Амбивалентность

      — Да как же ты меня заебал! — Побрацкий недовольно смотрит на Звездочкина, вдруг резко повернувшись к нему всем корпусом. — В плане? Как в принципе можно было успеть разозлить за три секунды (ровно, Антон считал) — не совсем понятно. Может, Дима по неопытности и ебнутости своей не все понял; а может, у него просто утро не задалось, житейское же дело. Что у него в голове творится, — все его мыслительные процессы, увы, зашифрованы кодом, который никто пока взломать не в состоянии, а если кто и возьмется, то Звездочкин ему разве что руку пожать сможет; это максимум. Что произошло? А ничего, собственно. Антон просто назвал его по имени. «Дмитрий? Здравствуй», «Дмитрий, прости, но преподаватель по клингонскому просил передать, что…», «Дмитрий», «Дмитрий», — Дмитрий-Дмитрий-Дмитрийдмитрийдмитрийдмитрий!.. Да, звучит как-то ебано. Да, Диме режет слух. Причем разговор на эту тему Побрацкий заводил. Иной раз даже употреблял «пожалуйста» и «прошу» — настолько вот ему осточертело. Назвал шутливо однажды свое же полное имя прозвищем, которое из уст Звездочкина звучит будто бы оскорбительно и унизительно, посягая на чувство собственного достоинства. Просил как-то попроще, что ли, — знакомы же неплохо (по крайней мере на «ты» они перешли уже давным-давно), да и уместно это в их случае, до отвратительного уместно. Уж с этой-то интонацией, с которой это злосчастное «Дмитрий» каждый сучий раз долетает до ушей Димы — повеситься хочется. Неловко. Неуместно. Причем Дима наглухо отказывается принимать тот факт, что Антон так привык, что он по-другому не может и что его еще на уроках ораторского искусства учили, будто использование полного имени оппонента располагает к себе. — А чего в этом плохого? — Негодование Звездочкина тоже можно понять. — Я сколько бы ни думал на эту тему, а все равно не могу сообразить, что тебя так раздражает в вежливом обращении. — Это странно, — коротко отвечает Побрацкий, почти выплевывая в чужое лицо слово «странно» — для этого пришлось поднять голову. — Позволь, — Антон отстраняется, отступая на шаг назад, — а чего в этом странного?.. — Чего странного, чего плохого… Оно в самом деле не до конца понятно порой — измывается над ним Звездочкин или нет. Слушать насмешки от человека, которого без году неделя не ненавидишь и можешь просто игнорировать факт его существования временами — ну не улыбается и даже единым уголком губ не шевелит. Типа «Дмитрий», типа «самостоятельный мальчик», типа «у-тю-тю, какие мы взрослые». Типа за такое вмазать хочется, даже если это — не более, чем плод фантазии и совершенно умалишенные додумки самого Дмитрия. По паспорту ведь именно что Дмитрий. Побрацкий Дмитрий Сергеевич. Мать так звала его в детстве к себе в соседнюю комнату крайне строгим голосом, а Дима не шел, потому что хер его знает, в чем, но он в чем-то провинился и сделал это настолько по-крупному, что пришлось прибегнуть к ненавистному «Дмитрию». Так учителя в школе вызывали Побрацкого к доске — а он все не шел, потупив взгляд и пяля в новенькую парту, что недавно завезли в школьное учреждение, потому что готов не был, и эти многолетние дубы, сидящие за учительским столом, об этом прекрасно знали. — А знаешь, окей, — Дима тоже отпрянул, немым знаком вроде как подавая известие о перемирии. — Если тебе так комфортнее, то продолжай называть меня полным именем. А за ним — должок. Антон, считай, и просиял в какой-то степени, — но с опаской взглянув в зеленые глаза и склонив голову, понимает: конфликт к логическому своему завершению не пришел и идти не собирается. Где-то загвоздка есть. Немаленьких таких размеров зазубрина — а вопьется в палец заусенцем, ты и не заметишь. — Вот как? — с прищуром целит глаза в глаза, намереваясь, по-видимому, насквозь прострелить Димину черепушку. — Я думал, это окажется несколько сложнее. В руке Звездочкин держит кофе в пластиковом стакане с самого начала их встречи, но немного отпить он решается лишь сейчас — до этого было дюже напряженно, все внимание к собеседнику. Как заносчиво; а Дима, развернувшись с небывалой для него легкостью, просто двигается дальше — идет куда шел, кидая невзначай: — …увидимся завтра, Антон Эдуардович. Кофейные брызги, к счастью, до Побрацкого не долетают.

