амперсанд // ampersand

      Всё начинается со спора.       — Да ладно, чё ты, это же весело! — говорит Инунаки, и это уже должно стать первым звоночком: идея ужасная, потому что среди всех демонов в «Шакалах» именно их либеро с детским личиком даст фору любому, в этом Ацуму уверен.       — Ага, тебе весело, — нахохливается Ацуму. — Это же меня, а не тебя потом ещё месяц будут подкалывать из-за разбитого сердца, да ещё и на пустом месте.       Они все собираются дома у Томаса и Инунаки, когда до начала тренировок перед новым сезоном остаётся ещё два дня, и до безумия напиваются, пока ещё есть возможность. Здесь почти вся команда — за исключением Хинаты и Сакусы, которые живут на соседней улице и, как всегда, решили остаться дома и посмотреть один из матчей международного турнира, вместо того чтобы тратить время на поглощение пива.       Ацуму и по сей день не знает, то ли это Сакуса со своей мизантропией уговаривает Хинату не ходить на тусовки, то ли это Хината использует интроверсию своего соседа, чтобы его не заставляли пить вместе со всеми.       Это очаровательно в любом случае. При всей своей любви к людям Хината на самом деле очень мягкий, домашний человек, который предпочитает устраивать наполненные весельем ужины, а не шумные пьяные тусовки. Он никогда не прикасается к алкоголю, но зато невозможно радуется, когда пробует новый рецепт, и во время перекуса угощает своей стряпнёй всю команду. Будь на его месте кто другой, это было бы отличным поводом для подколов и шуток, но в случае с Хинатой — безнадёжно очаровательно.       — Сёё будет очень любезен, — услужливо добавляет Барнс. — Он всегда очень мило отказывает девочкам, которые признаются ему после матчей.       — Ага, странный, — говорит Мэйан. — Милый и ещё и любезный? Какой ужас.       — Тебе не понять, да, капитан? — ухмыляется Ацуму, и в отместку в него летит пригоршня орехов.       Инунаки ёрзает на своей подушке, и для человека, который, несмотря на свой самый низкий рост, всегда пьёт больше всех, у него удивительно ясный взгляд.       — Не, ну правда, Мия, почему нет? Это просто тупой спор. По сравнению с остальной дичью, которую мы уже делали, признаться Хинате проще простого.       Ацуму фыркает.       — Ага, спасибо, но нет.       Ему больше не шестнадцать. Эти парни что, правда считают, что он согласится только потому, что они берут его на слабо? Он не дурак. Он выше этого.       Опасно блеснув глазами, Инунаки вскидывает руку, в которой держит банку, и, откинувшись назад, протягивает:       — А-а, всё понятно. Ты испугался.       У Ацуму дёргается бровь.       Будь оно проклято.       В итоге спустя десять минут Ацуму стоит в парке, расположенном на той же улице, и ждёт Хинату, в то время как остальные прячутся в кустах, обсуждая, перестанет ли он когда-нибудь попадаться на столь очевидную уловку.       Вероятно, нет.       Ацуму ковыряет ногой землю и морщится при мысли о том, что ему предстоит сделать. Он никогда никому не признавался — да у него даже не возникало достаточно сильного желания, чтобы просто подумать об этом. Отношения никогда его не интересовали. Его заботил только волейбол, а также то, как улучшить свои навыки, обойти всех и стать одним из лучших, и не только в Японии, но и во всём мире.       Признание на спор больше напоминает провокацию, на которую он повёлся бы в средней школе, если бы, конечно, не был тем ещё засранцем и нашёл настоящих друзей помимо брата. Это нелепо, незрело и ниже его достоинства, но это Хината, один из тех людей, к которым Ацуму искренне не испытывает неприязни, потому что тот очень милый ребёнок… И это одновременно хорошо и просто ужасно.       Хорошо — потому что Хината наверняка отнесётся с полным пониманием, когда на следующий день Ацуму скажет ему, что всё это было на спор, и посмеётся вместе с ним и ни в коем случае не над ним. А ужасно потому, что даже при мысли о том, что это может похерить их дружбу, скручивало живот.       — Ацуму-сан? Звал?       Хината выглядит просто очаровательно в своём огромном вязаном свитере, тёмно-коричневый цвет которого подчёркивает его сходящий загар. Он похож на иллюстрацию из каталога осенней коллекции. Рукава такие широкие и длинные, что практически полностью скрывают пальцы. Хината стоит перед Ацуму, с беспокойством глядя на него своими большими глазами.       — Всё нормально? Вам принести что-нибудь к Ван-сану? Могу сделать вам перекус, если хотите!       Господи, этот мальчик. Он слишком милый. Ацуму ощущает укол вины, но тут же глушит в себе это чувство, убеждая себя, что завтра он сможет прояснить ситуацию и всё будет хорошо.       — Да не, не надо, — отвечает Ацуму и понимает, что, наверное, должен звучать более игриво или хотя бы нервно, если собирается признаться в своей бескрайней любви. — Я просто… хотел встретиться с тобой.       Вот. Вот это уже похоже на начало, так?       Лицо Хинаты сияет, словно мордочка щенка, которому вот-вот дадут угощение, и Ацуму приходится сжать пальцы, чтобы удержаться и не провести по мягким рыжим волосам.       — Я тоже очень рад тебя видеть! Как будто сто лет не виделись!       Губы невольно изгибаются.       — На прошлой неделе встречались, — уточняет Ацуму. — Да и вообще, сейчас снова начнутся тренировки, и мы будем видеться каждый день, тебе ещё надоест.       Хината очаровательно распахивает глаза ещё шире.       — Твоё присутствие мне никогда не надоест, Ацуму-сан!       Такой милый. Ацуму сдерживает улыбку.       — Ладно, всё равно ты сам виноват, что отказываешься пить с нами и торчишь дома с Оми-куном. Серьёзно, вы слишком много времени проводите вместе. Про что вы вообще разговариваете?       Хината и Сакуса — настолько разные люди, насколько это в принципе возможно. Свет и тьма. Лучезарный оптимизм и удручающий пессимизм. Когда менеджеры нашли один небольшой дом на двоих, потому как оба пришли в клуб примерно в одно и то же время, вся команда делала ставки, через сколько Сакуса предпримет попытку убийства.       Однако, ко всеобщему удивлению, они идеально поладили друг с другом, хотя на людях Сакуса вёл себя совершенно противоположным образом. Будто бы маленький кроличек подружился с диким безумным волком. Этому не было логичного объяснения, однако вот они, здесь, и спустя целый год дружат на почве абсолютно случайных вещей, таких как идеальное средство для мытья полов или маринад для курицы.       — Про всякое! — отвечает Хината и с задумчивым лицом перекатывается с пятки на носок. — Про готовку, уборку, физиотерапию… А, ещё мы делимся статьями про то, как сохранять гибкость и избегать боли в суставах! К тому же нам нравится…       — Господи боже, — говорит Ацуму. — У меня в команде туса восьмидесятилетних.       — Перестань!       Рассмеявшись, Хината шутливо, словно понукая, несильно ударяет Ацуму по руке своим длинным рукавом.       — Мы просто заботимся о себе, понятно? И нам нравятся не только всякие серьёзные вещи! У нас много хобби!       — Например, волейбол? — дразнит Ацуму.       Хината надувает губы, и это выглядит слишком мило для его возраста.       — На себя-то посмотри! Ты же сам не меньше меня помешан на волейболе!       — Я хотя бы…       Договорить у Ацуму не получается: его прерывает резкий звук кашля из-за кустов, вынуждая напрячься и напоминая, что они здесь не одни, как может показаться. Хината резко поворачивает голову и пугливо смотрит огромными глазами в сторону растительности — оторопелый, он похож на того самого перепуганного до чёртиков друга главного героя из второсортного ужастика.       — Ч-что это было?       — Да ничего. Живность какая-нибудь, наверное.       Ацуму косится в ту сторону, где прячутся друзья, и мысленно желает, чтобы их задницы за непроходимую тупость покусали сто тысяч миллионов жуков. Что, если бы Хината захотел проверить, что там, и увидел их? У них точно мозги на месте?       Но в любом случае они намекают Ацуму, что пора поторапливаться, и ради собственной же гордости он должен это сделать.       — Вообще, Сёё-кун, я хотел кое о чём с тобой поговорить. Это важно.       Хината мгновенно обращается во внимание.       — Всё в порядке?       — Нет… Ну то есть да, всё нормально, просто…       Чёрт, он и правда нервничает. Из-за фальшивого признания. Какой стыд.       Видимо, его перекосило чуть сильнее, чем он думал, потому что Хината аккуратно опускает руку ему на локоть и с беспокойством заглядывает в глаза.       — Ацуму-сан?       