Амбивалентность

      Вообще, чисто технически, новый год завтра. Первого января, не тридцать первого декабря. Просто как-то приелось. Известие о том, что этот день будет хоть и неполным, но учебным по некоторому стечению обстоятельств, для многих студентов стало не самым приятным за последнее время. Все-таки отдохнуть от всего от этого уже хочется, а тут нате, пихают жабу да в руки. А ведь новый год. Елка, шарики, хлопушки, все дела. Дискотека, серпантин. Где вот это мировоззрение детское, с которым жить проще и веселее? Хочется ведь порой устроить что-нибудь эдакое. Чтобы настроение людям поднять, себе атмосферу праздника устроить, ожидание подогреть. А в этом году (по крайней мере у Побрацкого) настроение и ожидание откровенно паршивые. Если б он мог, он бы на каждом углу орал, спрашивая, не видел ли кто обычного новогоднего предвкушения, которое в этом году кто-то беззастенчиво спиздил. Дима — не самый послушный ребенок, да, но Дед Мороз не мог его настолько жестоко наказать и отобрать желание, черт возьми, повеселиться с друзьями. И карабкайся сам. Хочешь, не хочешь, — а скорее всего хочешь же, никого ты обмануть не в состоянии, — а наводи суету сам, лови преддверие самостоятельно. Бенгальские огни — скучно. К тому же, конкретно те упаковки, что Дима собирался выцепить с витрины, ужасно воняли серой. Оставались хлопушки. Насколько плохой идеей было пронести в учебное заведение не самые маленькие хлопушки, которые можно смело относить к травмирующим штучкам-дрючкам, которые детям не игрушки? Поначалу Дима и сам не знал, на какую успешность обречен его незамысловатый план. А потом хлопушка-таки хлопнула. На последней паре, с помощью Побрацкого, — как грится, «по Божьей воле», — и конфетти красиво полетело в разные стороны, серпантин осел у многих на макушках, разлетелся по всей аудитории. Красиво. О, о о о, а еще знаете как это было? Громко. Громко и неожиданно. «Залпа» было два; ко второму люди были уже заметнее готовы, но это не умаливает одного-единственного факта, который перекрывает собой всю красоту и приятное удивление единиц студентов. Почти все разом подпрыгнули, услышав резкий хлопок; кто-то схватился за сердце — включая педагога, — кто-то подумал, что началась стрельба. Так и инсульт недолго заработать; а есть вполне конкретные люди, — не будем показывать пальцем, вам это ни к чему, — которые были в шаге от этого. Побрацкий думал, что это будет неожиданным сюрпризом, а не… А не как у него это обычно получается, будем честными. Шампур в груди — тому явное подтверждение. А может, Дима просто фанат классического юмора: два раза на одни и те же грабли, чтобы по лбу стукало смешно и фингал под глазом оставило. В общем и целом, он сам не понял, как, — но у него вышло угробить моральное самочувствие еще больше, затащив с собою еще парочку однокурсников. «Спасибо, Дмитрий Сергеевич, что не петарду подорвали. Сердечное спасибо.» Ой, этими интонациями никто лучше не делает; «Виноват», — туповато бормотал Дмитрий, понурив голову. Ему вручили какую-то труху соломенную вместо веника и пластмассовый голубой совок. «Пока не уберешь, — строго наказал пару часов назад учительский голос по окончании пары, — из здания не выйдешь». Справедливо. Сейчас уже и не следит никто за тем, убрался ли Дмитрий в аудитории или нет, — а посему с легкостью можно бы было свалить отсюда, слушая потом проклятья технички, однако… …не. Нетушки. Черта с два Дима сейчас уйдет. Настроение не появилось? Не появилось. А значит хер с ним. Будет мести серпантин до своей смерти. Смерть, знаете ли, — это смешно. Так на надгробии и гравируют пускай, под фотографией с черной ленточкой. Уберется ли Побрацкий добросовестно? Ну, по крайней мере, не так скоро. Растянет удовольствие и насладится сведенным к минимуму числом людей на квадратный метр. С новым годом, с новым счастьем; здоровья, благополучия, всего самого-самого хорошего.

