Амбивалентность

      — Не так уж и плохо. Антон кивает как-то слишком дергано, словно бы не уверенный в собственных словах; Побрацкого это, конечно, не способно убедить ни на йоту — просто потому что он не слепой. Искусственная ель, любезно предоставленная завхозом еще лет пятнадцать назад, угрюмо стоит у входа в общежитие, недалеко от вахты. Здесь и без того постоянно мрачно — что днем, когда можно сослаться на малое количество окон и недостаток солнечного света, что ночью, когда загораются не самые яркие лампочки. Свет гирлянды, по-хорошему, должен был и спасать немного; разбавлять ощущение склепа, радовать консьержку, да пресловутое ощущение праздника привить за несколько дней. Но черт возьми. От резиновой ели из года в год чем-то невероятно пасет, как бы ее не проветривали. Слабые ветви, слепленные на заводе из клея ПВХ (без шуток сейчас), своими резиновыми кончиками постоянно направлены вниз, один шарик для них — нечто тяжеленное, оттого они и тянутся к кафелю, украшенные редко какими-то полыми пластмассовыми игрушками. Потускневшая мишура с прорехами-промежутками чистой лески, что ободранный песцовый хвост, — некогда синего цвета — небрежно накинута на елку, переплетаясь в некоторых местах с гирляндой; а гирлянда — опять же, вообще отдельная тема. Еще и дождик этот ебанутый, — чесслово, Дима никогда не поймет его прикола, пока он, блестящий и вечно запутанный, какими-то комьями существует на украшенных к новому году елях. — Неплохо? — переспрашивает Побрацкий, находясь в искреннем ахере. — Это — и неплохо? И в прошлом, и в позапрошлом году это тоже был тихий ужас, но какого хера? — это уже даже не выглядит как елка, украшенная старперами, это выглядит как воплощение рождественских кошмаров. Другие студенты проходят мимо, задержав взгляд на елочке секунды на четыре, некоторые смеются себе тихонько под нос, приговаривая «ну, дожили», кто-то ошарашенно смотрит чуть подольше, рассматривая угнетающее деревце с выпавшего жребием ракурса. Побрацкий не двигается с места, пока смотрит на сию красоту: — Ты либо в глаза долбишься, либо я не знаю. А Звездочкин, наверное, просто привык; привык не придавать таким мелочам особого значения, возводя в абсолют. Ну да, не самое добротное дерево к празднику — но в чьей это компетенции? Уж точно не в компетенции студентов, которым совершенно не до новогодней атмосферы — сессия лежит по старому обыкновению у них вместо пестрых коробочек с подарками, перевязанная алой ленточкой. — Елка как елка… — Да у меня туалетный ерш выглядит лучше, чем это позорище. — А ты б сам деньги выделил, — скрипит вдруг бабушка-вахтерша, выглядывая в свое небольшое окошко, — да поставил б покрасивее, умник. Это вправду работает как аргумент; но, к несчастью Марины Степановны, работает недолго. Какая-то трубочка, надетая на макушку, — то ли из стекла, то ли из чего другого хрупкого, — накреняет эту самую верхушку немного вбок, и по ущербности общей картины вот хоть пособия для чайников пиши в разделе «Как делать НЕ стоит». Смотрит снова на Антона, что задумчиво оглядывает мерцающее нечто, и в голове никак не складывается цепочка: раз уж Звездочкин такой весь из себя около-перфекционист, готовый сделать все на наивысшем уровне, то почему он сейчас лишь со стороны наблюдает этот крах? Его дело, конечно, но вот здесь же мнение на этот счет предельно ясно. — А тебя-то почему это устраивает? — Дмитрий, ради всего святого… — Не, серьезно, ты ж важная шишка, а куда шишки без елок- — Пожалуйста, — строго останавливает его Антон, смотря многозначительно прямо на студента. Звездочкин не особо подобные реплики любит, посему лучше их заранее пресекать