Амбивалентность

      Из динамиков небольшой портативной колонки играет музыка. Музыка вполне себе приличная, — хорошая музыка, в общем и целом, да только певец часто соскакивает с поставленного им же темпа — то ведет свою заунывную, то на припеве запоет так энергично, так громко — и струны гитары заходятся в новом взятом аккорде, на котором бой кардинально меняется. Звездочкин не фанат, но кажется, что им является Дмитрий — тот подвывает себе что-то там под нос в такт, занимаясь своими делами и не замечая ничего вокруг. — Твои вкусы довольно… — подмечает Антон, неловко потирая шею. — Специфичны. Дима дергается от неожиданности, резко оборачивается и выдыхает, увидев Звездочкина. Моргает пару раз, восстанавливаясь, — и вновь принимается за старое, ища что-то в глубинах своей сумки (что довольно странно — на вид она кажется почти пустой). Пары закончились, и что он может там искать — остается только догадываться; однако это сугубо его дело — и лучше пока что к Дмитрию не лезть. Нажимает на определенную кнопку, делая чуть тише; если уж он не заметил, как к нему Антон подошел — то так и оглохнуть недалеко; не говоря уже о том, что в принципе слышать Звездочкина будет несколько затруднительно (если тот говорить что-то еще собирается вообще, само собой). — Имеешь что-то против? — Ни в коем случае, просто подметил. Это не совсем то, что слушал бы я. — Так слушаешь-то сейчас не ты, — Дима, изъяснившись несколько грубовато, решается все-таки вновь сделать погромче — в песне, видимо, момент хороший — предпочитая тем самым припев играющей песни Звездочкину — но почему-то Антон ни капли такому отношению к себе не удивлен и остро на проявление неуважения не реагирует. Антон принимает это на свой счет — возможно, даже слишком близко к сердцу для подобного — и старательно вслушивается в слова песни, выискивая там хоть что-то, подумав, что Дмитрия это могло задеть. Пришел тут, понимаешь ли, такой важный, — «это не то, что я бы слушал». К слову, что он тут делает вообще, неясно — обычно Антон по аудиториям не шатается — он никогда по ним без дела не шатается — тем более по практически пустующим. Возвращаясь к произведению — ничего особенного в словах не находит — они довольно просты, что подобным работам свойственно, а мелодия не цепляет ну вот вообще никак; вкусовщина вкусовщиной, если так можно выразиться, — а разбираться в заложенном смысле и подавно не хочется. Стоит Звездочкин так, наверное, слишком долго, — из прострации его выводит вдруг наступившая тишина и взгляд Побрацкого, прожигающий насквозь. Довольно недружелюбный и острый взгляд. — Что? — спрашивает Звездочкин, ответно таращась на Дмитрия. Дима взгляд более мягким делать не собирается; он даже толком не развернулся нормально к собеседнику — повернув лишь голову и совсем немного корпус. — Да что не так? — Тебе вот настолько прям не нравится? Противно, а? — Это просто не для меня, — спокойно поясняет Звездочкин, растерянно хлопая глазами, — неинтересно. Дмитрий как-то странно кривит рот, передразнивая: — Ах, это неинтере-есно… — Мне неинтересно, мне, — Антон, уточняя, делает акцент на последнем слове, потому что черт Побрацкого поймет вообще — парень не особо догадливый, видно, — раз с первого раза понял не так, как стоило. Размышлять о теме предпочтений можно вечно — обсуждая различия, можно и не заметить, как увязнешь в этом болоте на несколько часов, рьяно отстаивая близкую тебе позицию и защищая свои вкусы, раз уж на то пошло. Темы могут быть настолько щепетильными, что и затрагивать-то страшно, вдруг заденешь чьи-то хрупкие и нежные чувства, резанув по больному. Так и скачешь каждый раз, как сапер по минному полю — чего-то избегая и как-то выкручиваясь. Но учитывать мнение другого человека тоже нужно — если не из интереса, то из элементарного уважения. — Аж любопытно стало, че тебе интересно. «Телефон есть?» — «Конечно» — «Подключайся через настройки, давай, включи что-нибудь свое». Антон, недоверчиво смотря на Дмитрия, вытаскивает смартфон из кармана, вводит пароль, смахивает основные опции девайса, выбирая Bluetooth и находит устройство поблизости, подключаясь. Раз уж попросили, то почему нет? Это не кажется чем-то заоблачным и невыполнимым, так что Звездочкин в самом деле хочет включить что-нибудь из своего плейлиста. Выбирает композицию, тщательно высматривая название и музыканта; будто бы сейчас по одной только мелодии будут судить его предпочтения, что попахивает горелым. Он догадывался раньше, — да и сейчас догадывается, — что его предпочтения разделяют далеко не все. Листает все ниже, ниже, ниже — пока, похоже, не находит что-то более-менее достойное. Первое впечатление — менеджер сложившегося мнения. Поначалу ничего не слышно — лишь редкое шипение словно с пластинки; даже не кассетное шипение, нет, его отличить несложно. Чуть погодя, будто бы где-то вдали, начинается мелодия, — однако шустрая, она бежит, начавшись с фортепианного аккорда; умиротворенная, но оттого не оглядывающаяся назад. Очевидно, что слов в песне нет, то — не опера и не романс, просто этюд. Фортепианный этюд, полюбившийся Антону так давно. — Мдэм, — неловко шею потирает теперь уже Дима. — Вот знаешь, если мой плейлист оказался скучным именно для тебя, — он вертит в руке колонку, будто бы от этого вообще что-то может зависеть, — то твой — оказался просто скучным. «Революционный этюд Шопена?» — недоуменно думает Звездочкин, пока буквально купается в одной из своих любимых композиций; «Скучный?» Склонив голову набок, огорошенно уточняет: — Мы вроде не обсуждаем чужие вкусы? Как бы в настройках громкости телефона они не копались, громче сделать не получается— об этом свидетельствуют плашки что на дисплее смартфона, что на дисплее колонки. Сама композиция не выкручена — а довольствоваться приходится тем, что они имеют. Побрацкий думает о фразе про вкусы — и усмехается, не в силах простоять в тишине дольше минуты; по натуре — птица-говорун, которого буквально хлебом не корми, а дай свое слово вставить. У всего есть свои минусы, знаете? Так вот: это — один из самых жирных минусов Дмитрия, ведь он со своими замечаниями и мертвого из могилы достанет. — А в чем тогда смысл о них рассказывать? — оставив колонку в покое спрашивает он, возвращаясь к своему портфелю и продолжая рыться в том, чего нет. — Поделиться? На предположение Антона Дима прыскает; не могут же люди из чистого интереса и желания делиться рассказывать о своих предпочтениях. Что сейчас, что сто, что двести лет назад — социум устроен так, чтобы ты знал свое место и имел представление о чужом мнении на этот счет, — тебе на чисто подсознательном уровне это интересно, а уж прислушиваться к чужим словам или нет, дело только твое. На эту тему они и разговаривают еще некоторое время, найдя тему для дискуссии в, черт ее дери, музыке; но что у Дмитрия есть, что сказать на счет этого, что у Антона есть некоторые мысли на тему — и это спасает Побрацкого от тоскливой смерти, что настигла бы его, пока он слушал бы и последующие музыкальные произведения. Вот это — точно не для него, что есть, то есть. Иногда они прерываются, ведь Дима просит включить что-нибудь другое, диктуя название трека. Их композиции чередуются — и от чередования этого кружится голова. Даже здесь не сошлись; так они и проводят время, пока из-за радио по заявкам — эдакой альтернативы «Столу заказов» — колонка не садится, грустно мигнув красным диодом напоследок.