Амбивалентность

      Вот вам интересный факт о немецких овчарках — сила давления челюстей у собаки этой породы превышает сотню килограмм. Это, должно быть, довольно болезненно. Звездочкин выгуливал до этого своих собак спокойно — он никого не трогал, они ни на одного прохожего не набросились. Своеобразная идиллия; любо-дорого глядеть. Треплет за ухом так ласково-ласково (у собачников точно сердце от такого щемит), приседает при этом на одно колено. Ошейник затягивает не туго, поводок наматывает на кулак в пределах допустимого. Любит Антон этих собак, — это хорошо видно. Сильно любит. Хороший хозяин — хорошие собаки, простая и рабочая цепочка. …а знаете, также можно поделиться еще одним интересным фактом об этих тварях — ученые установили, что немецкие овчарки входят в топ-тройку самых умных пород собак на свете. Это значит, — думается Дмитрию, — что они-то уж точно знают, куда и за какие такие грехи херачить. А грехов у Побрацкого хоть жопой жуй, и не пересчитаешь все. Взглянуть страшно. Вот, получается, парочку и нашли. Хорошо, что у Антона в машине оказалась аптечка. — Мне жаль, что так вышло, — Звездочкин просит Диму сесть на переднее пассажирское сиденье и повернуться к нему — Антон находится на улице, припирая дверь автомобиля и открывая белый небольшой чемодан с медикаментами; Побрацкий поворачивается, окей, хорошо — и сидеть так, если кому интересно, не совсем удобно. Рука, которая была укушена, лежит на колене, и Звездочкину приходится присесть на корточки, придерживая теперь дверь машины плечом. Когда Дима снова слышит от Звездочкина «Тише, тише» после болезненного шипения, его накрывает нехилое такое чувство дежавю. Где-то уже было. Где-то уже слышал. Повторяемся, товарищ. — Больно, — Дмитрий буквально вдыхает это слово, пропуская через легкие, чтобы и там тоже отдалось. Рука, вроде, не раздроблена — но перекись водорода настолько неприятно щиплет, что Дима на инстинктивном уровне одергивает руку, пытаясь вырваться из крепкой хватки. — Догадываюсь, — без задней мысли говорит Антон, видя состояние товарища. Звездочкин честно ловит чужую руку и удерживает ее, пока ему не надоедает — серьезно, что за игры? — Можешь, пожалуйста, не рыпаться и посидеть минуту спокойно? Мне неудобно. Всю ту сотню килограмм Побрацкий при укусе не почувствовал, но легче от этого не становится. Рукой все равно дергает — вопреки вежливым просьбам, — и ему же от этого только хуже, — но слишком сильный дискомфорт терпеть уже невозможно. У него, вообще-то, нервная система нормально работает; наверное, нормой считаться будет и то, какая реакция следует на обработанную рану? Вроде логично звучит. А пострадавшей конечностью все так же шевелит; никак не в силах придавить эту чертову руку и сидеть тише. А может быть, специально Антона выводит? Похоже на то. — А знаешь что? — терпение Звездочкина на исходе, его руки выполняют свою работу движениями все более и более рваными. — Мог бы и догадаться, что лезть к чужой собаке — не самая лучшая идея! — Да они у тебя бешеные! — честно признаться, Дима, злой, говорит первое, что ему взбрело в голову. Будто бы обороняясь от упреков в свой адрес — но тут же ловит стальной взгляд янтарных глаз, которые укоризненно прожигают в нем дыру — все тем же взглядом исподлобья, все, финиш. — Могу поспорить. Дмитрий знает, что сам виноват. От этого только поганее. И в компетенции Антона он более чем уверен — ни на едином мета-уровне и ни в единой из всех параллельных вселенных Звездочкин бы не допустил, чтобы его питомцы не были здоровы. Он бы скорее сам бешенством заразился, чем его собаки — уверенность в том крепчает с каждым новым мгновением затянувшейся паузы, во время которой Антон не старается смотреть хоть сколько-то снисходительнее. Он во время этого ничего не делает; Антон замер и просто смотрит. — Тебе предоставить ветеринарное свидетельство? — Да понял я, прекрати, — Побрацкий под таким напором сдается (и это бесит вдвойне), сжимая кулаки от боли до того, что на запястьях выступают вены. Это, конечно, куда более терпимо, нежели шампур в груди, но все одно горько. Несколько унизительно — вот так вот просто замолкнуть и согласиться со своей неправотой, — но все еще равняется с тем, как поступил бы взрослый и более-менее рассудительный человек с целой головой на плечах. Конечно, после случившегося можно поставить под сомнение умение Побрацкого здраво мыслить — но давайте это опустим. Дима и сам в курсе. Звездочкин же ищет в небольшом чемоданчике бинт, отодвигая в сторону какие-то коробочки с таблетками. Находит, — достает, разматывает небольшой лоскут. Потом шарит в поисках чего-то еще, — то ли мази, то ли еще какой-то херни, Дима особо не вникает. Дима вообще ничего не делает — он просто сидит, стараясь не шевелиться. Побрацкому есть пища для размышлений о своем поведении. Но он этого, — что? пра-авильно, — делать не будет, потому что что? пра-авильно, — а кому это сдалось вообще. Антон начинает оборачивать руку Дмитрия бинтом в месте укуса, делая оборота три или четыре. Фиксирует, чтобы тот не развязался раньше положенного — а потом поднимает взгляд, пытаясь поймать хотя бы один признак того, что что-либо сделано неверно: — Не перетянул? Дима в ответ вяло мотает головой из стороны в сторону. — В следующий раз, пожалуйста, предупреждай о своих визитах заранее, — говорит Звездочкин, выпрямляя спину. — И будь поаккуратнее с подобными вещами, сам понимаешь. Если бы Дима сам понимал, он бы Антона с этими собаками за версту обошел — и ручкой бы помахал. Издалека. И чтобы потом было куда забежать за пару секунд в случае чего. И дверь за собой закрыть — на замок. Слушая советы по типу «все-таки обратись к врачу, чтобы спокойнее было», Побрацкий ненароком цепляется взглядом за псов, смиренно сидящих в паре метров от хозяина и ждущих какой-либо команды или действия в их сторону — они, очевидно, довольно утомились ожиданием. «…в следующий раз?» — думает Дмитрий, глядя теперь на забинтованную руку. — «Да ни в жизнь».