Амбивалентность

      У Димы обязан был быть плохой день по всем законам классики — по чистой случайности почти каждый четверг не обходится у него без какого-нибудь казуса. Он даже привыкать начал, Дмитрий может поклясться, что просыпается по четвергам в полной готовности и преисполненный интереса к тому, какой чудный подарок на этот раз приготовила ему жизнь. Обычно она дарит проверочные работы или типа того. Хоть бы раз рафаэлку подарила, сука бесстыжая. Но сегодня, наверное, случится армагеддон. Или любой другой апокалипсис — судьбинушке на выбор (а выбор большой, надо признаться). На утренний автобус успел. Учебный день прошел гладко. На списывании не поймали. Ну замечательный день, просто прелесть; идти в общагу, может, вприпрыжку? В Африке, говорят, реки во-от такой ширины, знаете ли. И ведь легко идется. Хорошо. Никто по мелочевке не допрашивает, не нервирует — где-то и посмеяться можно, где-то и пошутить; баланс сохранен идеально, никаких вопросов к иню и яню нет (два забавных брата-акробата, если вы не в курсе — правда хореография на нуле, один обычно сильно перевешивает и ничего с этим сделать не пытается). По лестнице, без малого, пролетает. Сегодня Дмитрий будто избавился от многовекового проклятия, — и то ли ждать, когда из-за угла маньяк выскочит, то ли, опять же, дожидаться смиренно армагеддона — но на втором этаже общежития случится с большей вероятностью последнее. На самом деле, так проходит абсолютно любой другой будний день; но это же четверг, — четверг, понимаете? Ни тебе внепланового теста, ни остаться убираться в актовом, потому что учитель попросила ну очень уж настойчиво. Дорогой дневник, сегодня четверг и я еще живой!.. Жизнь кажется в такие моменты прекрасной. Ты цветешь. Ты раскрываешься на глазах, оставляя за спиной предубеждения и стереотипы. Ах, если бы. Как гром среди ясного неба; чей-то бархатный голос отлетает от стен на лестничном пролете. Это Антон. И Антон идет к нему, к Побрацкому, — неся что-то в руках — какой-то прямоугольный подарочный пакет. Дима оглядывается. Никого. На этаже общежития вообще никого. Нет. Ну нет. Не может все быть так плохо. Дима б лучше утром на автобус опоздал. — Дмитрий! — Звездочкин, несколько запыхавшись (куда торопился — неясно), сразу же приветствует студента, смотря на того с какой-то необъяснимой надеждой в глазах. — Здравствуй. Можешь выручить? — Нет. — ответ Побрацкого чересчур краток. Его словно бы поймали с поличным. Дима ни коим образом не ожидал такой подставы. Он ожидал цунами или маньяка, ну что за лажа. Антон не говорит ни слова, когда вручает пакет Побрацкому в руки. Дмитрий с трудом пересиливает желание грубо отпихнуть Звездочкина и заглядывает в пакет, недовольно хмуря брови. Там бутылка. Бутылка алкоголя. Красивая упаковка, — наверняка бутылочка вина обошлась в жирную такую копеечку. — И че мне с этим делать? — Будь добр, просто подержи. — Подержать? — Буду признателен, — кивает в подтверждение Антон, глазами выдоивая всю чертову душу; он когда-нибудь пробовал их до конца открыть? Дима, по крайней мере, такого не замечал — и есть ощущение, будто Антону всегда тяжело смотреть на что угодно и на кого угодно — или же верхние веки его натурально залиты свинцом. — Я отлучусь буквально на две минуты, туда и обратно. Пожалуйста? Хочется отказаться. Побрацкий ведь задницей чувствует, что нечто не совсем хорошее должно будет произойти; но нет, блять, нет — он просто молчит, и что? — правильно! — молчание — знак согласия, в рот его еби. Дорогой дневник, прошлую строчку я, с твоего позволения, перечеркну. — Спасибо! — Антон вежливо улыбается — и его тут же как ветром сдуло — а Дима стоит, как вкопанный, и на дурачье смахивает. Наверняка это подарок; остается лишь думать, собирается ли подарить это Звездочкин или это кто-то ему и подарил (за какие такие заслуги, хотелось бы узнать). Так-то оно, конечно, все равно — но Побрацкий все еще стоит в растерянности, а