***

      Антон иногда искренне поражается той скорости, с которой все меняется. Вот вчера, всего сутки назад — виделся с мамой, божился ей, что обязательно приедет встречать новый год к ним, захватит какого-нибудь вина (которого и без того у родителей Звездочкина дома в достатке) и расскажет, что у него и как, чего нового происходило в общежитии. О, он рассказал бы и про общипанную елку у вахты, и про шумные дискотеки в комнате над ним, под ним, справа, слева, — выслушал бы терпеливо предложение мамы поселиться в какой-нибудь съемной квартире, бюджет ведь позволяет, — и, сказав, что ему и так хорошо, а главное — хоть сколько-то не скучно, — попросить рассказать теперь уже ее, не произошло ли чего-нибудь интересного (даже если она с такой же охотой уже рассказывала это по телефону, ничего, выслушает снова). А потом он поссорился с отцом и все скатилось в тартарары. Сегодня утром. Менее суток назад. Настроение, какое-либо желание приезжать туда, где сейчас находится человек, чьи взгляды на мир ну совершенно другие — и ладно бы они просто были, но их навязывают, подкрепляя это тем, что «Мы так жили и ты поживешь, ничего критичного» — всего этого будто и след простыл. Не было никогда. И намека не существовало. Ссора с родителями — худший из новогодних подарков, что можно себе представить. Подарки он занесет завтра с утра. Предупредит маму ближе к вечеру через мессенджер. Отца предупреждать не станет — все равно Мария передаст мужу, что в этот раз они вновь празднуют вдвоем (если, конечно, не заявится кто бы то ни был внезапно в гости). Антон решительно отказывается праздновать дома — чуя ту замечательную ауру, словно комичный отрезок из второго Шрека: «Гарольд!» — «Шрек!» — «Фиона!» — «Фиона!» — «Мама!» — «Гарольд!» — «Осел!», — где еще и не ясно до конца, кто окажется ослом. Да, вечер был бы безнадежно испорчен. Звездочкин гордо считает себя большим мальчиком, это правда; он, по идее, должен закрыть глаза на разногласия в новогоднюю ночь и относиться к вновь проброшенным отцовским неоднозначным фразам по теме спустя рукава. Однако нет, не в этот раз. Довольно. Антон по горло этим сыт. Ходил бы он без дела по улицам ночной Москвы, — не ездил, ходил, — пошел бы в общежитие в конце концов и лег спать, отдохнув в кои-то веки полноценно, но триггер на пустое запястье сработал слишком поздно, и слава богу, что сработал. Учебный день закончился несколько часов назад, но институт не будет закрыт вплоть до глубокой ночи, а последний раз время по часам он смотрел как раз там, чем быстрее пропажа найдется, тем же будет лучше. Сел в машину. Доехал, — медленнее, чем предполагал, пробки и в Африке пробки. Прошел к центральным дверям. Ему нужно к охраннику; шляться по коридорам института Антон не намерен, но наручные часы все-таки были утеряны здесь, Звездочкин в этом точно уверен. Может, нашел кто-то и отнес Виктору Степановичу?.. Надежда, говорят, умирает последней. Проходит мимо открытой двери в одну из аудиторий, где почему-то до сих пор горит свет, слышит дьявольский грохот. Кто-то, задев два стула сразу, особенно громко опрокинул оба на пол. Красный свитер выбивается из общей картины; различить Дмитрия не составляет особенного труда, отнюдь, — занятно наблюдать Диму не в центре толпы, а в пустой учебной комнате. Непривычно. Часы все-таки жалко. Как бы ни был интересен факт того, что уже поздний вечер, а Побрацкий все еще здесь, выполняет роль уборщицы, — Антон с конкретной целью сюда явился, так надо бы и… — А ты что здесь делаешь? — в любой другой ситуации Побрацкий бы в лучшем случае промолчал, в худшем — выдавил бы раздраженно «Только тебя здесь не хватало», но в его голосе нет даже привычного пренебрежения. Пройдя на метр дальше открытой двери, Антон шагает дважды назад; стоит в дверях и лицезреет Диму, что совершенно по-старчески разгибает спину, держа руку на собственной пояснице — во второй руке он сжимает рукоятку метлы, взятой у завхоза; жалкое зрелище — та рассыпается прямо на глазах, оставляя после себя больше мусора, чем способна вымести из-под учительского стола. — Слежу, чтобы ты все сделал в лучшем виде, — Звездочкин в самом деле слышал что-то о сегодняшней выходке Побрацкого, разве что никто его ни о чем не просил; да и в мыслях не было у него ничего похожего на «пойду-ка посмотрю, как Дмитрий веником аудиторию метет, завораживающая пьеса». Благо на легкое ироничное замечание никакой реакции не следует, это хоть и странно, но все же. — Доверяй, но проверяй, правильно? — За временем-то смотришь? Вопросом на вопрос, интереснее