Амбивалентность

      Через самодельную воронку СМИ заливают в уши народа гниль и яд, имеющие, в общем-то, немало общего с желтой прессой. Высосанный из пальца (и не только из него) патриотизм, тщеславие, гордость и бахвальные заявления, что звучат достаточно громко и едко и без громкоговорителя; в том нет заслуги народа, в том заслуга репортеров и ведущих, которые, впрочем, тоже обязаны выполнять свою работу. В ящике — вонь и желчь, там неустанно говорят о том, о чем никто не просит, перевирают факты и стелят перед угодными махровую дорожку цвета бордо. Откуда летят птицы-вестники? Откуда доносятся громогласные оды тем, кто безнаказанно хоронит всех и вся, по критериям не подошедших? Откуда голос, — что в ночи, что поутру, — будет огораживать проблемы, которые беспощадно травят и душат? Из телевизора. Из небольшого телевизора, висящего на стене на общей кухне. И сколько таких по всей стране, — с цифровым или кабельным, капающим в уши капли, пихающим в руки таблетки, заливающим в глотки антифриз, лишь бы любимые зрители, поднимающие рейтинги, поскорее оглохли и ослепли? «Считать устанешь», — думает Побрацкий вечером воскресенья, варганя себе быстрый перекус. Там, где твердят о наболевшем, ТВ попросту нет, а если ты попытаешься сказать о наболевшем там, где оно все-таки имеется, тебя выставят клоуном, пляшущим на потеху публике — таким же циркачам. А перед камерой в ежедневных вечерних новостях вновь кичится какой-то мужчина, кратко и по делу излагая последние новости. Подводки к новостям. Все те же мрак и вонь. На экране, где бегущая строка давно перешла к сути быстрее ведущего, прямо в центре можно разглядеть человека в плаще и с красной маской на лице — аляповатой, призывающей слушать, внимать и вторить, вторить на каждом углу; говорить, говорить везде, где только можно; убеждать, — и убеждать, объясняя не менее ясно и доходчиво. «…очередной митинг…» — цепляется вдруг, — «…в этот раз было вдвое больше людей». Выбор, кому верить, а кому нет, кажется глупым — но чертовски жаль, что находятся те, которые в отверстие для кружочка упрямо будут пихать квадратик. «Граждане!» — по площади разлетается звонкое обращение, и Дима прикидывает, насколько это бессмысленно; обращаться к народу, а не к властям. В противном же случае, думается Побрацкому, это будет звучать, как крик в пустоту — ситуация двоякая. «…сирены визжат каждый день, но мы приучили себя их не слушать…»; Дмитрий знает, насколько ему это близко, насколько человек, именуемый там, наверху, клоуном, — насколько он прав, осмелившись говорить о наболевшем; насколько сильно Дима этого человека уважает. Нравы и мысли их очень меж собой схожи. Хвастливые интонации слишком долго пережимали горло. Где обещанная свобода слова? «Сделай глоток воздуха, постаравшись не задохнуться» — трактуй, как твоей душе угодно. «Дыши, пока в ноздри не залили марганцовку». «Этот бесконечный звон в ушах вам еще не надоел?» — после отрывка ведущий льет очередную порцию дерьма в уши, сразу наворачивая на ушные раковины метры обжигающей лапши. Завтра в прайм-тайм, вероятно, в одной из программ обсудят и обмусолят каждое слово человека в плаще, выглядящего на фоне высоток столь же несуразно, сколь и завораживающе. Диме не впервой видеть в новостях этого мужчину; тот у них что-то вроде приглашенного гостя, только «приглашают» его дюже часто. Голос народа, — крик простого люда, которому надоело до невозможного. Который терпел до точки невозврата. Который не знает, за что схватиться. Задержаться. «Гул стоит уже давно, только отнимите руки от головы!» — борется доблестно, самоотверженно, — чтобы потом вновь исчезнуть и на каждом столбе был виден плакат, вопрошающий «где наш герой»? Нужно для этого находить время. Нужно для этого находить место. Нужно, чтобы тебя помнили, как Дипломатора, а не как клоуна, — разве что не нос красный. Нужно, чтобы тебя слушали. Чтобы с тобой говорили. Говорили на равных. Но что-то подсказывает, что у этого парня с последним больши-ие проблемы. «Помогите услышать тем, кто не слышит…» — и стоит ли говорить о том, что лишь абсолютно ничтожный процент населения захочет услышать, пока вокруг, действительно, слышно лишь шум сирен и пахнет выхлопными газами? — «…или не хочет слушать.» Люди будут лезть в любой кипиш, если они знают, куда им идти. Дело благое, — направлять потерявшихся с новообретенным зрением; восклицать, пока не придут те, которые готовы меняться и менять людей вокруг себя. Бескорыстно. Безвозмездно. Сбившиеся с пути, доселе смотрящие в навигатор, пиздящий до скрежета, до сжатых кулаков, до головокружения. Им самим не надоело врать? Или это для них, как наркотик? Как закулисье реального цирка, готовящего грандиозную программу, о которой пишут на каждом стенде и в каждой газете; по ироничным комментариям ведущего, разъедающим мозг. «Давайте поговорим» — Дмитрий дослушивает речь — и только потом выключает телевизор, выходя из кухни и гася за собой свет.