Амбивалентность

      Когда ты приходишь на университетскую тусовку (или как это вообще можно обозвать), ты надеешься (вроде как) на движ и драйв, ты думаешь, что это должно быть весело — и оно поначалу искренне кажется веселым и даже старательно делает вид, что у тебя развязаны руки. Светомузыка исправно работает, люди вокруг испытывают удовольствие, это их право. Не происходит разборок по поводу и без него; скучновато, но потянет. В конце концов, вокруг та-ак много красивых девушек, что и не сосчитаешь поначалу, — но Побрацкий все равно каждые полминуты нервно оглядывается, сжимая губы в полоску. А теперь давайте поясню: Людей — дохера. Разных людей, вообще разных, и дело вовсе не в том, что кто-то неприятен на вид или мудак, которого еще поискать нужно — Диме не особо принципиально, больше половины в любом случае на утро им успешно забудется. Первые курсы, вторые, третьи — оно ж и веселее, если народа больше. Да им любезно предоставили одно из самых больших помещений в институтском здании, сказка, а не жизнь; пляши-танцуй-только-пожалуйста-не-пей-ничего-крепкого. Но вот так незадача; по периметру стоят педагоги. Преподавателей не так много — человек пять от силы, — а глаз, получается, десять. Десять чертовых глаз, которые следят за тем, чтобы ты, бешеный хмырь, в очередном безумном порыве не разбил окно и лоб себе не расшиб ненароком. Они особо не лезут, конечно, но все одно как-то неуютно и неловко. Ни ругнуться, ни устроить какую-нибудь интересную движуху (которую в любом случае не одобрили бы учителя из моральных и этических соображений). Сила рандома — раздел фантастики. Говорят, при жизни госпожа Фортуна была той еще сукой — просто потому что она могла и ей это нравилось. Удивительное рядом. Слишком рядом. Это не то «рядом», от которого кровь стынет в жилах, ведь эмоции, адреналин, все дела — мир прекрасен и все друг друга любят, привет всем хипповатым, — это то «рядом», когда в шести метрах от тебя находится педагог, по предмету которого у тебя долгов больше, чем лет жизни, прожитых тобою на этой планете в этом бренном теле. И вот ни в какую расслабиться не выходит. Было около тысячи сказанных «Да я позже занесу», «Сделал, вот это сделал, чесслово, но в общаге забыл», «Наверное, сдал Степане Юрьевне», «Друг конспектировал по моей тетради, она у него была», «А-аа, это нужно было сделать? А я другое сделал» — только, пожалуй, собака ничего не ела. Но оно бы и до этого добралось в один прекрасный момент, переплевывая по уровню абсурда любые общеизвестные отмазы. Ну нет, сейчас попасться будет слишком тупо. Вот что-что, а становиться новым претендентом на премию Дарвина всегда нежелательно; потому Дима изощряется так, как может — включая всю присущую ему непринужденность на полную мощность и усердно сливаясь с толпой в общей яркой картинке. Виктор Васильевич лениво окидывает взглядом то, что в пределах его досягаемости. Никто никого убить не успел, это радует. Ребята веселятся — ну и пускай веселятся, отчитывать их за мелочи глупо, — к тому же они это наверняка запомнят, — любое замечание за опрокинутый стакан, они это умеют. «Ольга, Василий, Александр, Евгения, Мила, Дмитрий…» Останавливается на Побрацком, сощурившись. «Дмитрий.» И Дима думает: бежать нужно. Куда — не ясно, как — не понятно, но нужно. Сейчас же. А бежать не получается. Неудачный бенни хилл. Ебучее «Ну, погоди». Побег из курятника. Из Шоушенка. Да плевать, откуда, но подкоп сейчас делать — вот вообще не вариант (а если и вариант, то не самый лучший), а заточку взять неоткуда и незачем, окститесь. Процесс «Взгляд-буря-безумие» уже запущен и проходит на второй стадии, когда Виктор Васильевич высматривает в толпе учеников Побрацкого в надежде убедиться, что астигматизм не настолько запущен и ему не мерещится, потому что черт его знает, — а к Дмитрию есть парочка вопросов. Дима начинает движение, простроив примерный маршрут. Его время еще не пришло, он еще слишком молод, он не готов; надежда не то, чтобы умирает последней, она у него вообще живучая мразь. Всегда выкручивался — и что же, сейчас не выкрутится? Не смешите и не обесценивайте. Спотыкается обо что-то — или об кого-то, разницы нет никакой, — идет неторопливо спиной вперед, попутно обмениваясь двумя-тремя словами с любым, кто на глаза попадется, дабы действительно особо не выделяться. Раз пять врезается и ни единого из них не извиняется; было бы время на то, чтоб остановиться и попросить прощения, еще чего, — если б его самого кто-то бортанул, он бы только недовольно зыркнул, но извинения требовать бы стал в последнюю очередь, мало ли что. Врезается в шестой раз, — ох, какая удача!.. — О, здарова, — Побрацкий здоровается как-то сдавленно, выглядывая из-за плеча Звездочкина. «Че как?» — спрашивает он одними глазами, — «Как семья? Дети? Внуки? Расскажимнехотьчто-нибудьаябудуделатьвидчтомнеинтересно». — Здравствуй, — Антон сначала обескуражено