Ацуму скрывает свою гримасу, уже чувствуя себя мразью из-за того, что собирается сделать.       — Сёё-кун, ты… ты мне нравишься. Давай встречаться?       Внезапная тишина оглушает. Честно говоря, он не понимает, как остальные умудряются сдерживать смех, учитывая, сколько они в большинстве своём выпили.       Что же касается его недопризнания, Ацуму хочется думать, что всё не так ужасно. Может, менее эмоционально, чем он изначально рассчитывал, но достаточно драматично, чтобы считать, что справился. Будь это настоящее признание, оно бы оставляло желать лучшего, но в данной ситуации Ацуму волнует только одно: как побыстрее с этим покончить и вернуться обратно на попойку, чтобы придумать в равной степени компрометирующее желание для Инунаки и заставить его страдать. Потому что Ацуму не осознавал, насколько ему некомфортно иметь дело с эмоциями, пока обстоятельства не привели его к тому, что он стоит перед самым замечательным мальчиком, которого только знает, и делает вид, что у него есть душа.       Хината всё ещё не даёт ответа, глядя на Ацуму с трудночитаемым выражением, и это удивительно, ведь обычно его лицо — открытая книга, в которой можно прочесть всё, что у него на сердце. На секунду Ацуму даже подумывает отказаться от своих слов, перевести всё в шутку — и сделать это до того, как Хината успеет обдумать его слова, а не после, однако в следующий момент едва заметный румянец тончайшей розовой вуалью расцветает у Хинаты на щеках, и он шустро облизывает губы, глядя на Ацуму широким сияющим взглядом.       — П-правда?       Нет, но Ацуму — жалкий неудачник и теперь отказывается идти на попятный в этом споре.       — Абсолютная, — врёт он. — Ты милый. Я крутой. Отличная пара. Ну, так что скажешь?       Ацуму терпеливо ждёт любезного и вежливого отказа — с горячими и искренними извинениями, которые Хината приносит каждый раз, когда ему признаются, — поэтому для него становится полным и абсолютным шоком, когда румянец делается ярче, взгляд устремляется вниз, и Хината кивает и, заикаясь, произносит:       — С р-радостью! Я очень хочу!       — Эх, какая жа… Погоди, что?       Ацуму замирает, сделав резкий вдох, когда слова Хинаты наконец достигают его сознания. Он согласился — не отказал.       — Ты только что сказал да?       — Конечно, — отвечает всё ещё раскрасневшийся Хината. — Ну то есть… Я надеялся, что хорошо скрывал свои чувства, но, видимо, не очень… Я никогда не хотел, чтобы тебе было некомфортно из-за них… но я… я даже не думал, что это может быть взаимно.       Хината слегка смеётся, по-прежнему избегая встречаться глазами с Ацуму, и о господи, его смущённый вид вызвал бы умиление, если бы Ацуму не переполнял ошеломляющий страх.       — Это… Даже не верится, что это происходит. Я же не сплю?       — Это не сон, — машинально отвечает Ацуму в оцепенении, потому что такое ощущение, что сон сейчас видит он.       Переживает чёртов кошмар.       Хината тянется, чтобы потереть щёку, привычно зажимая длинные рукава согнутыми пальцами, и Ацуму замечает, что даже кончики ушей у него подёрнуты красным.       — З-здорово, — смущённо говорит Хината. — То есть мы теперь вместе?       — Ну… наверное?       Ацуму очень пытается не паниковать. А ещё он не знает, что ему делать дальше, и поэтому приходится сдерживать себя от того, чтобы обернуться и умоляюще посмотреть туда, где прятались остальные. Когда он соглашался на этот спор, то ожидал, что Хината откажет, после чего Ацуму вернулся бы к друзьям и до конца недели терпел бы подколы и насмешки из-за того, чего сам делать не хотел, о чём всем было известно. Он даже не думал, что Хината скажет да. Что Хината признается ему в своих настоящих, искренних чувствах и согласится встречаться.       — Здорово, — повторяет Хината, всё такой же смущённый, всё такой же милый, и в ту секунду, когда он поднимает взгляд и смотрит на Ацуму — из-под своих длинных, загнутых ресниц таким яркими и полными надежды глазами, какие обычно бывают на этих дурацких рождественских открытках, — Ацуму понимает: он попал.       — П-погоди! — вырывается у него. — Имей в виду, что из меня просто ужасный парень. В смысле прям худший. Я вообще сволочь и ненавижу большую часть людей, и считаю, что нет ничего унылее, чем нормально себя вести, поэтому никогда так не делаю, если только мне это не выгодно, и вообще, изводить людей для меня куда веселее. С чего вдруг ты хочешь встречаться с таким, как я?       К его удивлению, Хината только смеётся, мягко и по-доброму, у него такие добрые глаза, что становится физически больно, потому что господи, пусть это всего лишь сон, ведь Хината не может так на него смотреть — не сейчас, когда Ацуму выигрывает все награды в номинации «Самый большой мудак на планете Земля».       — Ты гораздо лучше, чем ты думаешь, Ацуму-сан. Жаль, что ты не понимаешь.       Нет. Нет, Ацуму — сволочь. Сволочь, которая облажалась и повелась на спор, не подумав о последствиях, и теперь он в ловушке, потому что должен рассказать правду до того, как всё зайдёт слишком далеко, но как ему, чёрт возьми, это сделать, когда самый розовощёкий на свете Хината смотрит на него самыми добрыми в мире глазами, будто бы Ацуму действительно стоит того? Будто бы он заслуживает это?       Хината немного наклоняет голову, а затем делает шаг вперёд, подходит совсем немного ближе, и, раскрасневшийся, он почти дрожит, когда вытягивает руку, чтобы сжать в пальцах кофту Ацуму.       — Можно… Можно я?..       Всё ещё ошеломлённый, Ацуму понятия не имеет, о чём тот спрашивает, но всё равно кивает, словно тупой болванчик, бездумно мотающий головой, и даже не думает о том, на что соглашается. А потом становится уже слишком поздно, потому что Хината тянет лицо Ацуму вниз, вставая при этом на носочки — ровно настолько, чтобы оставить на чужих губах приятнейший поцелуй. У Хинаты мягкие и нежные губы, но вместе с тем удивительно уверенные и искушённые, в тысячу раз более опытные, чем у Ацуму. И всё же, когда Хината отстраняется и опускается обратно на пятки, глядя на Ацуму так, словно никогда не видел ничего более замечательного, — кажется, что для него не имело значения ничего, кроме этого поцелуя с Ацуму.       — Ацуму-сан, я…       Хинату прерывает едва слышимое жужжание со стороны бедра, и, опустив взгляд, он тянется к карману, чтобы достать телефон, и гримасничает при виде того, что высветилось на экране.       — Ой, это Оми-сан. Я сказал ему, что выйду всего на пару минут, поэтому он спрашивает, может, меня похитили.       Хината смеётся застенчиво. Мило.       Ацуму пытается сглотнуть, но горло будто сдавило.       — Ничего страшного. Тебе пора… идти. Тогда.       — Да?       Хината покусывает нижнюю губу — ту самую, которая всего мгновение назад касалась губ Ацуму.       — Ничего страшного? Я могу сказать ему, что…       — Нет! — выпаливает Ацуму и тут же внутренне съёживается при виде того, каким удивлённым становится лицо Хинаты, обескураженного категоричным отказом. — Н-нет, в смысле… мне тоже, наверное, пора идти обратно, пока меня не начали искать. Я просто выбрался, чтобы встретиться с тобой, так что вот.       — И правда, логично!       Хината всё ещё выглядит поникшим, хотя лицо у него словно одурманено мыслью о том, что Ацуму ради него ускользнул от друзей. Ацуму по-дурацки, резко кивает.       — Всё равно через пару дней уже тренировки, так что скоро увидимся.       — А, — отзывается Хината. — А может, мы… могли бы завтра…       — Саму! — выпаливает Ацуму. — В смысле я уже обещал Саму, что помогу ему на работе, потому что потом начнётся сезон, и у меня уже не будет так много времени.       Хината снова оживляется.       — А, конечно! Я тоже могу пойти, если вам нужны ещё руки…       — Нет, всё нормально, — быстро отвечает Ацуму. — Правда, не стоит тратить свой последний выходной на унижения во время самоотверженного физического труда под началом жестокого и несправедливого диктатора, который, судя по всему, получает удовольствие, критикуя каждое твоё действие.       Хината смеётся.       — Мне кажется, что Осаму-сан третирует только тебя, Ацуму-сан.       — В общем, до понедельника, — подытоживает Ацуму, прежде чем Хината снова предложит помощь, а у него закончатся оправдания для того, почему это абсолютно ужасная идея.       — До понедельника! — улыбается Хината, так быстро утихомирившись.       Чувство вины становится ещё более удушающим.       — Может, приготовить тебе что-нибудь после тренировки? Мы с Оми-саном хотели попробовать новый рецепт тонкацу, а ты же любишь пополнить запасы белка после занятий!       — Давай.       Улыбка на лице ощущается как кусок пластмассы, растянутый по коже, но Хината радуется ей, как всегда милый, как всегда доверчивый, не имеющий ни единой причины считать, что Ацуму обманывает его, поэтому Хината верит ему, когда тот притворяется искренним.       — Ура! Я… Я очень рад, Ацуму-сан! Я…       На мгновение Хината заливается краской ещё сильнее, а затем, похоже, в порыве мужества сжимает кофту Ацуму и встаёт на носочки, чтобы оставить ещё один поцелуй — на щеке, прямо рядом с губами. Почему-то на этот раз сердце Ацуму сжимается ещё сильнее, чем в первый.       — Я очень рад, — повторяет Хината, словно самый тёплый, самый розовый светлячок в ночи, и Ацуму ощущает, как всё внутри тянет ещё невозможно сильнее, когда пытается представить, как столкнёт эту доброту с правдой. — Я напишу тебе завтра, хорошо?       После этих слов Хината уходит, но напоследок одаряет Ацуму ещё одной прекрасной улыбкой — сияющей даже в тусклом свете в этот час.       Ацуму стирает с лица улыбку, стоит Хинате пропасть из виду.       Чёрт. Он попал по полной.

***

      Инунаки не может перестать смеяться. Томас тоже смеётся, но, возможно, потому, что до тех пор, пока Ацуму из страха, что Хината услышит смешки и обнаружит их, не погнал всех домой, никто даже не понял, что один из членов команды упитый валялся в отключке на диване и пропустил всё шоу.       Он, может, и засранец, который только что совершил самую большую ошибку в своей жизни, но не из тех людей, кто станет пинать щенков. А причинить боль Хинате равносильно тому, чтобы переехать с десяток щенков грузовиком.       — Не смешно! — вопит Ацуму, не зная, хочет ли он заехать Инунаки подушкой по голове или просто спрятать лицо в руках.       — Это твои первые в жизни отношения, и всё из-за спора. Смешно же.       — Он… Он согласился. Что мне, блин, надо было сделать? Рассмеяться ему в лицо, крикнуть: «Ха-ха, шутка!» — и пританцовывая уйти, как будто бы он только что не признался мне по-настоящему, хотя до этого никогда не показывал своих чувств?       — Очень неожиданно, — соглашается Мэйан. — Кто бы мог подумать, что у Хинаты пунктик на засранцев?       Инунаки выглядит задумчиво.       — Ну, знаешь, так-то в этом есть смысл. Хината единственный, кто смеётся над ужасными шутками Мии, а они у него, ну… ужасно плохие. Так обычно делают, когда очень хотят забраться кому-то в штаны.       — А я-то думал, что это потому, что он хороший.       — Похоже, хороших людей без отвратительного вкуса не бывает.       Ацуму хочется рвать волосы на голове.       — Почему вы все так несерьёзно про это говорите? Мне-то что теперь делать?       — Ой, да забей, — закатывая глаза, бросает Инунаки и, откинувшись на изножье дивана, покачивает банкой с уже наверняка тёплым пивом, которое больше не собирается пить. — Всё будет нормально. Просто начни встречаться и покажи, какой ты мудак, и он сам с тобой расстанется. Подумаешь.       — Подумаешь? — повторяет Ацуму скептически. — Подумаешь? Ты щас шутишь? Я ещё никогда ни с кем не встречался! Как мне, блин, притворяться, что у меня отношения, да ещё и с человеком, который мне даже не нравится?       Барнс неопределённо мычит, теребя язычок на банке туда-сюда, но аккуратно, чтобы не отломать.       — Знаешь, могло бы быть гораздо хуже.       Инунаки мрачно кивает.       — А у Хинаты могло бы быть гораздо лучше.       — Вообще-то обидно. И не по теме!       — Подожди месяц, — говорит Мэйан. — Если он не бросит тебя сам, то просто прикинешься, типа, «ой, извини, я думал, что у меня получится, но это не моё». Скажешь ему, что понял, что хочешь сосредоточиться на волейболе. Он же такой же помешанный, как ты. Он поймёт.       — Месяц в фейковых отношениях, — отрешённо говорит Ацуму.       Его первые отношения. Его первый поцелуй — о господи. С протяжным стоном он роняет голову на холодное дерево тябудая. Кто-то гладит его по волосам в знак неловкого утешения.       — Да ты даже не заметишь, как всё закончится, — ободрительно говорит Томас.       Почему-то Ацуму в этом сомневается.

