Амбивалентность

      Их отношения имеют сферическую оболочку в виде прилюдного проявления высшей степени безразличия друг к другу, но ничего и никогда не мешало что Звездочкину, что Побрацкому отклоняться при товарищах от истины. А зачем их однокурсникам знать, что когда эти двое остаются наедине, то глухого безразличия словно и не существовало доселе, а многие вещи (пусть и до скрежета зубов противоречивые) уживаются на некоторое время. Это трудно понять, глядя со стороны; нет, они не походят ни на чертову влюбленную парочку, ни на воркующих голубков, ни хотя бы и на полноценную пару, обе стороны которой могли бы поклясться партнеру в любви до гроба. Там все куда сложнее, запутаннее. Нет ни комплиментов невпопад, ни ласковых рук, что путаются в чужих волосах, ни беспорядочных поцелуев — сколь смехотворно слышать. Нет объятий, нежного шепота. Есть, подчастую, лишь молчание — из толерантности, — есть неловкий контакт пальцами, короткий донельзя, пока передают что-то друг другу, есть неизменный накал да драматизм, что со временем должен был исчезнуть, серьезно; хоть и после того, как Побрацкому пришлось расстаться с девушкой, во время отношений с которой он уповал на то, что чувства к ней — не вымысел, вбитый в голову с надеждой, что с ним, с Димой, все в этом плане как у нормальных людей. Она держала его, как сброшенный якорь держит корабль, доверху набитый грузом, — но цепь, приваренная к якорю, оказалась дюже ржавой и хлипкой. Оля не заслужила такого наплевательского отношения к себе — иногда Дмитрий с горечью думает, что поступал с ней в самом деле несправедливо, буквально используя, чтобы вбить себе в голову невбиваемое, — а когда рассказал и объяснил, она будто бы и поняла. С объятьями полезла, «Останемся друзьями, не дрейфь», говорила так бодро-бодро, по плечу хлопала так по-дружески — но голос ее дрожал от подступающего к горлу кома, глаза еле заметно блестели, ресницы дрожали. «Что уж поделать», — сказала она тогда, грустно улыбнувшись. — «Насильно мил не будешь, м?» И как-то с тех пор все у Димы заглохло. Может быть он и обманывал себя, проговаривая в некоторые дни перед зеркалом вслух, — ему херово потому, что он не может сам себя принять наконец, когда тайное стало явным с вполне себе значимыми к тому предпосылками. Но каждый раз снова возвращается в мыслях к Ольге, вспоминая дрожащие пальцы на своем плече. Сейчас они увидятся у входа в общежитие, она его там сейчас ждет, они весело начнут беседу о чем-то непринужденном, разговорятся вплоть до автобусной остановки. Она — действительно хороший человек, хороший друг, который не держит обид, может войти в положение. Оля — тот самый человек, который не сможет быть мил даже насильно, как бы того она сама не хотела еще несколько месяцев назад, обнимая Димину шею, повиснув якорем в последний раз. Побрацкого это мучает; подавленный вид девушки он нарек своей заслугой, хотя Оля это и яро отрицает. А главное: почему пришлось прибегнуть к такому отвратительному? Что сдвинуло рычаг, убеждая в ненадобности якоря? Антон. Антон, мать его, Звездочкин. Антон знает об Ольге. Ольга знает о нем; у Душновой есть номер телефона магистра, по которому, по его словам, она может позвонить в любой экстренной ситуации и Звездочкин обязательно возьмет трубку. Что намного, намного хуже, — они оба осведомлены о Дмитрии в том самом плане, причем друг о друге — в той же области, не в меньшей степени. На удивление Антона, Ольга не отрекается от своей заботы в сторону новообретенного близкого друга и, судя по всему, лишь увеличивая ее количество. Жить довольно интересно. Как минимум тогда, когда слушаешь внимательно Побрацкого в один прекрасный день — он говорит о симпатии к тебе (но «ты все еще самый зазнавшийся петух, Звездочкин, не принимай близко к сердцу»), ты обдумываешь это некоторое время, приходя к выводу, что тебе это, в общих чертах, не противно, — ты действительно можешь себе это представить, не скривившись при этом, — а потом, зная, о чем Дима думает, пока Антон ошивается рядом, глупо