Амбивалентность

      Не, это стопроцентная норма, просто выглядит немного странно. Гигиеническая помада на то и гигиеническая; смягчает кожу губ, все дела. Когда девушки ею пользуются, проблем нет вообще никаких, оно и выглядит естественно, и оправдание тому тоже можно найти с легкостью. А вот когда гигиеничкой пользуются мужчины, многим смотреть на это непривычно, — что довольно странно, если так подумать, — и то, как многие парни обводят губы по контуру заостренным концом гигиенической помады — ну просто не вписывается в общую картину. Двойные стандарты — не самая приятная вещь. Но есть исключения. Когда ты смотришь на то, что тебе видеть странно, что кажется необычным, но что именно при таком раскладе событий и стечении обстоятельств оказывается чем-то таким… Звездочкин неспеша достает из кармана белый цилиндрический флакон, что с легкостью помещается в руке. Красная крышка легко отсоединяется от флакона вторым и большим пальцем, — сам флакон зажат в ладони. …таким… Мажет наскоро по нижней губе, — только по нижней; закрывает футляр гигиенической помады и сжимает губы в полоску. Машинально проводит языком по верхней губе — и о нет, если это увидела хоть одна студентка, то прости-прощай. …таким приятным глазу. Это нельзя назвать чем-то из ряда вон. Ну увидел и увидел, ну заботится человек о коже губ, так пусть заботится и дальше. Но пора бы уже усвоить наконец одну маленькую истину: все, что угодно, считается отдельным разделом разряда «из ряда вон выходящего», пока оно делается Звездочкиным. Звучит так, словно Побрацкий свихнулся, но так оно на самом деле и есть. Хоть Антон и кажется идеалом, а вот бывают же у всех свои заскоки, правильно? Поэтому когда Побрацкий поднимает с пола закрытую помаду в золотом флаконе с подписанным элегантно «L'Oreal Color Riche», то мир под ногами рушится так, словно для этого были все предпосылки — он крошится, разбиваясь, разлетаясь в стороны осколками. Дима вертит в руке небольшой предмет, открывает золотистый колпачок, обнажая черный корпус, — поворачивает тот против часовой стрелки, и оттуда плавно выезжает красная матовая помада. Не, не гигиеническая. Красная. Декоративная. Другая, в общем. Ну не бывает все слава богу. Это общеизвестный факт. Не бывает так же и такого, по давнему обыкновению, что мозг не откликается на мысли, содержания которого ранее обрабатывать не приходилось. Звездочкин ведет по нижней губе — мазок красным оставляет яркий след, а контраст виден как никогда до этого четко. Мажет теперь по верхней тоже, бережно обводя контур, не заезжая за края. Глазами проводит каждый миллиметр — сосредоточен до невероятного, но когда несильно сжимает губы, — прямо как тогда, прямо как Дима видел, — картинку перекрывают пять слов: а какого хера, собственно, происходит. Никаких проблем быть не должно. По крайней мере, так завещал бывший Дима, — другой, который жил пять минут назад, не зная о помаде. Собственно, что до помады… …это, должно быть, просто чисто эстетически красиво. Это единственное объяснение, правда. До комнаты идет, не глядя под ноги. А ведь Дима знал, что Антон какой-то странный, как в воду же глядел. И все законы мира вмиг становятся несущественными, ведь ха-ха, — Звездочкин выронил херову помаду, а это если не серьезно, то забавно пиздец — а иначе рассказать даже будет нечего, печальные догадки. Подушечкой указательного пальца аккуратно касается нижней губы, смазывая небрежный алый след; зеркало уже не способно удивляться отражению, той картинке, что оно выдает — Звездочкин все равно не обратил бы на это внимания. Как хорошо, наверное, не думать о чем-то бредовом. А делается-то это довольно просто, стоит лишь поднять взгляд и подумать о том, что