***

      «Чёрные шакалы» тренируются на стадионе на окраине Охасухигаси, недалеко от зелёной зоны Кюходзи, и это единственное место во всём районе, где можно наблюдать хоть какую-то активность: местные жители с удовольствием приходят посмотреть на бейсбольные матчи, устраиваемые университетскими командами.       В остальном же местность довольно тихая, и такой она определённо нравится Ацуму больше. Не удача позволила ему попасть в одну из немногих профессиональных команд его региона. Так было задумано. Несмотря на свою уверенность, Ацуму ненавидит перемены, если дело касается не волейбола, и ему нравится, когда всё остальное держится на скучном, стабильном, знакомом фундаменте, и тогда он может идти на риск на площадке, что в противном случае стало бы невозможным.       Близость к Хёго — один из костылей, благодаря которым он держится с тех пор, как понял, что брат не разделит с ним жизнь профессионального спортсмена. Квартира в двух часах езды от бабушки — ещё один.       В восемнадцать он не был готов покидать Кансай и сейчас, в свои почти двадцать четыре, всё ещё считает так же.       Его утешает осознание того, что даже в этом плане они с Осаму остаются близнецами: Осаму открыл ресторан тоже неподалёку, поближе к Ацуму, хотя знал, что дела могли бы пойти лучше где-нибудь в Токио или даже чуть севернее, в более туристических районах Осаки, таких как Кита или Минами.       И всё же Ацуму отказывается сожалеть о том, что хочет быть поближе к дому, что большим городам предпочитает пригороды, толпе — уединение. Ему не нужно переезжать на другой край света, чтобы показать свою страсть к тому, что делает. Волейбол — вся его жизнь. И это единственное, что волнует его, помимо семьи.       Ему больше ничего не нужно. Он пытается налаживать поверхностные дружеские отношения, потому как рядом больше нет Осаму, который сдерживал бы его плохой характер, чтобы это не влияло на волейбол, но романтические отношения бессмысленны. Нет цели, которой они могли бы служить.       Или, по крайней мере, так говорит себе Ацуму, когда в понедельник приходит на утреннюю тренировку и видит Хинату, ждущего его у входа, как любящий парень, которым он себя считает.       — Ацуму-сан!       Лицо Хинаты сияет при виде него, и Ацуму приклеивает свою самую фальшивую улыбку, всё ещё не свыкнувшись с мыслью, что кто-то может видеть в нём ценность за пределами спорта.       Не принёс никакой пользы даже вчерашний разговор с Осаму — но это, наверное, потому, что Ацуму оказался слишком труслив, чтобы сказать правду. Он просто рассказал, что признался Хинате, и Осаму даже не оторвал взгляда от риса, из которого лепил онигири, когда произнёс: «А, вот как? Давно пора. Поздравляю».       Остаток дня Ацуму провёл в попытках подавить желание постоянно биться головой об стену при мысли о том, как ужасно много дров он снова наломал. Осаму трижды назвал его тупицей, но в этом весь Ацуму.       — Привет, Сёё-кун, — говорит Ацуму, не теряя лёгкости и обыденности своей улыбки. — Ты меня ждал? Как мило! Не надо было.       Хината краснеет, словно ангелок, и Ацуму уверен, что отправится в ад.       — Мы все выходные не виделись, — возражает Хината. — Я просто хотел поздороваться. Это так странно?       Нет. Просто я ублюдок.       — Ты очарователен, — вместо этого говорит Ацуму и треплет его по волосам.       Хината выпячивает нижнюю губу, дуясь, и Ацуму накрывает воспоминание о том, как она ощущалась на его собственных. Надо ли целоваться в знак приветствия? Насколько свободно они должны себя вести? Как бы иронично это ни звучало, но именно у Хинаты больше опыта в отношениях, однако Ацуму знает, что это больше проклятие, нежели благословление, потому что Хината очевидно дал понять, что отдаёт главенство Ацуму — так же, как на площадке, и это было бы мило, если бы Ацуму постоянно не волновался по поводу того, что должен делать.       Фейковые отношения — это такой дикий стресс. Ацуму не сомневается, что у него всё гораздо хуже, потому что конкретно эти отношения ещё и полностью односторонние.       — Я не маленький, — бубнит Хината. — Не обязательно ко мне так относиться.       