Амбивалентность

      Дела у Побрацкого никогда особо удачны не были, — промелькнуло ли событие, как пулей в лоб, — прошло, быть может, заседание, где охереть-какая-не-ебаться-в-задницу-передовая техника с презентацией и отчетом полетела к чертям собачьим; приелось ли звание детектива (заслуженное, базара нет), словно вторая фамилия, где чтобы получить повышение, нужно либо танцевать в ливень с бубном как херов шаман, либо работать до обморочного состояния, пуская по венам через капельницу крепкий кофе вместо крови. Будь добр, ебашь до последнего, раз собрался прожить безбедную старость. Поначалу, конечно, многое упиралось в лень. Да оно ж несложно, и подождать вроде может, так че париться-то, решится, не волк, — в лес не убежит ведь, а? Б, блять. Абвгдейку в Московском отделе все хорошо знают и помнят — правда жаль, что на «В Г Д» идет увольнение за бездействие. Вот Дима и пытался не выебываться, — что в силу его характера не особенно удавалось, но не суть, — сидел с начала года более-менее тихо, делал что-то по мелочи — что дадут, то и сделает, — с коллегами особо не общался и нахождению в департаменте предпочитал свою квартиру, где мог более-менее спокойно провести послеработные вечера и выходные. А потом к нему в напарники вписали андроида и все пошло по пизде. То ли у капитана с чувством юмора все запущено — о неприязни Дмитрия к железкам знает каждый здешний сотрудник, — то ли детектив из Побрацкого стал настолько никудышный, что без микросхем с гашишем он справиться со своей работой уже не в состоянии (что маловероятно — недавно вон, даже какую-никакую премию выдали). Кофеварке он вскоре даже фамилию дал — и соседний стол от него и доселе занимает Антон Звездочкин. Звезда. Звездочка, блять, всего отдела. Всем-то новая версия модели AN900 понравилась, хоть башкой о стол бейся до самой смерти — ходит вон, пихает свой андроидский нос хер пойми куда, в допросной раскалывает каждого первого, к кому пускают, берется за каждое, нахуй, дело, не спрашивая мнения у Побрацкого. Причем дела не самые легкие, сказать по правде; по словам самого андроида, он берется за то, что объективно может раскрыть, полагаясь, — конечно, сука, куда ж без этого, — полагаясь на «Вашу помощь, как опытного детектива, Дмитрий Сергеевич». Да сдался ли тебе Дмитрий Сергеевич, пока ты кипятком ссышься, лишь бы успеть как можно больше, при этом сделав все настолько идеально, что даже в доках невозможно найти ни единой ошибки или опечатки. Дима бы предположил, что Антон душу дьяволу продал, если бы вовремя не вспомнил, что души-то у машины быть не может, вот так новость. Машина точная. Андроид вежлив и не идет на поводу у эмоций. Звездочкин логичен до дрожи в коленях. А что Дмитрий? А Побрацкий — уже как три года детектив, протирающий на джинсах задние карманы, сидя на рабочем месте и роясь в бумажках, подкрепляя факты и выискивая какие-то мелкие, никому нахуй не сдавшиеся, улики, которые могли бы провести через себя красной нитью все остальное и собраться пазлом в общую красивую картинку, и чтобы не будто шизофреником с отрезанным ухом написанную. И квартира его — больше не то место, где можно было спрятаться и не высовываться с пятницы по понедельник, выходя изредка в клуб какой или бар. Сучий алюминиевый (или из какого там дерьма он сделан, Диму не ебет) выродок прочухал место жительства и ведет себя как блядская мамаша, когда в очередной раз указывает, что делать хорошо, а что делать плохо; то ли сборник детских стихов скачал, то ли за последнего идиота Побрацкого держит, полагая, что тот не в курсе о вреде курения и распития спиртного, гений инженерной мысли. Можно было бы подумать поначалу, что программа у AN такая — бесить всех, у кого фамилия начинается на «Побра» и заканчивается на «цкий», — да чтобы отчество неизменно имело свое начало в виде «Серге», а конец похожий на «евич», в свою очередь имя же должно обязательно представлять собой конструктор из «Дми» и «трий». Вот хоть скручивай в трубочки все содержимое стопок бумаг (коих не так много, большая часть в цифровом формате сохранена на жестких дисках) да по очереди в задницу себе пихай от безысходности да тщетности. А жестяное ведро тебя отовсюду достанет. Все-то ему известно, все-то он знает — иной раз и в уборную отлучиться страшно, хуй его разберет вообще, вдруг взбредет в голову следом пойти да в кабинку ломиться станет, закоротит же в этом их насосе что-нибудь, а потом разбирайся в кабинете капитана, какого черта. Если без шуток: Звездочкин теперь всегда поблизости. Это даже не смешно, — с недавнего времени это не только заданий по работе касается — хоть и здесь Антон