мысли по поводу дурного тона его светлую голову пока не посещают. Дима готов выть волком. Без луны, конечно, немного не то, но ничего кроме этого и не остается — лишь отходит к стене, дабы стоять поудобнее было. Тут, у подоконника да рядом с батареей, удобнее жаловаться на собственную тупость и скорбеть об утерянной на мгновение свободе слова. Чертов Звездочкин, и нужно же тебе было появиться. Назвался груздем — полезай в кузов. Впрочем это не кажется чем-то невыполнимым. Просто подержать стекляшку — да пф-фф, как два пальца об асфальт. А про четверги до этого он себе наверняка накручивал. Да, Дима уверен, что это было просто случайным стечением обстоятельств и не более того. И нет ни торнадо, ни цунами, ни маньяка-насильника. Есть только появившийся из ниоткуда Антон и бутылка вина в красивом пакетике. Наверное, Звездочкин не смог бы зайти в нужное ему помещение с алкоголем в руках, — а просто так оставить блестящий пакет на подоконнике в проходе нельзя было. Мало ли. От скуки дергает за ручки пакета. Тот смешно подпрыгивает — а после возвращается в исходное положение, мерно покачиваясь из стороны в сторону. Забавно. Дима повторяет махинацию еще раз; пакет снова смешно подпрыгивает, после даже немного пружиня. Действительно, — а просто поставить пакет на подоконник — слишком просто, наверное. Скучно. А вот дергать за многострадальные ручки — нисколько не скучно, смотрите! Раз, два, три… …дно пакета рвется. Бутылка выскальзывает, разбиваясь о пол на осколки — а по светлому половому покрытию живенько растекается красноватая жидкость, струями разбредаясь в разные стороны. Жизнь слишком коротка для того, чтобы переживать по пустякам. Да. Абсолютно. Дорогой дневник, я в полной жопе. Думать не о чем — да и не стоит, много сил и дюже мало времени. Ждать приговор, оказывается, очень страшно — шестеренки в голове никак не хотят работать, они, ржавые, скрипят и ломаются на глазах. А когда снова становятся слышны шаги — они и вовсе рассыпаются в пыль, оседая в черепной коробке. — Еще раз спасибо за помощь, — Диме не надо смотреть на часы — он уверен, что заявленные две минуты давным-давно прошли, — ну, не задерживаю… В глаза бросаются бордовые осколки, пробка и лужа. Дождя же, вроде, не было. — Дмитрий? Побрацкому нечего сказать. Он открывает-закрывает рот, как немая рыба, и думает, что армагеддон все-таки случился. Со стороны это, должно быть, выглядит так: злой Дима, не доверяющий Звездочкину ни одним атомом своего естества и, непосредственно, Антон, глупо понадеявшийся на то, что Дима уже не ребенок и все дурачество оставит при себе хотя бы в этой ситуации, — но, видимо, с этим промахнувшийся. — Оно нечаянно вышло! — оправдывается Побрацкий, разводя руки в стороны — на одной из них все еще болтается подарочный пакет с разорванным дном. — Серьезно, Звездочкин, включи свой бараний мозг и подумай, зачем мне это нужно бы было? Веки собеседника все так же налиты свинцом. Антон буквально смотрит сверху вниз, и от такого взгляда чересчур неуютно — а это злит еще сильнее. — Антон, правда… — Как скажешь. Непоколебимо. «Пакет можешь себе оставить»; Где Антон-дружелюбный сосед? На пощаду рассчитывать не приходится — думать все еще возможно беспрепятственно; «Пригодится». Четверг во всей своей красе. — Всего хорошего, — сухо произносит Звездочкин, проходя мимо. — Удачных выходных, — это он говорит уже приглушенно, не удосужившись обернуться. Черт. Чертчертчерт. Беспомощно стоять — тот еще приговор. Какая бестолковая херня. А Дима — все еще рыба по гендеру; что ни сказать ничего путного, что мозгов с гулькин нос — дай бог с грецкий орех размером, то уже будет невероятным счастьем. — Ну и пошел ты. Вообще насрать. Да. На душе так погано; его негласно оклеветали и подарили яркое клеймо. Да в гробу Дима нормальное отношение к себе видел. Обидно до жути. И реакция Антона его совершено не волнует. …а перед Звездочкиным неудобно получилось.