Рука Ацуму замирает в волосах, и он понимает, что, наверное, этот жест может показаться снисходительным, тогда как они, по идее, встречаются.       — Да? — отзывается Ацуму, быстро приходя в себя.       Он слегка запрокидывает голову Хинаты, решив, что поцелуи больше не какое-то прям большое событие, раз первого у него уже не осталось, и наклоняется, чтобы быстро чмокнуть.       — Лучше?       Он старается, чтобы голос звучал беспечно и игриво, но, глядя на выражение абсолютного шока на лице Хинаты, начинает думать, что, возможно, переборщил.       Слишком быстро для новых отношений? Он уже лажает?       Но затем на лице Хинаты появляется широкая сияющая улыбка, которой можно было бы осветить всю эту грёбаную улицу, и он тянет Ацуму вниз, чтобы подарить ему ещё один поцелуй — такой же целомудренный, но как будто слаще.       — Лучше, гораздо лучше! — лучезарно улыбается Хината и тянет Ацуму за рукав, уводя внутрь. — Я думал, ты не захочешь афишировать отношения, потому что никогда не видел, чтобы ты с кем-то встречался, — говорит он по дороге в раздевалку. — Получается, ты не против? Если мне захочется взять тебя за руку или что-то такое? Или если я кому-нибудь скажу?       Ацуму напрягается.       — Ты ещё не говорил Оми-куну?       — Я не знал, что ты на это скажешь, — признаётся Хината. — Просто ты так торопился назад, пока тебя не нашли.       Он поднимает взгляд и смотрит на Ацуму, и, видимо, есть в выражении его лица что-то такое, хотя Ацуму и сам не знает что, от чего Хината спешно говорит:       — Но всё нормально! Ничего страшного, если ты не хочешь никому говорить. Я просто хотел уточнить, пока тренировка не началась.       А. Так вот почему он ждал на улице, один, за десять минут до начала, хотя обычно они с Сакусой приходят раньше всех.       — Всё в порядке, — говорит Ацуму спустя мгновение, стараясь придать голосу лёгкость несмотря на сковавшее напряжение. — Но лучше особо не распространяться, мне кажется. Сейчас открытые геи не такая уж редкость среди спортсменов, но всё равно безопаснее будет не афишировать. Всё остальное может отвлечь от волейбола.       Хината кивает головой в знак решительного согласия.       — Волейбол на первом месте, — говорит он без малейшего сомнения, и впервые за утро Ацуму искренне улыбается непоколебимой убеждённости в его тоне.       — У тебя, похоже, и правда одна клетка мозга, а? — ласково спрашивает он.       — Кто бы говорил! — фыркает Хината. — Я видел твою пижаму с волейболом, Ацуму-сан. Ты совсем не такой крутой, как ты думаешь.       — Да?       Ацуму улыбается, чувствуя, как напряжение внутри рассеивается и ему на смену приходит то самое звенящее ощущение непринуждённости, которое возникает, когда они с Хинатой валяют дурака и шутят без снисходительности, присущей другим людям в отношении него.       — Настолько некрутой, что ты до смерти хотел со мной встречаться, а? И сколько ты уже ходишь влюблённый, пока я не знал? Колись, я не буду осуждать!       На удивление, Хината не краснеет — по крайней мере так же сильно, как делал это с тех пор, как они решили встречаться, только чуть розовеет — и, глядя на него с улыбкой, говорит:       — Я не виноват. Мне всегда говорили, что у меня плохой вкус.       — Эй.       — И не вздумай отвлекаться на мою пятую точку, Ацуму-сан. Мы, может, и встречаемся, но я всё равно буду тебя осуждать, если ты не будешь давать мне пасы как я хочу.       Ацуму почти спотыкается.       — Ах ты мелкий паршивец, — говорит он, задыхаясь от смеха.       Всё ещё посмеиваясь, они заходят в раздевалку, где их встречает хмурый Сакуса, который сразу начинает ворчать.       — И чего вы с утра пораньше мне на нервы действуете? Буду признателен, если вы заткнётесь.       Из-за чего, конечно же, им становится ещё смешнее.       Может, фейковые отношения — это не так уж плохо, размышляет Ацуму, если они с Хинатой, который любит и ставит на первое место волейбол, как и он сам. Барнс не преувеличивал, когда говорил, что в его случае могло быть и хуже.       Если совсем честно, то в его случае вряд ли могло быть лучше.