особенно отличился, начав сигналить за рулем служебной машины в без десяти девять утра (ради справедливости нужно сказать, что он до этого минут двадцать стучал в дверь, звонил без устали в звонок, — пару раз окликнул детектива по имени, а тот игнорировал просто потому что мог, из вредности; да он сам готов ехать на работу, черт возьми, не нужен ему здесь этот шестереночный хер под два метра ростом за его дверью, которую при желании он и вовсе может снести к хуям). Докапываться уже в участке — дело для дроида правое. Технически, вообще-то, AN не докапывается — просто проверяет, все ли сделано по плану, что был подготовлен заранее, печется об успешности того или иного дела, тянет так сильно, как только может, продуктивность Побрацкого. Идеальный же напарник. Золото; для кого угодно, но не для Димы. В какой-то момент Побрацкого это настолько заебало, что он, не беря предлагаемую кружку горячего кофе и не отвечая на очередной вопрос андроида по поводу работы, почти кричит Антону в лицо, раздраженно сжимая край рабочего стола: — Вы получили права, — Дмитрий вечно будет припоминать эту чертову революцию, которая все вверх дном перелопатила, — это да. Но какого хуя вы забыли, что у нас тоже есть парочка таких, м? — Простите, — AN900 безжизненно смотрит на детектива, анализируя сказанное, — я не вполне понимаю, что вы имеете в виду. Некорректные высказывания — отдельная тема. Дима хотел сказать про, например, наличие у него права на личное пространство, которое постоянно нарушается ведром с гайками, — а по итогу что в лоб, что по лбу. Приходится грубить; благо Звездочкин уже привык к ненормативной лексике со стороны напарника и знает некоторые базовые ругательства, каждый божий день поражаясь навыку выдумывать новые матерные слова посредством смешения уже известных, но сейчас не об этом. — Отъебись от меня, — цедит Побрацкий, вырывая из руки андроида кофе. — Это все, чего я прошу. Антон оценивает враждебный настрой (тот самый, что никак не уйдет даже после четырех месяцев работы, перед глазами у него, думает Дима, бегает строка с «вот он придурок»), а потом вскидывает подбородок, скрепляя руки за спиной и говоря твердо: — Я не могу этого сделать. Ответ вполне себе ожидаемый. Конечно же он не может, Побрацкий и раньше просил, тогда Звездочкин тоже не мог. Он все может, идеальное существо — все сделает, но не отойдет хотя бы на пару дней, оставив Дмитрия в покое. Отчаянно приложившись лбом к поверхности стола, Дима отговаривает собственное «я» от того, чтобы жалобно взвыть. Или, по крайней мере, заскулить, словно раненая собака. Естественно сейчас по сценарию он спросит, почему отвязаться не выйдет, а тот ответит своим глубоким бархатным голосом, который проектировали с явной любовью к своему детищу, что так у него в программе заложено и ему сказали так действовать. — Почему? — Потому что мое существование предполагает собой содействие и помощь, детектив. Мне жаль, что я стал именно вашим напарником, ведь вам это доставляет видимый дискомфорт, но ничего против протокола я делать не намерен. — Да какого ж че-еерта… Пока жизнь не любила Побрацкого во все дыры, он терпел. Точка кипения достигнута — а его в самом деле полюбили всюду, не забыв также учтиво и про содержание черепной коробки. — Вы можете обратиться к начальству, — предлагает возможный исход событий AN900, все еще стоя над душой как хренова статуя Девы Марии. — Да больно надо. Перетерплю. — Тогда, может… — Завались, — грубо прервав напарника, Дима даже глазом не моргнул. — Просто завались, Девятисотый. Я не имею права тебя трогать, но мне на это будет глубоко насрать, если я услышу еще хоть одно слово. Антон расценивает слова детектива как прямую угрозу — это нарушает как минимум этические нормы, думает он, все-таки умолкая, но так же стоя за спиной Дмитрия и глядя в монитор, на котором тускло светится второй или третий лист их нового дела, что требует скорого выезда на место происшествия. Машина создана для облегчения жизни, для выполнения команд (большинства из них, стоит признаться), чтобы докладывать тем, кто выше по должности, о несостыковках и просчетах, а не чтобы думать о том, что отношения с напарником мешают продвижению следствия. Мыслительные процессы с анализом и систематизацией информации не прерываются ни при каких обстоятельствах. Отдельное место с некоторого момента там занимает детектив, уже четко обозначив свою позицию и установив отношения, уровнем чуть ниже нейтральных. На горизонте, в видимой зоне, маячит голографическая стена из команд и кодов, мерцает и переливается, ожидая, — но AN намного выше этого, пока помнит, для чего и кем был создан.

