кулаками — вау. Звездочкин же, отыскав сумку, отряхивает и ее тоже, — оборачивается и отмечает, что довольно странно видеть Дмитрия, который просто стоит, а не накидывается на тебя, готовый растерзать в самом буквальном смысле этого слова. Сегодня, наверное, планеты сошлись в ряд — а что будет завтра или на следующей неделе, останется только гадать. Скорее всего вновь сцепятся как кошка с собакой; это не кажется нормой — все еще, — но уже вписано в ту-ду лист, как потенциальное мероприятие. Мерно хлопает по диминому плечу, — после рука соскальзывает; Антон уходит, стараясь не хромать. А Дима думает, что в следующий раз от предложения обсудить возникшую проблему он не откажется — но если Звездочкин будет нудить, то Бог ему судья — разок (потом, непременно, извинится) Побрацкий ему все-таки пропишет.