на корню еще до того, как они развились бы в полноценную мысль, сводящую все к деньгам. Дима ж не уймется. Если ему действительно что-то не нравится, то он считает своим долгом доложить об этом всем тем, кто находится поблизости — а иначе как так? — Побрацкий недоволен, а никто не в курсе, что и к чему. Скажет ведь. А потом повторит. Дважды. Возможно, даже не меняя формулировку. Хотя вот конкретно в этот раз есть ощущение, будто не нравится это не одному Дмитрию. Тусклые огоньки гирлянды, видимо, закоротило. Они и без того то горели, то гасли, меняя свои стандартные режимы, а это и вовсе походит на какой-то скример-эффект, добавленный чисто по фану. Еще и звук этот дребезжащий, как когда простая лампа накаливания перегорает — не сахар. Из интереса Дима большим и указательным пальцем прихватывает одну лампочку, и тут же выпускает — горячая до ужаса. — Ну это ж пиздец! — На самом деле так и сгореть недалеко — спасибо и на том, что огнетушитель находится в паре шагов. — Мы все умрем. — Умрем красиво, — Антон пожимает плечами, без особого интереса разглядывая предмет декора. — То есть ты согласен со мной? — …частично. — И… что? — И ничего, — обращает резко взгляд на собеседника, издав звук, схожий с раздраженным цоканьем. — Господи, эта елка простоит здесь пару недель и ее снова уберут. Она тебе чем-то мешает? — Да, — Дима утвердительно кивает, прикладывая руку к сердцу, — у меня при взгляде на нее возникает не новогоднее настроение, а желание сдохнуть. — Так не смотри на нее. Игнорируй. Легко сказать; на самом деле из мухи в слона тоже некрасиво, но единственная отдушина — вся эта новогодняя суматоха, это, знаете, настроение, когда выбегаешь на улицу к ждущим тебя однокурсникам, — накрывается медным тазом, когда проходишь мимо этой депрессивной постановки. А Антон тоже отчасти эстет, — и как эстет он тоже решительно недоволен и неудовлетворен, видимые перспективы не самого прекрасного вида каждое чертово утро и вечер никак не хотят ему улыбаться, да только проблема в том, что его никто не спрашивал и до сих пор спросить мнения на этот счет не хочет. Да и снова, старой песней: чаще всего совершенно не до этого. Когда у тебя на носу экзамены, тебе хоть березу ставь, хоть баобаб вырезанными из цветных листов бумаги фонариками да флажками обвесь. Стоит ель и стоит — да и пускай стоит себе на здоровье, больно оно надо. — Ну ты же не ребенок малый. Прекращай давай. Перегнул ли Дима, решать ему одному — но он все равно остается при своем мнении, и ничто его не переубедит, пока в его поле зрения находится двухметровое искусственное дерево, воняющее гарью и резиной. Оно, может быть, такого внимания и не заслуживает — как и огласки, да и в принципе «Это лучше, чем ничего» — кстати нет, лучше бы тот угол и дальше пустовал, будучи бессодержательным и незанятным, но спокойным. Лучше скука, чем тревога; и попробуйте поспорить, оценив всю серьезность реального утомления простого пребывания около украшенной ели. «Раз, два, три, — елочка, гори!» — и она б реально загорелась, — вспыхнула, знаете, алым пламенем, — а Дима бы на это с удовольствием смотрел. — Но она все еще напрягает, — Побрацкий неуютно ежится, в последний раз окидывая виновницу своего паршивого настроения. — И ущемляет мои права. Антону, похоже, слова эти кажутся забавными — он усмехается, обращаясь к Дмитрию: — Какие права, позволь поинтересоваться? — Я буду чувствовать себя неполноценным с сегодняшнего дня по конец января из-за этой хероты, — Дима кивает в сторону искусственной елки. — Пострадает как минимум мое право на личное достоинство, пока этот резиновый кошмар находится в том же здании, что и я.