молчать, сдерживая всякие попытки начать диалог. К чему это? Самоанализ должен был пройти еще давным-давно, сдвинув с мертвой точки всю эту неразбериху хоть сколько-то вперед, позволив более не давиться мнимой тяжестью и не глотать горькую и сухую действительность, оставив позади если не все неуладки, то хотя бы безмолвие, заставляющее вздыхать с такой обреченностью, к которой все никак не привыкается. Но нет, они молчат. Молчат и развивают интересные им мысли в пределах собственного сознания. А молчать надоело. Упускать то время, которое можно было бы потратить не на сожаление, к примеру, — а на то, чтобы привыкнуть, разобраться получше, поменять ситуацию, взглянуть под другим углом. Понять то, чего до этого не понимал — или избегал намеренно, живя прошлым со всеми ему присущими проколами да промахами. Ждать? А сколько ждать, скажите на милость, — а еще одного дня, поведенного в напряженной тишине, Звездочкин бы не вынес. Подходит уверенно, чеканя шаги; руки вдруг ставит по стене по разным сторонам от головы Дмитрия, ловя последнего на неразумении, растерянности — выдыхает умеренно, моргает на раз меньше, — и касается своими губами чужих, просто стараясь не думать о своих ощущениях. А ощущений много. Их непозволительно много — а главенство здесь занимает нескладность, внезапность и резкость. Дима неожиданно вдыхает, как в последний раз, приоткрывая рот и неосознанно разрешая продолжению случиться, пусть и с таким нечитаемым видом. И Звездочкин в самом деле углубляет то, что хотелось бы и назвать поцелуем, но пока оно того не шибко стоит. Ему, склонившись несколько над Дмитрием, самую малость неудобно, но все одно; закрывает глаза, хмуря брови, и языком еле заметно проходится по губам с обратной их стороны, ведя с напором. Звуков вокруг — кроме сбитого дыхания через нос, в попытках вдохнуть как можно больше, — нет никаких. Наверное, неловкую сцену со стороны наблюдать было бы не каждому случайно зашедшему приятно, но контакт, близость, трение — что конец барьеру, облегчение и что-то, чего ждали долгое время, стараясь пересилить нечто смущающее. — Отойди от меня! — отпихивает наконец несильно локтем, возмущенно косясь на Звездочкина; потом Дима добавляет не оттого, что в самом деле разозлен, — а потому, что это его подкосило в нужной степени: — Пидор ебаный… — А что, собственно, не так? — вопрошает Антон, оторопев. В его памяти все еще свежо воспоминание о тихих словах сначала из уст Ольги, — о пребывании в шоковом состоянии в течение нескольких дней, — и, по итогу, о словах Побрацкого, что с таким усилием воли выжимал из себя фразы — недоношенное признание, что Дима, непривыкший обращаться с подобным к мужчинам, по своей неосторожности говорил слишком нераспознаваемыми загадками; не знал бы Звездочкин до этого благодаря Оле — почти ни слова бы не понял, правда. — Ты не сбрил щетину! Антон и мог бы сказать, что оправдание Дмитрий выдумал не самое удачное, да никакого желания делать этого нет; в конце-концов Побрацкий его не оттолкнул в процессе, а это показатель. Хлопает глазами, не успевая придумать ответа — и говорит в общих чертах, транслируя собственные мысли: — Я думал, тебе понравится. — Головой думай, а не тем, что ниже. Огрызнувшись, Побрацкий смотрит не менее укоризненно, и его рост не мешает при этом смотреть ему именно что сверху вниз, — с некоторым испугом, стоит дополнить. Но Диме понравилось. Это видно, это чувствуется — да хоть и в том, как Дима, отвернувшись немного в сторону, трогает пальцами собственные губы, стоя, словно оглушенный повсеместно, будто вкопанный, как приросший спиной к леденящей стене намертво. И расцветают же после ливня цветы, стоит им уловить проблески утреннего солнца, а? Заглушить обиду до конца не вышло, но начало положено, это можно считать маленькой личной победой. Несмотря на причитания со стороны, Звездочкин надеется, что ассоциироваться с главным в жизни Дмитрия разочарованием с сегодняшнего дня он перестанет; по тени промелькнувшей на мгновение глупой улыбки, что невесомо коснулась лица Димы.