Амбивалентность

      Хроническая усталость — любимый аксессуар, который вроде висит на шее и блестит, словно дорогая подвеска, но на деле лишь болтается стеклянной побрякушкой — синонимом к слову «бремя». Почти затягивается петлей в самые неожиданные моменты, и, шершавая, протирает кожу; обвивается, словно удав, и хватку не ослабляет, проверяя на стойкость. Усталость. «Википедия» говорит, что это следствие напряженной и длительной работы. Бросается терминами, которые в любом случае приводят к единой сути — это человеческий фактор, утомление деятельностью. И это чертова правда, которая горчит не хуже ристретто. У Звездочкина в какой-то момент возникает чувство, что всего слишком много. Что его самого слишком много — и везде-то ему словно медом намазано. Антон устал. Не хочется этого. Хочется только как лучше, хочется, чтобы все было не так криво, чтобы это ушло так же быстро, как и пришло — и многого в его жизни эти желания касаются, если не смотреть только лишь поверхностно. А оно все не уходит. Свысока смотрит на тщетные попытки, на всю ту труху, которую приходится терпеть назло себе и окружающим, — на ту, что одним своим существованием ломает все самое хрупкое и мешает чинить. Что в школе — изнеженный; что в институте — не успевший, но пытавшийся; что по ночам (и в редкий час-пик) — мажущий тыльной стороной ладони по скуле и размывающий водостойкую помаду, пока на улице шпарит ливень — производитель, очевидно, немного переврал факты; что в полицейском участке — хранящий смиренное молчание, сдерживая пресловутое желание поговорить. О проблемах, о несправедливости — о той самой, о которой наслышан даже этот молодой стажер; да только слушатели не самые лучшие, увы. Антон устал. Звездочкин — невыносимый альтруист. Бессонные ночи тому подтверждение, и, как трофей — высеченные под глазами мешки с неизвестным объемом. Они — как резьба, грубая резьба по молодому дереву, как доказательство и оправдание там, где этого не просят; ведь даже если окружающим в глаза это и кидается, то ничего упрекающего они не скажут — вроде как и красят его эти синяки, м?.. Время летит реактивным снарядом, эпизодически меняя скорость на ничтожно малое значение показателей. Антон всегда был уставшим. От структуры. От системы. Он нещадно губит себя, стараясь не для отдельного человека, но для всех и сразу — и в большинстве случаев всем и сразу кажется это совершенно ненужным, абсолютно не к месту. Иной раз Антон приходит в свою комнату убитый, потерявший интерес с концами — думает о том, что ему в любом случае ничего, кроме солнца, не светит, и все его потуги — развлекалово, утоление своей же эгоистичной потребности быть нужным либо же казаться таковым; неоправданными надеждами, что канули на этот раз безвозвратно; глаза закрываются сами собой, а Звездочкин плашмя падает на жесткую кровать, — бам! — — Ну что, супермен подъездный, договорился? — дверь в комнату для допросов отворяется с характерным звуком, и в помещение входит грузный мужчина в полицейской форме, а за ним — молодой сотрудник, тот самый стажер. Выгравированное ныне «Дипломатор» осыпается, как китайская наклейка на дешевой синтетике — пока он здесь, с наручниками на руках да на неудобном стуле, он не более, чем слабая фигурка, — даже не пешка, там в минус уходит. За дешевой наклейкой — Антон Эдуардович, на которого давным-давно заведено дело и которого в любом случае скоро выпустят и забудут на время, как о головной боли. Как о жуткой мигрени, которая спустя время все равно выявится вновь. Сил уже нет. Старые знакомые — какая радость, — старые ощущения; избалованные, не успевшие стать забытыми — по мнимому контролю, выдуманному напряжению. Антон устал ощущать на себе тяжелый взгляд и знать, что это его никогда не вразумит, как бы сотрудник не пытался. Руки завязаны, рот зашит — метафорические нити крепче рыболовной лески, — глазами в металлическую поверхность стола, упершись и стоя на своем. Антон устал от напряжения в плечах, спине; стоит ли говорить, что Антон попросту устал от этого бедлама, пока его насквозь прошибает мысль о том, что он был зрителем этого спектакля не раз и не два — а уж как легко сбиться, считая, как часто он принимал участие, — какая честь. Папка с документами, словно с барского плеча, полного неуважения, летит на обшарпанный стол допросной, — бам! — — Э-ээй, ты чего? — перед Звездочкиным приземляется не стопка бумаг, а одолженный однокурсником на выходные учебник. Перед глазами что-то неприятно мельтешит; товарищ щелкает пальцами прямо перед носом. — Реально спал? Как-то незаметно забылось местоположение, завралась геолокация — сбился навигатор и поломался компас. Все съехало с разрывающим скрежетом, с выдирающим волосы с корнями воплем — с тем стуком, который как появился — а потом как в тумане, словно промежутка времени этого и не существовало, так искусно он затерялся меж материями, сгорев в стратосфере какой-нибудь сверхновой. Не успевает осознать, что и где, кто и как; не успевает банально ответить, сориентироваться правильно в пространстве. Звездочкин от этого устал. Видимо, однажды была акция — и в подарок к Антону шло утомление. Сам виноват? Похоже. Звездочкин везде и сразу, а водоворот, затягивающий с завидной скоростью, набирает новые обороты. Потирает переносицу, выдыхая (кажется, дыхание он задержал еще в участке, когда готовился к очередным часам, проведенным с нудными полицейскими). Однокурсник, шутки ради, напоследок подносит правую руку к лицу Антона и щелкает по носу, — щелк! — Антон мичурится, мотая головой и фокусируя взгляд. Пальцами перед лицом щелкает не одногруппник, но Побрацкий, с невозмутимым выражением лица пялясь на Звездочкина. — И че стоишь? Беспомощно озираясь по сторонам, ловит осознание, — мимо, не в кассу — он не в аудитории, вокруг вечереет и снег валит хлопьями. Как-то же живут люди с провалами в памяти? Живут же. Справляются же сверстники со всей этой мишурой? Должны. Проходит же изнеможение? — здесь все индивидуально. — А долго я… — подбирает слова, дабы не выглядеть дураком — и честно глушит навязчивое желание махнуть на все это рукой и ждать еще одного пробела; как по взмаху волшебной палочки. — …стою? — Минуту точно, — по оценивающему взгляду ясно: не смотреться с такими неоднозначными эмоциями на лице дураком не вышло. Дмитрий поправляет лямку сумки — та немного съехала, норовя и вовсе упасть на заснеженный тротуар. — Я, должно быть… — Выглядел как идиот. Да. Антон хотел сказать совершенно другое, но ему вмиг стало на прежнее желание все равно — новый этап эгоизма. Нечасто его называли идиотом (не считая его самого — сколь самокритично!..) — и не смотрели при этом почти с жалостью; видимо, синяки под глазами — что два фонаря. Идиот. Звездочкин — клинический кретин. С распахнутым пальто, — надо бы застегнуть, а то продует. Придурок. Конечно его можно считать идиотом, пока он берется за все и сразу. Ему даже некогда остыть — на запястьях до сих пор холодит металл наручников. Он же несколькими мгновениями ранее валился с ног в заправленную постель, думая, как он жалок. Куда он несется? Даже Побрацкий на него смотрит, как на придурка, — а это если не показатель, то тревожный звоночек (если не брать во внимание, что Дима и до этого на него иначе не смотрел, такое уж отношение). Антон устал, — пора с этим что-то делать. — И не поспоришь.