Амбивалентность

      Внимание, ситуация: ты стоишь и рассказываешь о чем-то, — не суть важно, о чем именно, — стараешься в изъяснения, как-то изворотливо поясняешь за те или иные вещи, а собеседник твой в это время смотрит на тебя какое-то время совершенно обескураженно, а после так и вовсе с его губ срывается смешок — ты, ясное дело, останавливаешь свой рассказ и в полном неразумении глаза пучишь, как последний идиот. — Прости, я не должен был, — извиняется Антон, прикрывая рот ладонью. — Так о чем ты говорил?.. «Не должен… Что?» И вот конкретно в такие моменты приходится включать дедукцию и думать, — а последнее может привести к страшному. На Диме новая джинсовая куртка с выведенным неоном логотипом его группы на спине. Он, если память не изменяет, как-то упоминал о ней; и что она ему дико нравится, и что она «та-ак круто со сцены смотрится», что аж интересно становится, что за предмет одежды такой диковинный. Окей, уясним: со сцены она, может быть, и выглядит приемлемо, — учитывая прожекторы, светомузыку, общее освещение по залу и постоянное движение. И сидит куртка на Побрацком не то, чтобы плохо. Размер в размер, все совпадает. Но отчего-то кто ни пройдет, резко сжимает губы; нижнее веко любого человека машинально приподнимается, и он, нелепо улыбаясь одними глазами, проходит мимо. — Да че тебе не нравится? — Дмитрий чистосердечно не понимает, что в его внешнем виде все эти студенты (и даже некоторые педагоги, стыд-то какой) нашли смешного. Вытягивает руки вперед, осматривая рукава — может быть вляпался во что-то?.. — Мне? — с каменным лицом спрашивает Звездочкин, указывая на себя пальцем. — Мне все очень нравится. Ты не представляешь, насколько. Издевки, как таковой, в словах Антона нет, но насмешка прослеживается довольно четко. Сложить два и два — нисколько не затруднительно, а в положении Побрацкого без этого ну совсем никуда, — тем более если говорить о кислотного цвета надписях и немногочисленных рисунках, что не вписываются, — слишком неуместно и неуклюже. — Я выгляжу как клоун? Губы Звездочкина вздрогнули, но он невозмутимо мотает головой из стороны в сторону, закрыв глаза. — Нет. — А если честно? — А если честно, то я не могу найти вообще никакого сравнения. Один из студентов, — парень с первого курса, занявшийся созерцанием прекрасного дольше положенного, врезается в девушку, что шла ему навстречу. Они неловко спотыкаются, теряя равновесие — и падают на пол. — Ты сногшибательно выглядишь, Дмитрий. Кто-то, судя по всему, саркастичную реплику Звездочкина все-таки услышал — и по помещению волной пошла серия тихих смешков; стоит признать, не от всех подряд можно услышать хоть какую-либо реакцию — некоторым людям вообще нет дела до того, кто во что одет, — но большинство здесь — ценители и гурманы; невыспавшиеся студенты, перед которыми да хотя бы и пальцем пошевели — все смешно. Шутки шутками, а было бы неплохо понять, насколько он выглядит по десятибалльной шкале от одного до десяти, где один — «забавно», а десять — «ну вот как восьмилетний мальчик, выпросивший у мамы клевую вещь, потому что он крутой». Вздыхает устало, запрокидывая голову — борясь с желанием закрыть лицо руками: — Я вот настолько херово смотрюсь в, ээ… — Ну, мне, наверное, стоит просто привыкнуть… — На слове «просто» голос Звездочкина дрожит, и это, видимо, становится отправной точкой; Дима никогда раньше не видел, чтобы Антон над кем-то так смеялся, что непонятно даже, должно ли быть за себя обидно. — Нет, прости, я не могу, Боже мой, извини за прямолинейность, но вы же выступаете вечером, к чему было приходить в этом в институт? Да, однозначно десять. По шкале от одного до десяти — твердая десятка. — Откуда ж я знал, что буду выглядеть как продавец подсветки на клавиатуру? Антон снова прыснул — уже посдержаннее, но все одно не стараясь более скрывать истинных эмоций, просто потому что при виде Побрацкого сдерживать в принципе любые эмоции оказывается затруднительно, мы даже не говорим о подобных его выкрутасах. И вот вроде надо бы остыть, успокоиться, как-то сгладить ситуацию, но нет же, — Дима сам решил заявиться в этом в учебное заведение и стоять, словно елка новогодняя, в холле, с кем-то непринужденно болтая. Оно ведь обманчиво — если он не будет двигаться, действительно ж за рождественское дерево примут и шарики вешать начнут, обматывая мишурой. Хорошая же гирлянда. — И ты не собираешься снять куртку? — озвучивает наконец очевидную мысль Звездочкин, кашлянув в кулак. — Ты че, — суетливо спрашивает Дмитрий, хмурясь, — самый умный? Открыл Америку, тоже мне; да если бы Дима мог, давным-давно бы снял, но вот так незадача — он может, но не снимает верхнюю одежду по непонятным причинам, топчась недалеко от центрального входа. Ведь и вправду. А почему он до сих пор не отнес джинсовку в гардероб?.. В мелочах порой скрывается решающий знак, как в ребусе или дешевом сканворде с отвратительной пропечаткой, купленном в отделении Почты России; вот смотрите — вроде бы ничего такого и не случилось, а настроение — что кот Шредингера: есть он, нет его — поди разбери. — Так снимать-то будешь? Дима раздраженно цокает, стягивая куртку с плеч. Договорить то, на чем закончил, ему не дано. Ровно так же, как и Антону не дано его дослушать; когда вещают о чем-то серьезном, говоря о насущной проблеме, не вполне профессионально светиться, как звезда на Кремлевской елке. Спасибо, что без звуковых эффектов — от зрителей не осталось бы и пустого места. Делать ничего другого не остается, а торжественно получить новое погоняло по типу «мотылек» не хочется, Диме хватает и приевшегося шашлыка. Когда он вешает куртку на крючок на глазах у гардеробщицы, та без зазрения совести кривит совершенно ехидную улыбку, считая своим долгом отпустить как минимум один едкий комментарий.