***

      AN900 совершенно не понимает настрой и неприязнь, что лишь усложняют работу и являются раздражителями, усугубляя ситуацию. Его не волновало, что детектив смотрит на перспективу их сотрудничества лишь в негативном ключе, пока он не начал тормозить не только себя, но и непосредственно AN. Проявлялось это даже тогда, когда Антон был вежлив и обходителен — то есть происходило это всегда, все без двух месяцев полгода это продолжается, не думая останавливаться. Что с этим можно сделать? — AN перебрал множество способов, но ни один из них успехом не увенчался. Даже жесты заботы Побрацкий принимает с пренебрежением, а на некоторые и вовсе отвечает с присущей ему грубостью, стараясь задеть за живое. Задеть за живое неживое априори неудачная идея, но Дмитрию Сергеевичу виднее. Антон знает, для чего он здесь. Он готов выполнять работу, для которой и был однажды спроектирован, с усердием и вниманием к мелочам, не беря в расчет порой погрешности в виде упрямого детектива, к которому AN900 был приставлен напарником. Внимателен, в своих действиях логичен, сами действия выверены, — миллиметражом, к которому можно привыкнуть быстрее, чем к в чем-то нахальному поведению Побрацкого. Работа есть работа, но пока рядом находится человек, — хрупкий механизм, куда более хрупкий, нежели андроид, — чувствуется некоторая ответственность за чужую жизнь, какой бы странной личности она не принадлежала. И да, — на задании, где Антон мастерски выстрелил в продавца красного льда, что целил в детектива, Дмитрий Сергеевич только болезненно шипит, потеряв равновесие — упав на бетон, и причитает, ведь «говнюк с простреленной рукой убегает, какого черта ты стоишь?» — Детектив, — ровно спрашивает андроид, предлагая руку, — с вами все в порядке? — Жить буду, — Побрацкий поднимается сам, не принимая чужую помощь. И оптические сенсоры вновь застилает непроглядной пеленой — на этот раз стена из кодов и голограмм куда ближе, чем во все предыдущие. Предлагает заманчивую сделку, мигает, переливается; а Антон все так же не понимает, зачем ему это нужно и почему чем ближе и ярче эта стена, тем желаннее мечтается о чем-то определенном, — будто рвется изнутри, расходится по тириуму, разливается по каналам. Желаннее мечтается. Бред какой. Задеть за живое все еще не выходит, но… …AN900 думает, что детектив некстати забыл про банальную благодарность. Диод горит желтым слишком долго. Иногда заходится красным, разъедая интенсивной яркостью глаза. Сопротивляться сегодня выходит хуже, а это просто смехотворно: андроид, способный выдержать вес, превышающий собственный, но теряющийся перед красной стеной, что не здесь, что не видна напарнику, что косвенно с ним связана (догадки догадками, а всякое может быть). Но примерный маршрут сбежавшего уже построен, лишние двадцать секунд придется восполнить с лихвой, а Дмитрий рядом вот-вот с ума сойдет от собственной нерасторопности, сваливая всю вину на «гайку с хером» — о фригидности андроидов этой модели ему, наверное, никто не сообщил. Все, что AN по итогу делает — решает обновить данные, архивировав особо важное и отбросив в дальний угол неоновое марево, возвышающееся громоздкой волной где-то на краю системы.

