Амбивалентность

      С чем, по старому обыкновению, у людей ассоциируются контрольные работы? С напряжением, скажут многие, — с проверкой да хотя бы и самого себя на усвоение тех или иных знаний, которые тебе вероятнее всего никогда не пригодятся. С буквальным контролем, заявит меньшинство, — контролем и самоподготовкой; с уверенностью в себе и своих силах. …оу. А как насчет того, чтобы не готовиться к проверочной? Теперь уже звучит не так заманчиво. Напряжение в самом деле есть, это сопутствующее любого теста. Состояние полной дезориентации — что? почему? когда проходили? из чего вытекает? — никого и никогда в полной мере не устраивало, как бы того ни хотелось. А на что издавна принято полагаться нерадивым ученикам, что не успели выучить заданное к сроку? Шпоры не спасут мир от страшного и необратимого, это факт, — но ежедневно они спасают тысячи задниц не самых прилежных учеников, а это восполняет их значимость с лихвой. «Вы можете их делать, — уверяют учителя в школах и вузах, поправляя очки, — но не обязательно же их использовать». Обижаете, обижаете. Ведь если ты их не используешь — то в чем прикол? «Запоминается лучше». Ну-ну. Система у всех разная. Кто-то пихает сложенные втрое-вчетверо бумажки, на которых милипиздрическим почерком записаны все формулы, в носки (не очень удобная схема, есть свои недочеты). Некоторые умудряются те же бумажки закрепить за бляхой ремня. Телефон чаще всего — не самая действенная штука. По крайней мере не в аудитории, где недавно поставили глушилку мобильной связи. Побрацкий накануне проверочной записал все, что ему было нужно, на тетрадный лист, а после аккурат скрутил и засунул тот в корпус шариковой ручки. На виду оказались лишь некоторые подсказки из тех, что должны были пригодиться, но это Дмитрий уже сейчас должен хитро изъебнуться — так, чтобы остаться незамеченным. Кружок юных изобретателей начинает свою работу. Верхняя часть корпуса откручивается указательным и большим пальцами левой руки без затруднений; на виду появляется часть бумажки, на которой записана необходимая информация. Неудобно. Достать надо. достать… Никто палить не станет — поднимать руку и заявлять, что твой одногруппник, ни много ни мало, списывает, несколько несуразно, пока ты находишься в том же состоянии и в идентичной ситуации. В аудитории тишина, никто не перешептывается. У этого учителя никто бы не осмелился вымолвить и слова невпопад, — себе дороже, а пожить еще немного хочется. В двух словах: все отлично. Все складывается просто замечательно. Бесподобно, восхитительно, изумительно, — эпитетов настолько много, что все перечислять не хочется. А теперь по полочкам, Спасение дается терпением. Величие — щедростью. Победу дарует справедливость. Несправедливость же порождает беззаконие. Да только справедливость — капризная сука, которой все не то; что беззаконие, что удача, которой шаром покати, что то же старое доброе везение — не, не вариант. Надо все загадить. В обязательном порядке. Потому что чтобы у Побрацкого, да все прошло удобоваримо — не смешите и не отнимайте чужое время почем зря. По стене аудитории стоит стеллаж с учебными пособиями, пыльными учебниками и прочим, что не уместилось на полках здешней библиотеки. Порой учителя просят принести словарь какой — что по счастливой случайности покоится именно в этом стеллаже, и это случается намного чаще, чем можно подумать. Выряженный в черный выглаженный пиджак петух, — таких тут называют «закончившие магистратуру», — никак не то, что можно было пожелать в данный момент. «Че он тут делает вообще?» По-хорошему им друг до друга на парах нет дела; Звездочкин, с разрешения учителя, проходит чуть выше по ступеням, выискивая на полках нужное ему издание — и останавливается напротив Дмитрия, к нему спиной. Так вышло. Так получилось. Ему-то что с того? Но в самом деле — будет лучше, если он ничего не уви- Спасение дается терпением. Величие — щедростью. Победу дарует