и интереснее. У Димы, очевидно, нет никакого настроения. Связано ли это со сложившейся ситуацией, непонятно, но Побрацкий не возмущается, откидывая в сторону пластмассовый совок, не сетует на «безмозглого препода», который чуть ли не лишил его возможности встретить новый год со своими однокурсниками, у которых сегодня намечалась неплохая такая вечеринка с громкой музыкой и, конечно же, алкоголем. Дмитрий лишь безжизненно смотрит на работу, что ему еще предстоит сделать, скучающе огибает взглядом каждый из столов, с которых еще предстоит смахнуть блестящее конфетти да безынтересно лениво сметает в кучу те пайетки, что уже удалось вымести. Такое поведение олицетворяет собою весь прошедший год. И, что странно, Звездочкин чувствует себя совсем чуть лучше, умудрившись не упасть в непонятную апатию. Смотрит ли он за временем? Последний раз Антон вглядывался в цифры на экране блокировки смартфона около часа назад и он не уверен, что ему это так уж необходимо. — Нет, — отвечает он просто. — А с какой целью интересуешься? Дима смотрит с абсолютным непониманием, стараясь оставить неуместные комментарии при себе, фильтруя: — Сегодня, знаешь, типа праздник. Конечно Звездочкин знает, что сегодня, «типа», праздник, — спешить оттого хочется не шибко сильно, желание никак не подогревается. Все-таки перешагивая через порог и заходя в аудиторию, Антон поражается низкой работоспособности Дмитрия. Нет, возможно, все было поначалу чем-то еще более жутким, но что-то подсказывает, что пара хлопушек не могла засорить аудиторию двухсантиметровым слоем конфетти. Можно с легкостью прийти к выводу, что большая часть помещения еще не была тронута. Что удивительно — Побрацкий мог управиться со всем меньше, чем за час, — но почему-то неимоверно тянет резину, убираясь ну слишком медленно. «Ты тоже не особо торопишься, как я погляжу», — а Дима лишь небрежно отмахивается, не отвлекаясь от своего занятия. Какой-то неясной тактикой, непонятным методом; по напрочь беззубому поводу, по бессмысленности собравшейся компании. Со стороны выглядит, как одна из тех сцен фильмов, когда обе стороны вроде и не заинтересованы в разговоре, но молчание — безумно мучительное и убивающее времяпровождение. А кроме молчания ничего и не остается. Какой-то артхаус. Или комедия. Наблюдать за кем-то, словно за зверинцем в клетке, интересно, но проведя так без остановки чуть больше трех минут, начинаешь подмечать какие-то нереальные и несуществующие вещи, думая, что медленно с ума сходишь. — Интересно, который час… — Подожди! — Побрацкий вскидывает голову, окрикивая Антона с другого конца аудитории. — Не смотри! Давай угадаем. …необычное предложение. От взгляда Антона почти неуютно; тот будто выпытывает что-то, в частности — обоснуй вброшенной мимолетом просьбы. — А почему нет? — спрашивает Дмитрий, пожимая плечами. — Нам тут в любом случае либо говорить о херне, либо от тоски вешаться, и не знаю как тебе, но мне второй исход событий кажется сомнительным. Звездочкин думает над сказанным, и приходит к выводу, что Побрацкий прав; кроме того почему бы и не поговорить? — Антон это дело любит, так стоит ли делать сегодня исключение? — Предположим, без десяти двенадцать. — Д ла-адно тебе, — несколько обрадованный ответом со стороны Звездочкина, Дмитрий опирается локтем о метлу. — Мне вот кажется, что и одиннадцати ещё нет. — Это почему же? И Дима ударяется в «Ну смотри…», поэтапно рассказывая, со скольки он здесь находится, с какого часа (приблизительно) начал филонить и сколько раз успел смотать до уборной и обратно без какой-либо на то нужды. В конечном счете все сводится к «потому что потому», — и это вполне себе логично, если у тебя нет никаких объяснений. К слову, у Звездочкина тоже никаких объяснений не имеется; это как-то интуитивно идет, сложно объяснить. Как же весело думать, что дома его, вероятно, ждут, оставив за семейным столом свободное место — а он вот здесь, да, прямо тут, а перед ним — Дима с метлой, насчитавший ровно восемь пробежек до мужского туалета и обратно. К черту все, в любом случае. Точное время все еще остается загадкой; «Ну так проверь, че тебе мешает?» — безучастно предлагает Побрацкий. Что ж, его слова имеют смысл, — простой в своих началах, — но весомый аргумент оттого не становится менее весомым. Достает телефон, зажимая боковую кнопку включения. На глазах у Антона «23:58» сменяется на «23:59», а затем экран тухнет; Звездочкин видит свое нелепое отражение в эдаком черном зеркале, выдыхает сдавленно и кладет смартфон обратно в карман брюк. — Мы были близки