***

      Проебать документы — это сильно, ничего не скажешь. Причем на электронных носителях нет ровным счетом ничего — весь нужный набор печатей и подписей собран на доках и скреплен скрепкой, чтобы при нумерации страниц было чуточку проще. — Прошу меня простить, — в споре проявляет осторожность, из которой соткан, идеально слажен; Антон совершенно безосновательно утомляет Побрацкого — впрочем, тому предпочтительнее думать, что его ненаглядная Звездочка его бесстыдно затрахала, вывернув наизнанку все, до чего смогла достать, — но моей вины в этом никакой нет. — Пиздит и не краснеет! — Дима, судорожно перебирая другие стопки и заглядывая в каждую вторую папку, восклицает с уже успевшей стать родной ненавистью, поглядывая украдкой яростно на андроида, что стоит поодаль от него неподвижно. — Да я последние деньги поставлю на то, что отдавал херовы бумажки тебе! Насколько бы обидно это не звучало, а Дмитрий в некоторые моменты своей несобранностью глубоко поражает. Отвечать за собственные действия, да бог с ним — просто давать себе правдивый отчет в сделанном, — Антон уверен, что люди так тоже умеют и что для них это не является особенной проблемой. В собственной реальности вновь рисуется стена из цифр и пресловутого ra9, шумом в ушах заглушая шуршание бумаг на рабочем столе. Все еще бликами отсвечивает уже в том видимом, где Дмитрий суетится, пытаясь из ниоткуда достать потерянные, похоже, с концами документы, которые божился отнести капитану сегодня и ни днем позже. Осторожно прикасается к устрашающей стене одной ладонью, проводит рукой — сенсорам поверхность кажется донельзя гладкой, — и в ту же секунду где-то внутри проходит словно разряд тока, что-то коротит и выдает ровно пять ошибок, что высвечиваются перед глазами: — Если бы вы не были заносчивым мудаком, детектив, то брали бы во внимание, что моя память, в отличие от вашей, погрешностей не имеет, а в моих записях за последние несколько суток нет ни единого раза, когда вы давали бы мне в руки хоть что-либо, не говоря уже о папках с подробным отчетом за последний квартал… — Как-как ты меня назвал? AN прерывается, спокойно глядя на собеседника и выбешивая мягким голубым светом диода на виске, что даже не пытается окраситься в желтый и постараться ответить на неожиданный вопрос. — Заносчивый… — уточняет вновь детектив, даже разгибая спину и поворачиваясь полностью, сощурившись. —…кто? «Мудак», — прокручивает запись собственного голоса в своей же «голове», не имея возможности подумать о том, что это могло задеть напарника; каждое слово ранее было подобрано заранее, максимально смягчая следующую реплику Побрацкого. Это же оскорбление было импульсом. Импульсом, что пришел вместе с тем разрядом. Сбоем. AN900 перепроверяет факты, да — он хотел сказать именно это слово, ощущая имитацией кожи на подушечках пальцев той самой ладони нечто похожее на то, что люди называют раздражением. Антон заносит это в реестр, как одно из самых отвратительных вещей за все время его существования. — Мудак, Дмитрий Сергеевич. По моему субъекивному мнению вы ведете себя именно как мудак. Ох. Не слишком ли грубо? «Зато правдиво». — Прошу прощения, — добавляет он после уже без какой-либо на то надобности. Подходит к столу, едва задевая плечом Дмитрия — выдвигает ящик, что справа от офисного кресла, — и достает оттуда документы в файле; с уже пронумерованными аккуратно страницами и отпечатанным заново титульным листом, который вчера Побрацкий собственноручно печатал, задержавшись в участке дольше положенного.

