Амбивалентность

      Сосредоточение сил и внимания на человеке, что сидит напротив — не вполне важное, но очень даже осуществимое мероприятие. Кто-то так проводит время, когда перепалка зашла в тупик и нужно выказать все имеющиеся у тебя козыри в виде неловкого напряжения, осевшего подле вас, словно сажа; чтобы смыть, надо бы постараться. Липким мазутом — мажется прямым контактом глаза-в-глаза, оставляя чернильное пятно на щеке. «Ты не забыл о?..», — хочет напомнить о чем-то Звездочкин, но Дмитрий быстро его перебивает, — «Спасибо, я помню». Неловко. Антону не привыкать — в глаза и перцовку заливали, и слепили мигалками полицейских машин. Спокойно сидеть, ожидая заказанный кофе — не проблема, даже учитывая компанию в лице Побрацкого, который вот-вот лопнет от старания и необъяснимого накала. А все должно кончаться; приятнее, конечно, когда к концу подходит нечто неприятное — когда с плеч падает камень, который настойчиво мешал жить припеваючи, попивая горячий Американо. Дима моргает три раза подряд, смаргивая слезы; подносит руки к лицу, потирая глаза. Напряжение ушло, а на передний план вышла веселенькая музычка, играющая из колонок небольшого телевизора. — Да блин! — Дмитрий, всплеснув руками, ругается как-то сдавленно, из искреннего возмущения. — Как ты это делаешь? Гляделки. Старые добрые гляделки. Какая прелесть. Антон моргает следом — есть ощущение, что делает он это как-то неторопливо, — и непринужденно обращает взгляд к настенным часам в кафетерии. Не пропустить бы встречу. — В следующий раз у тебя обязательно получится. — Да ты так вчера говорил! — Не то, чтобы гляделки являются основным их времяпровождением, однако в некоторые минуты они могут себе позволить вдруг перестать моргать (чаще из-за желания Побрацкого наконец обойти Звездочкина хоть в этом), обернув это в нелепую обертку, как одну из тех конфет, которые на вкус отвратительны, но все-таки попались в новогоднем сладком подарке и съесть их ну просто кровь из носу нужно. — Че, нравится побеждать, а? Злорадствуешь? Звездочкин снова смотрит на Диму, и, уже успевший отвыкнуть от подобных высказываний (Побрацкий молодцом — полторы недели держался), пребывает в легком удивлении. Естественно слова Дмитрия — околесица, но тому ведь хоть бы хны. — Дмитрий, — обращается к Побрацкому Антон, прикрыв на секунду глаза, формулируя очевидный ответ, — это просто игра, тебе не стоит так… Открывая глаза, видит: Дима смотрит на него в упор, упрямо насупившись. — …реагировать. Сидят так пять секунд, десять, четырнадцать — и тишина уже нагло пихает мазут прямо в глотку, даже шум заведения не помогает ни капли. Дима мало того, что молчит, так еще и не двигается почти: лишь раз в три секунды постучит по поверхности стола в выжидающем жесте. Вот это уже назвать детской игрой сложно. Это — само по себе детское поведение, и раз уж на то пошло, то Дмитрию не хватает совершенно по-девчачьи надуть губы, — так девочки в детском саду делали, когда у них отбирали формочки для кексиков (это были ромбики, Антон помнит). — Серьезно? — выгибает бровь, наклонив голову. Дима не отвлекается, даже когда Антон решает провести перед ним рукой, — не шарлатанской уловкой, а попыткой убедиться в достоверности. И да, — догадки подтвердились. Дмитрию не двадцать один год, а четыре. И можно б было понять, если бы Дима пучил только глаза (не моргать некоторое время для него почему-то в самом деле оказывается обыкновенно сложным заданием). Но нет же — чуть ли не развалился на небольшом диванчике, не говоря ни единого слова. Будто бы за слово по рублю вдруг нужно платить, а денег с собой нет. — Я не вполне