Амбивалентность

      — Пацаны, да ладно вам, — Дима, на одном честном слове держащийся, чтобы не согнуться пополам, пустым взглядом смотрит мимо друзей, которые уже начинают суетиться, — все окей! Не нужно скорую!.. В его грудь воткнут шампур. На шампур, кажется, даже нанизан готовый кусок мяса. Съездил на шашлыки. Люди в шоке — некоторые застыли, разинув рты, некоторые все еще не верят в то, что видят перед собой. Как вообще Дима умудрился это провернуть и когда он это успел, не ясно, но сегодня за ним, похоже, закрепится новое прозвище. Просто мимо кассы. Побрацкий любит внимание. Когда ты стоишь в центре и каждый взгляд — твой, все лавры — тебе и всеобщее упоение — твое, целиком и полностью принадлежит тебе. Когда, знаете, с восхищением смотрят. С обожанием. Но никак не с этим ужасом в глазах, замерев кто где стоял. Он портит настроение? Вот отстой. Надо бы эту несуразную оплошность исправить? Ох, черт, как же болит… — Д-да я сейчас, — Дима руками обхватывает рукоять шампура, готовясь вынуть, — ща-ща… — С ума сошел? — не выдерживает Антон, подрываясь с места и подходя к Побрацкому. — Как будто сам не знаешь, что так нельзя, Боже мой. Побрацкий же, все еще сжимая в полоску губы, смотрит на Звездочкина исподлобья, совершенно ему не радуясь. Но на то, чтобы сопротивляться, сил особенно не находится — ровно также, как не находится сил на возражения, пока рука Антона убирает его руки от этой тупой железки. «Тебе нужно в больницу», — говорит он так, что слышно лишь им двоим. «Я тебя отвезу». Дмитрию перспектива не улыбается, но когда он почти закатывает глаза, обмякая всем телом (но все еще держа в себе весь тот красочный пиздец) — да, да, ему однозначно нужно в больницу, второй раз повторять не стоит. Отчего-то даже честно хочется довериться (со стойким ощущением того, что если он не доверится, то сдохнет нахер в сию же минуту от распирающего и тривиального). Обычно с легким покалыванием в груди к специалисту обращаются, а? — Господа, скоро вернемся, — Антон подхватывает Диму под руку, предлагая опору. — Все под контролем. Врет ведь. Внутреннее кровотечение ни под каким контролем не находится — к тому же произойдет чудо, если никакой важный орган не окажется задет. — А-ага, — слабо кивает Дмитрий, вытягивая большой палец вверх (рука дрожит как у пьяного паркинсонщика после нехилой перестрелки в какой-нибудь Венесуэле). — Ваще не больно… Им бы не поверили, если бы один из них не носил имя на букву «А» и фамилию на букву «З»; Звездочкин аккуратно разворачивается вместе с Побрацким, и это бережное отношение просто вишенка на блядском тортике, где каждый слой — песочное тесто с адским мучением, а крем, коим все смазано — ужасная боль, выжимающая все чертовы краски из твоей прежней жизни, потому что это перечеркнет любой оставшийся лучик света, ведь ничего более невыносимого доселе чувствовать просто не приходилось. Дмитрий действительно с минуты на минуту просто упадет без сознания, в тихом обмороке валяясь до выхода из комы. Антон доводит его до автомобиля, открывает ему дверь и слышит, как его кто-то окликает. Дима не ждет — он садится в машину, думая о том, что в завещание ему особенно вписать-то и нечего. Закрывает за собой — старается дверью дорогой машины не хлопать, он потом в жизни за нее не расплатится, — и как по маслу все идет, ровно, гладко, без сучка да без задоринки. Дима стискивает зубы; Антон прощается с кем-то, миленько улыбаясь, обходит машину и мягко садится на водительское сиденье, пристегиваясь. В ту же секунду Побрацкий начинает истошно орать. Он скребет ногтями по подлокотникам, впивается в них пальцами что есть мочи, шипит, запрокидывая голову и жмурясь так, что глазные яблоки должны просто-напросто провалиться в глазницы. — Бля-ять! — кричит он, вжимаясь в кресло и с трудом дыша, пытаясь хоть как-то остыть, но очевидно хуйня его попытки — у него в груди, блять, шампур; ебаный шампур прямо сейчас там, и это чертовски больно. Слова сливаются воедино, вставая друг за другом в ряд, — а это первый светофор, прошло немногим больше минуты, — мысли путаются, на сетчатке глаз появляются какие-то пятна от сильного напора, верхняя челюсть съезжает с нижней и моляры неприятно стукаются друг о друга. — Тихо-тихо-тихо, — Звездочкину хочется верить, что незачем паниковать, что волноваться не о чем, что ни к чему излишнее беспокойство, но верится с трудом, потому что в груди Дмитрия, черт возьми, шампур; чертов шампур прямо сейчас там, и это, судя по всему, доставляет немыслимую боль. Успокаивать и как-то подбадривать Побрацкого не имеет смысла — это никак не поможет в данный момент, а все, что в силах Антона, Антон уже делает, давя на педаль газа. — Тише, Дми… — Сам ты, блять, тише, — Побрацкий распахивает глаза, цедя сквозь зубы, — а я нихуя не тише! Ты же сам понимаешь, что я не могу тише! Ти-ихо, тихо, — передразнивает Дима, кривя гримасы, — нет, не тихо! Вообще не тихооО Аай!.. Звездочкин понимающе кивает, сжимая в руках руль; он, впрочем, не замолкнет, потому что молчать, пока на пассажирском сидении в нескольких сантиметрах от него корчатся от боли, которую терпеть уже, кажется, просто невыносимо, попросту глупо и бестактно. Атмосфера — нонсенс. Краткий пересказ ситуации — либретто к ужаснейшему из музыкально-вокальных произведений (еще и с плохой постановкой), где в фокусе лишь два персонажа, и одному из них немыслимо плохо. И ладно бы морально — простительно, плавали-знаем, — больно физически, просто пиздец как больно, с ума сойти как больно, никому этого говна не пожелаешь. Привести себя в чувство никак не получается, и Дмитрий на то не сетует, отнюдь, — он сейчас свихнется, если не сможет наконец не чувствовать ничего, как и было раньше; как было утром или два часа назад. Жутко, тягостно. Тошно, неприятно. Горько. Страшно. Дима надрывает горло, потому что ему это нужно, потому что больше оно никак не выйдет хоть на каплю — на ту самую каплю из всего чертового моря, — на каплю меда в бочке дегтя. Рядом в такой-то ситуации нет близкого человека, который нежно сожмет твою руку и скажет «Все будет хорошо, не переживай». Рядом только Антон, который повторяет это «Тихо» уже в сотый раз и почти не смотрит на дорогу, постоянно обеспокоенно глядя на Побрацкого. Класс. С ума сойти. Трехочковый. Десять из десяти. Он уже об этом думал, но подумает еще раз, щурясь от непрекращающейся пытки: классно, в общем, на шашлыки съездил.