смотрит на Диму, а потом пытается оглянуться — из любопытства, куда это его собеседник с таким интересом глазеет, — но чужие руки грубо впиваются в предплечья и дергают, проминая грубую ткань пиджака. — Что, собственно, происходит? — Пожалуйста, — взмаливается Дима, — просто стой. И Антон стоит. Не происходит ровным счетом ничего — а у Звездочкина вроде бы даже планы какие-то были на сегодня. Полминуты. Минута. Полторы. — Та-ак… — терпение на исходе — остановившимся маятником, погасшим маяком. — Объяснишь? — Виктора Васильевича видел? — Видел. — Вот, а теперь сделай вид, что его тут нет. Звездочкин моргает на несколько раз больше положенного. Ему не трудно, конечно, — и он без сомнений закроет глаза на то, что это все слишком странно, — и, естественно, лишних вопросов задавать не станет, удобный человек. Но Побрацкий немного настораживает — а это не самый лучший знак. Ощущение, схожее с часовым просмотром мигалки полицейской машины — синий-красный-синий-красный; ничего не понятно, но очень, черт возьми, интересно. А у Димы другие заботы, — если бы Виктор Васильевич не отправился самостоятельно в ораву молодежи, все было бы значительно проще. А смотрит педагог так, словно удочку в пруд забрасывает. Без наживки, конечно, но с очень острым крючком. — Вот черт! — И что я должен делать? — вообще, по-хорошему, делать он ничего не должен, но Побрацкий выглядит так, будто с минуты на минуту коньки отбросит. — Я не думаю, что от меня есть большая польза, пока я просто стою, а ты прячешься. Череду русской музыки прямиком из чартов прерывает «I Will Survive» — причем не клубняковый ремикс, судя по началу — а это довольно странно. Видимо, кто-то попросил поставить. — Танцуй, блять, — шипит Дмитрий, сжав кулак на плече сильнее положенного. — Что? Сзади, плотно плечом обтираясь об спину Звездочкина, проходит учитель, — и Дима дергает Антона на себя. Тот, попадая в музыку, делает шаг ближе, полностью закрывая собой Побрацкого; экая оказия. — Что слышал. Как Антону объяснил Дмитрий, буквально танцевать не нужно. «Просто проведи меня вон к той двери», — Побрацкий кивает в нужном направлении, — «и я от тебя отъебусь». Звучит заманчиво, — думает Антон. Что же, это оказывается сложнее, чем кажется. Люди не смотрят — они совершенно не смотрят, куда идут, — и потому приходится их обходить, проходя меж компаниями. Путь не должен оказаться длинным, единственная помеха и проблема — студенты, которые пребывают то ли в состоянии эйфории, то ли чего-то подобного. Все мигом ослепли. Все мигом прекратили быть чувствительными к каким бы то ни было внешним раздражителям. Всем, видимо, ну очень хорошо; хоть и пришлось отказаться от крепкого алкоголя. В какие-то моменты Диме кажется, что Антон — баран, который практически ничего не видит и не ощущает (и даже не старается). Приходится буквально направлять; рук с плеч Побрацкий никуда не убирает, время от времени поворачивая нерадивого в сторону или прося остановиться на несколько секунд, дабы человек позади него не свалился с ног. Звездочкин довольно высокий бугай — почти на голову выше Димы, и, признаться честно, это вызывает смешанные эмоции. Знакомая седая среди прочих макушек все менее и менее различима; еще минута — и старикан бы сам сдался и вернулся на место, серьезно. — А, — Дмитрий почти заваливается на спину, не ожидав, что так сильно здесь в принципе могут толкнуть (вот за это он бы извиниться все-таки попросил); но Звездочкин реагирует довольно быстро, подхватывая Побрацкого через талию за спину, поддерживая и удерживая того на ногах. Руками по инерции Дима снова берется за плечи — для устойчивости — и решает, что готов продолжить пробираться, — осталось всего ничего. И энергичная музыка именно в этот момент кончается. Начинается другая, — спокойная гитарная мелодия, — а все в центре зала разбредаются по парам. Медляк. — Ну-у, — начинает Побрацкий, нелепо замерев. — Я дальше- — Да, ты… — Сам, да, — рвано убирает руки с чужих плеч, — спасибо, дальше я сам. Звездочкин тоже поспешно убирает руку, что находилась до этого чуть выше Диминой талии, не зная, куда ее теперь деть. — Конечно, — после недолгого ступора говорит он, — обращайся. То есть нет! — «Обращайся зачем, Антон? Ты с ума сходишь?» — В смысле… Почти слышно, как матерится в мыслях Дмитрий. Крепко так. С чувством. С толком. С расстановкой. Каково это — почувствовать его ладони там, где мечтает практически каждая студентка (а может и некоторые студенты, кто их разберет), — Дима подумает на досуге. А еще лучше не будет он ни о чем думать. Вообще ни о чем. Он просто придет в свою комнату и завалится спать; перед этим выкурив как минимум одну сигарету, просто чтобы все более-менее устаканилось и нормализовалось что навряд-ли произойдет, и Побрацкий это прекрасно понимает. — …да, хорошо, понял, — говорит Дима, и, махнув слепо на прощание, удаляется через второй выход из актового зала.