справедливость. Справедливостью и не пахнет. С глухим звуком ручка падает на пол, привлекая к себе внимание ближайшего ряда. Надеяться на чудо и верить в Деда Мороза не вполне резонно, но идите-ка со своими заумными сравнениями нахуй, с вашего позволения. Конечно же Антон стал первым, кто оглянулся, провожая взглядом ручку с синим колпачком. Та неспешно катилась прямиком к его ногам — пф, а чего такого. Побрацкий, заметив и реакцию со стороны Дениса Сергеевича, живо сделал вид, будто бы увлечен работой, — начал шкрябать что-то бессознательно на чистом листке. Можно попрощаться с нормальной отметкой, короче. Звездочкин настолько правильный пиздец, что без внимания подобную хероту он не оставит; Дима в этом почти на все сто уверен. Антон тут, вроде, и местная Дева Мария — и приговор такой может вынести, что ненароком от жизни ахуеешь и обратно не выхуеешь, как бы ты ни старался. Еще и недолюбливает он Побрацкого, это точно. Это вот так Дима сказал, Диме лучше знать. Побрацкий достаточно с ним конфликтовал, и теперь практически готов пожинать плоды собственного эгоцентризма — но оно того все одно стоило, как бы сейчас не сложилось. Но Антон смотрит безучастно, подцепляя нужный ему том с книжной полки. Он молчит. Вопреки всем ожиданиям. Он игнорирует. И факт наличия шпаргалки — о, он с полной уверенностью может заявить, что это ничто иное, — и ненавидящий взгляд, упирающийся в спину. Быть может и осознает, что не его дело; Диме кажется, что если Антон оставит все как есть, то лучшего сценария пожелать будет кощунственно, что уж говорить о том, что подобная услуга со стороны Звездочкина кажется чем-то заоблачным (по крайней мере по отношению к Дмитрию (по крайней мере Дмитрию так кажется (по крайней мере Дмитрий просто недоверчивый дурак))). По крайней мере он будет противен Побрацкому чу-уточку меньше, если хоть раз засунет свое желание поговорить подальше в толстую кишку. Если б да кабы, знаете, — во рту б росли бобы. — Извините… И серьезно, первой мыслью, что посетила светлую голову Дмитрия, оказалось «Ну ты, Звездочкин, и мудила». Правда ли он все-таки решил сдать Побрацкого — да, скорее всего, это даже не обговаривается, — а Дима так, блять, и знал, он чуял, что что-то не так, с того самого момента, как Антон сюда зашел, да-а, другого от него ожидать и не следовало, действительно, это было та-ак предсказуемо, что даже скучно отчасти, какое уж там сочувствие к- — У тебя упала ручка, — тактично замечает Антон, аккуратно подбирая с пола пластмассовый корпус без стержня, но с вполне себе видной с такого расстояния шпаргалкой внутри. Дима без особого энтузиазма говорит «А, спасибо», лениво принимая пишущую принадлежность и кладя ее у пока пустого бланка ответов. Успокоиться, хорошо, нужно просто успокоиться — но уши бессовестно долбит вопрос учителя, что ни с того ни с сего вдруг задан словно бы из чистого интереса: — А чем ж он тогда писал только что? — Ручкой, Денис Сергеевич, — Звездочкин легко спускается по ступеням вниз, следуя к выходу из аудитории. — И упала тоже ручка? — недоверчиво уточняет преподаватель, склоняя голову набок. — Должно быть, запасная. Антон даже не оборачивается, выходя и прикрывая за собой тихонько дверь; его умение войти в чужое положение было оценено как минимум десятком студентов, что сидят недалеко от Побрацкого. Кажется, его репутация только что поднялась на пару ступеней выше, — а Дмитрия это стало раздражать лишь больше. Нет, он благодарен, — но типа зачем это было сделано? Показушничество? А скорее всего, — думает Дима. Не может постоянно происходить без искреннего злорадства и желания господства над ситуацией, которое некоторые в группе Побрацкого превозносят до тошноты. Потом, вероятно, придется потратить минуту, чтобы вылушать монолог на тему «Намного легче, когда ты подготовлен сам», а сейчас это ему откровенно до пизды. Что со шпаргалкой — это останется их маленькой тайной; и хер с ней. Пускай будет.