к правде. Скорее всего, Диму утомила сама идея удивления от чужих слов. Антон не дает никакой конкретики, вот же уникум, — и, плюсом ко всему, скорее всего ближе к истине был все-таки Звездочкин, Побрацкий «задницей чувствует». Обыкновенно весть о том, что буквально с минуты на минуту один год сменит другой, встречается людьми с радостью и теплотой. Восторг, речь президента (что для Антона за праздничным столом всегда было спорной традицией), куранты на телеэкранах крупным планом. —…а как думаешь, били куранты? Антон прикидывает: они в Москве. Учатся, живут, существуют в общем и целом. Вопрос кажется до смешного глупым. — Тебе действительно вот настолько не о чем говорить? — Звездочкин, уточнив, присаживается на учительский стул, отодвинув настольную кафедру, дабы видеть Дмитрия, что все еще мучается с этими дурацкими конфетти. — А что, если и да? — сердито откликается Дима, язвительно улыбаясь. — Так били или нет? Если постараться и в самом деле подумать, то бой должен был быть уже на середине — учитывая некоторые нюансы в виде ну совсе-ем уж точного времени по Москве. Альтернативу можно найти далеко не всегда. Достойную альтернативу — тем более, если мы говорим о чем-то метафоричном и представляющем собой не материальную вещь. И выкручивайся, как хочешь. Самому потешно. — Допустим, девять… Дмитрий, растерявшись, оборачивается, одними глазами лаконично спрашивая: «Че девять-то?» — Десять… «Вау, Звездочкин, да ты еще и считать умеешь, золото, а не мужик», — удивительно, думается Дмитрию, что Антон не ведет обратный отчет. Летит, быть может, ракета с Байконура, а Побрацкий и не в курсе; либо Звездочкин кукухой поехал, тоже как вариант. Но осознание приходит к Диме настолько резко, что тот чуть ли не падает в безобразную кучу наметенного им разноцветного и блестящего. Антон пародирует бой старинных башенных часов, отсчитывая примерно, вроде, до салюта и всеобщего ликования. Видимо и засосало под ложечкой в предвкушении, а вроде и плевать абсолютно. — Одиннадцать… — Дай я скажу! — Господи ж ты Боже мой, — несколько недовольный тем, что его перебили, Антон машет рукой в жесте «валяй». — Ну говори. — Одиннадцать. Сказав, отворачивается и принимается смахивать обрезки новогоднего дождика с ученических мест. Сказать, что это выглядит наплевательски, значит не сказать ничего. Впрочем, кто как может, так и развлекается. А Антону остается лишь праздно договорить, от скуки провожая взглядом движения Побрацкого: — Двенадцать. Вот это новогоднее настроение, так держать. Как бы не зевнуть ненароком, скука смертная. Слышен лишь шаркающий звук — не салют (хотя и хлопает оглушительно где-то далеко, искрясь), не петарды первокурсников под окнами, не осторожное дребезжание бокалов; то — подметает Дмитрий, через раз захватывая метлой конфетти. Нужно ли придавать значение месту и времени, человеку и ситуации; уродливым творением безумного Франкенштейна, слепленного наспех из разных лохмотьев, — как фигурка из брикетиков «LEGO» — из разных наборов отличного друг от друга возрастного контингента. Это в любом случае довольно занятно; пускай и не совсем однозначно в плане ценностей по типу «как новый год встретишь, так его и проведешь» — к чему Звездочкин всегда относился довольно скептически. — Я, кстати, вообще не уверен, — кричит Дима из конца аудитории, догадавшись наконец мести сверху вниз, — но, судя по всему, с наступившим. — Ага, — Антон, подпирая рукой голову, размеренно качает ногой под столом, задевая нечаянно концом туфли напольное покрытие. — Ты уж извини, выпить ничего не найдется. — Сплю и вижу, как пью на брудершафт с тобой, Звездочкин, — иронично подмечает Побрацкий; его голос в полной тишине звучит довольно странно — но вселяет надежду, конечно, что его состояние «пока-я-не-скажу-что-нибудь-унизительное-Звездочкину-не-успокоюсь» возвращается в строй. — Чушь не городи. Спускаясь на ступень ниже, Дима оступается и почти падает, выругавшись тихо себе под нос. Антон, кажется, к охраннику собирался?.. Что же, не дошел. Не так он планировал встретить новый год. Что вы, Звездочкин не жалуется, — он, по правде сказать, вообще никак не планировал, собираясь отдаться воле случая. Отдался. И, стоит признаться, это… …был необычный экспириенс. — С праздником, — тихо на выдохе говорит Звездочкин; нерасчетливо, неаккуратно — Побрацкий его все одно слышит и думает, поблагодарить ли чуть позже за составленную ему компанию или съязвить как-нибудь невнятно. Душа всегда лежала ближе ко второму варианту;

сейчас же его необъяснимым образом тянет к первому.