***

Как ни старайся порой, а понять чужую сторону ну никак не выходит. Антон все еще уважает, — и Дмитрия уважает, и его внутренний мир тоже, и вот эти его выкидоны он тоже старается принять, как бы то прискорбно не было. Звездочкин ничего плохого не вкладывал, — более того, там чувствовалось явное проявление некоего уважения, которое, судя по всему, Дмитрию совершенно чуждо; да пойми же, Побрацкий, — Антон ко всем без исключения так обращается, без этого последние годы не обходится, хоть ты на стену лезь. А Дима ведь такой человек: надо будет — и на стену полезет, без крепежей и без страховки. И даже если отобьет себе копчик, — не беда! — встанет, отряхнет джинсы и полезет снова, что-то невнятно кряхтя себе под нос. Однако новый пируэт хоть и занятен (и даже в какой-то мере забавен, надо же, по отчеству обратился), а все-таки тучи надвигаются чернее тех, что затянули Некрополис — а это о чем-то да говорит. До того доходит, что страшно в коридоре столкнуться. Механизм в голове этого студента все еще малоизучен — что-то сдвинуть, как-то исправить, и сработает система самоуничтожения — да не дай бог. Лучше, конечно, самопровозглашенным мастерам не лезть, но ведь нужно пройти мимо. Просто пройти мимо в нужную аудиторию; если Звездочкин ничего не путает, это пока что не сценка из книжки с пометкой «антиутопия». — Юль, ну это ж несерьезно, — Дима ошалело смотрит на девушку, которая ему что-то яро доказывает, а та только пуще разгорается, жестикулируя усерднее и доводя до мысли более доходчиво. Компания из четырех человек. Насколько Антон помнит, то — что-то вроде музыкальной группы, в которой состоит и сам Побрацкий — и горячей любовью этих ребят любит, разделяя их интересы. Ни с кем оттуда Звездочкин близко не знаком, но пересекались, естественно — наш мир удивительно тесен. К ним подходят еще какие-то студенты — Звездочкину знакома и Ольга, и Александр, — обмениваются какими-то тетрадями, Душнова принимается за решение конфликта между Юлией и Дмитрием, как-то мягко пробросив «Ну все, ребят, ну хватит». Побрацкий ищет поддержки в ком-то из своих однокурсников, но никто подобным желанием не горит (болеть за футбольную команду, на которую сделал ставку только тренер сборной, как-то глупо), — и только он обращается к Славе — высокому белокурому парню, — как взглядом случайно скользит по Звездочкину. Зацепилось как-то незаметно. Зазубрина выявилась. Давно не виделись. А посему откладывает спор, кивает нарочито медленно и деловито здоровается с Антоном уже при друзьях (хоть в том надобности и не было, они ведь виделись утром): — Здра-авствуйте, Антон Эдуардович. Антона Эдуардовича застали врасплох. Он стоит — ни жив, ни мертв — будто гвоздем к полу прибитый, — и не может выговорить ни единого слова, оторопев — но так одному лишь Побрацкому думается, мечтается где-то на затворках; на Звездочкина, конечно, непременно обратили внимание — но тот останавливается нехотя напротив, дружелюбно улыбается (так, что его глаза «улыбаются» тоже — ему это чертовски идет), расслабляет плечи. Он здоровается с Ольгой — именно с Ольгой, — приветствует Александра, коротко произносит «Юлия», кивнув головой названной девушке, свидетельствует свое почтение всем остальным, кто находится рядом, но чьих имен он не знает; обещает непременно узнать, когда приподнимает подбородок и, все еще обворожительно улыбаясь, произносит на одном дыхании — с присущей ему легкостью: — Привет, Дим, — и ловит боковым зрением обезумевшие глаза невысокого парня; а челюсть хорошо бы с пола подобрать. Студенты разом обмирают, моргая пару лишних раз да только и делая, что мечась взглядом от одного к другому; неловкая ситуация. Дима же заметно теряется, теряя и собственное господство над безобидной шуткой. Почему оно так прозвучало? Если Побрацкий — Николай Второй, то Звездочкин — Ульянов, явившийся бог знает откуда и решивший, что будет вполне себе целесообразно разгромить в пух и прах все планы и свести к нулю все приложенные усилия. Почему в ушах слышен громкий гул? «Дожили», — думает Дима, до смешного сильно смутившись, что странно: этого он, получается, и добивался. Долго это в любом случает продолжаться не может; в противном же случае каждый капилляр обоих глаз скажет «пока-пока». Первой горло прочищает Юлия, обращаясь не то к Антону, не разрывающему зрительный контакт, не то к Дмитрию, которому сейчас для полноты картины только в стену бы вжаться. — Это у вас че? — Вопрошает она с интересом, заставляя чувства «вау-Звездочкин-че-действительно-назвал-его-просто-Димой-а-почему-именно-его-и-с-какого-перепугу-они-молчат-и-что-вообще-происходит-как-на-это-реагировать» осесть где-то у ребер, а то мешаются. — Ролевые игры такие? Антон усмехается так же непринужденно, как усмехнулся несколькими часами ранее Дима, развернувшись и уйдя прочь, кинув парочку слов через плечо. Это доставляет определенное удовольствие — видеть, как самодовольное лицо Побрацкого в кои-то веки заходится в смятении, — и чувствовать, что причиной тому — ты, твои действия и неудачная попытка Дмитрия. Планировщик из него ужасный. — Что-то наподобие, — в шутливой форме мягко отвечает Звездочкин, при этом не отводя взгляда от Дмитрия, у которого в этот момент ум за разум зашел. — Всего-то замена ласковым прозвищам — они Диме не очень нравятся.