мир куда более обширный, чем наверняка не самая дешевая красная помада. Людей теперь двое — кое-кто дошел до двести тринадцатой с желанием забрать то, что принадлежит ему. — Эээм… — Дима умеет разговаривать, я могу вас в этом заверить. Но есть некоторые неточности; некоторый мусор, которой иногда мешает шестеренкам двигаться и взаимодействовать друг с другом. — Мне, вроде как, все равно, знаешь, твое тело — твое дело, но это просто пиздец как странно. Если и существует кто-то там, наверху, — Дима уже думал об этом, но все же, — Олимп ли, не Олимп, — Вальгалла ли, не Вальгалла, — а они там частенько играют в азартные игры. Проигрывают божества — платят смертные, логический ряд не нарушен. А Антон стоит себе спокойно, дышит ровно — даже будто бы слегка улыбается, неизменно прикрытыми глазами смотря именно на Побрацкого, который в этой ситуации отчего-то нервничает больше, чем должен бы. В воздухе летает не напряжение — в воздухе летает что-то другое, что-то куда более тяжелое, — и невозможно понять, как оно на тебя действует, даже после сосуществования с ним немногим больше трех минут. — И не будет оправданий типа «мамина» или «сестре купил»? — Это было бы глупо. — …то есть ты даже не отрицаешь? У Звездочкина нет сестры; мать Антона в состоянии хранить косметику в специально отведенном для этого месте. С визуализацией у Дмитрия нет никаких проблем. Никогда не было. С богатой фантазией живется проще, веселее — в петлю полезешь с наименьшей вероятностью, эдакий буст при рождении. Четкий контур, что выделен к краю чуть более темным оттенком — ой, да ладно вам, это ж не всерьез. Аккуратное сложенное «о» при разговоре — ой да что вы, всем можно, а ему нельзя? Это даже отчасти пугает. Красным цветом на Димином надгробии будет написана его дата смерти, а рядышком — причина. Но больше Побрацкого, конечно, пугает невозмутимость Звездочкина. Тот расслаблен так, будто до этого у него был часовой сеанс массажа — а это, ну, странновато. — Нет, отрицаний не будет, — Антон пожимает плечами, а-ля «Ну да, а что такого», — это действительно моя помада. Мир не может рушиться под ногами дважды, — но когда он рушится во второй, то намного легче, правда, намного легче это переносится. Иммунитет какой вырабатывается на это дело, что ли. — А тебя что-то не устраивает? — А, а-ам, нет? — Дима тоже держится молодцом, у него это неплохо выходит. — В смысле нет, все окей. Мне нет до этого никакого дела. Да. Вообще. И совершенно точно ему нет никакого дела до того, как это все может на него влиять. Ой, да ну все это в задницу. Улыбается в отражение абстрактному собеседнику; счастливчику, что единственный на этой планете смог застать подобное. Сразу после картинка рушится, потому что а зачем? — зачем картинка в голове, если вот он, Звездочкин, перед тобой, — на полном серьезе заявляет, что флакон помады у Дмитрия в руке — его помада. С ума сойти. — Тогда могу я попросить?.. — Да забирай, — интонацию строит самую что ни на есть безынтересную, безучастную; да, вручает Антону в руки помаду. Да, это совершенно не гигиеничка. Что с того-то? Будто больше других забот нет. Разве что алые разводы на воротнике белой рубашки- Звездочкин благодарит, прощается и уходит восвояси, держа золотистый флакон в руке. Дмитрий же остается один в дверях собственной комнаты. Он думает — или делает вид, не суть, — что отныне он ни в какое дерьмо свой нос совать не будет ни за какие шиши; наглотался по горло, американские горки он не очень любит. Побрацкий думает именно так — и сразу же забывает о подобных мыслях. Любопытная Варвара останется любопытной в любом случае; всякую Варвару ждет своя матовая помада, ненароком выпавшая по неосторожности из чужого кармана.