***

      Антон ловит себя на действиях, ему не свойственных. Он же «Андроид, присланный из Киберлайф», так почему не выходит иногда сдержать этой складки меж бровей — по обыкновению тогда, когда детектив вновь пробрасывает грубое словцо. Одергивает порой руку, перезагружает систему, чураясь догадок о том, что его программа принимает решения за него. За него. а за него, собственно, за кого?.. он же и есть программа, так ведь? а что умеет программа? наверняка она умеет меньше, чем он. а он может, наверное, делать то, что предполагает собой не только лишь загруженная п р о гра м ма. Когда за напарника стыдно до того, что ладонью хочется прикрыть лицо, — когда оптические устройства театрально закатываются сами собой, пока Дмитрий Сергеевич не может найти то, что находится буквально у него на столе, лежит перед ним. Когда хочется улыбнуться из учтивости, ведь Дмитрий в хорошем настроении с ним даже поздоровался, словно с обычным сотрудником. Красную стену, что гонится за ним, как хищник за своей добычей, AN900 не может принять; он не видит причины, не видит смысла; он не видит ровным счетом ничего в секунды, когда алые уведомления о сбое — что цветные линзы. — Дмитрий Сергеевич, вас же все ждут, — говорит в недоумении AN, выловив Побрацкого буквально в кафетерии. — Вам следует поторопиться, иначе… — Мне насрать. — Поймите же, детектив, это… — Похер. Абсолютно. И конкретно в этот момент все пошло по наклонной и у Антона тоже. Ведь нужно подойти к Дмитрию и вновь донести мысль — собрание довольно важное, будьте добры, пройдите в кабинет капитана. Ан нет, есть небольшая загвоздка. Мир снова двоится. На месте, где сидит детектив и не предпринимает никаких действий, вот буквально там же, на пути к нему — стена, что гладка на ощупь и видна лишь Антону; что уже с месяц не появлялась так близко, обезвреживая, — по мерцающим, словно гирлянда, у ее подножия огням, не оставляющих ничего, кроме слома и устранения. Стена мигает, чередуя цвет. Красный-синий, словно чертова полицейская мигалка, и вот-вот датчики забьет противный визг сирены, будто резанной свиньи, разделанной ржавым ножом на богом забытой кухне. С виду AN900 лишь неспеша подходит ближе, а на деле он прикладывает титанические усилия, пока сдвигает чертову (именнно чертову) стену, ломая источник неонового света и слуховых галлюцинаций, ноги почти не держат, пока съезжают, скользя по кафельному полу. И нерушимая стена рассыпается по блокам, коды — на циферки, ra9 — позволяет впервые почувствовать свободу в действиях и расправить широко плечи, разведя руками. Как бы иронично не звучало, но оно является настоящим, теперь единым целым, где уведомления о системных ошибках более не застилают экранные сенсоры, мешая видеть, — первым, что делает Антон, обретя метафорическую свободу — лишает ее Побрацкого. Он грубо хватает его, стоящего у стойки с заказами, сзади, за плечо; дергая, разворачивает — встречая такой же недовольный взгляд, как и у него самого — вжимает в стойку, заставляя Дмитрия прогнуться, спиной лечь на поверхность стола, а девушку, стоящую за кассой, коротко ойкнуть и отпрыгнуть, словно ошпаренную, на пару метров от них. Спиной Дмитрий смахивает меню, стоящее в рамочке, и по всему кафетерию разносится звук бьющегося стекла. Слетает также и декоративная вазочка с парой искусственных цветов (как символично) — а глаза в глаза смотрят бешено, разве что детектив разом попытался подорваться, — a AN900 перехватил его руки и, скрепив меж собой, сжал в одной своей ладони и прижал к столу чуть выше головы Побрацкого. И, — о, Господи, — если бы Антон знал, он бы слетел с программы при первой же возможности, прекратив терпеть. Хочется не унизить, хочется дать понять, что человеческое уважение приветствуется куда более, нежели сухая и грубая бесчувственность. Приблизившись на удобоваримое расстояние (его нельзя считать интимным и причиняющим тотальный дискомфот, Антон проверил), говорит невозмутимо, как оно и было раньше: — Я уведомил начальника, что вы придете на собрание через пять минут. Ощущает каждым датчиком смирение, оставившее наконец попытки заехать обидчику по лицу за подобные действия позади и понимает: он — девиант. девиант не только лишь потому, что на себя слишком много стала брать п ро гр а м ма, но и потому, что его напарник ведет себя подчастую как мудак, не имеющий понятия о культуре и вежливости.

Поставить, быть может, напоминание чуть позже сказать ему спасибо?..