понимаю, играешь ты со мной в гляделки или в молчанку. — Хха! — подает голос Дима, самодовольно ухмыляясь. — В молчанке ты б сразу продул, трепло. Несколько обиженно сникает, раздумывая в сотый раз, чего плохого можно найти в его вечной готовности поддержать разговор, подкинув пару интересных тем. Звездочкин прекратил придавать этому значение; это никому не мешает, но насмешки со стороны Дмитрия откровенно надоедают — они прекратили быть замечаниями по делу уже на шестой-седьмой раз, когда тот говорил это вроде чисто из шутки, но смешно от того было лишь ему одному, хоть окружающие и понимали смысл сказанного. Это как будто задело слабо за живое; оттого Антон меняется в лице, — то приобретает неприсущее ему каменное выражение. Он сцепляет руки в замок, оставляя их при этом покоиться на столе, а потом смотрит исподлобья. Осуждающе. Словно презирая. Неуютно. У некоторых начинает болеть голова, когда погода дюже резко меняется, выдвигая условия, что в корне отличаются от названных в утреннем прогнозе погоды. Внутри ведь что-то переворачивается, когда переменчивость бросается в глаза — когда человек хочет, чтобы это было заметно и имело свои последствия. Ради собственной ли выгоды? Отчасти, — порой без того, чтобы опуститься до уровня настырного парня, не обойтись. Пусть это и кажется чем-то тупым и старомодным; как будто его на что-то развели, а на что — пока не понятно. — Погоди-погоди, — Побрацкий восторженно лепечет, подаваясь корпусом вперед, — реально? Антон не ведет себя как взрослый дядька! А главное ведь чья заслуга? — «моя», самомнительно думает Дима, подпирая рукой голову. Смотрит практически мечтательно — вот так новость, — Звездочкин в молчанку играет, кому расскажи — не поверят. Выжигая на собеседнике все свое недовольство, штампуя клеймо за клеймом. Возможно, подобные обороты дело принимает и без задних мыслей, но у Дмитрия создается впечатление, словно его обвиняют в чем-то крупном. Ограблении. Убийстве, к примеру — под таким взглядом и согласиться недалеко, приняв клевету за чистую монету. — Э-ээ, Звездочкин, ты чего? Тот мазут, что одним своим существованием вселяет чувство страха и вживляет легкий тремор, теперь уже настойчиво пихают в зад — Дмитрий может это описать лишь так и никак иначе. — Пугаешь же, — признается Дима. А Антон — что древнегреческая статуя; не шелохнется, ни на миллиметр не сдвинется. Какие кнопки нужно нажимать, чтобы выключить чайник, когда тот кипит?.. — Да ты заебешь! Понял я, понял, ты клевый-классный-суперский-пуперский, отмирай давай. — Приятно слышать, — Звездочкин внезапно дружелюбно улыбается, не расцепляя руки, — но на будущее: давай детским шантажом больше не пользоваться, это неинтересно. — Тебе идет говорить, — честно говорит Побрацкий, выдыхая с облегчением. Все привыкли к тому, что Антон много говорит, то — не новость. Когда Звездочкин молчит, это значит, что на это была веская причина — или случился всамделишный конец всего живого. Общая картина складывается донельзя странно: попеременно молчать, замирая — словно играя в «Море волнуется раз», отгадывая то или иное животное подводного мира; что оказывается на удивление просто — они оба показывают рыб. Немых безмозглых рыб. Но кто Дима такой, чтобы жаловаться? Что имеем, то и имеем — «а что не имеем, поимеем потом, смотри как клево придумал ахх-хах». — Заметано, — наконец ответив нормально Звездочкину, Побрацкий улыбается одним уголком губ. Рассекает указательным пальцем воздух, водя им вверх-вниз. — …но чисто технически в молчанке я выиграл- Антон фыркает, выставляя руки ладонями вперед и слабо улыбаясь на заявление товарища: — Как скажешь.