***

      Спустя пару недель Ацуму понимает, что, наверное, слишком заморачивался насчёт всей этой темы с отношениями, потому что «встречаться» с Хинатой оказалось удивительно легко.       И под «легко» подразумевается, что практически ничего не поменялось.       Возобновляются тренировки, и основное внимание уделяется тому, чтобы всё то, над чем они работали по отдельности в межсезонье, превратить в необходимые навыки, которые они смогут пустить в ход на волейбольной площадке. Для некоторых это также означает активное восстановление мышечной силы и выносливости, потому что легко было пустить всё на самотёк без ежедневных тренировок с утра до вечера.       К счастью, Ацуму в основном придерживался режима тренировок вместе с другими новенькими, и всё равно того ада, через который тренеры заставляли их проходить в беговых и круговых тренировках, достаточно, чтобы уже на пятый день Ацуму не мог восстановить дыхание.       — Как ты ещё не свалился? — задыхаясь, говорит Ацуму Хинате, который стоя делает упражнения на растяжку икр, в то время как большинство членов команды безвольными лепёшками распластались на полу.       — Да я ещё десять кругов пробежать могу! — заявляет Хината.       Сакуса, уже десять минут неподвижный настолько, что Ацуму почти начинает волноваться, протягивает руку с пола, к которому его пригвоздило, и хватает Хинату за лодыжку в безмолвном «сядь, пока я тебя сам не посадил, придурочный».       Хината садится.       Переворачиваясь с боку на бок, в другом конце зала стонет Томас.       В жизни столько отведено волейболу, что Ацуму почти забывает напрочь, что состоит в фейковых отношениях. Хинате нравится урывать поцелуи всякий раз, когда выпадает шанс, обычно до или после тренировки, но это не более чем быстрые касания губ, которым даже по меркам самых консервативных фильмов не поставили бы возрастное ограничение.       А поскольку первые двенадцать дней — это по сути тренировочные сборы, хардкорная предсезонная подготовка, которая вызывает желание просто оторвать себе ноги, то и времени на что-то ещё после тренировок не остаётся. Больше всего времени вместе они проводят, когда Ацуму до чёртиков выбешивает Сакусу, заваливаясь к ним на ужин, или когда Хината приходит к нему и Ацуму делает вид, что у него в холодильнике настоящие овощи, хотя они оба знают, что Осаму — единственный благодетель и спонсор чего-либо съестного у брата.       Это… просто. Не требует усилий. Ничем не отличается от того времени, когда они были просто друзьями и товарищами по команде.       Это не требует усилий настолько, что Ацуму забывает переживать уже после первой недели, затем проходит вторая, и он привыкает к поцелуям после тренировок и домашним ужинам, приятным бонусом к которым идёт возможность бесить Сакусу за его собственным обеденным столом, и начинает думать, что, может, эти отношения не так уж плохи. Они похожи на дружбу — ещё одно новое понятие, к которому он до сих пор привыкает, — только стало больше домашней еды.       Всё круто. Хорошо. Если рассказать Хинате правду прямо сейчас, это только лишняя морока. Причинение боли без всяких на то причин. Какой смысл разбивать ему сердце, если ничего не изменилось?       Ацуму справится. Он сможет быть фальшивым парнем. Он сможет быть замечательным фальшивым парнем. По крайней мере, ещё несколько недель.       А потом Хината зовёт его на свидание.

***

      Когда уже в третий раз Ацуму, осознав, что делает, рукой останавливает собственную бесконтрольно трясущуюся ногу, Хината поворачивается к нему со странным выражением на лице.       — Ацуму-сан, ты нервничаешь?       — Нет, — отвечает Ацуму тоном очень нервничающего человека.       — О боже.       — З-замолчи! — выпаливает он. — Я никогда не ходил на свидания, понятно? Не надо надо мной смеяться!       — Я не смеюсь! Я просто…       Хината бледнеет, пугая его, но затем Ацуму понимает, что тот просто очень крепко сжал губы, изо всех сил стараясь не рассмеяться, и краснеет ещё сильнее.       — Так, всё! Я пошёл домой!       — Нет!       Хината хватает его за руку — такой искренний жест, несмотря на то что сам — мерзкий, мерзкий предатель, который ведёт себя как ужасный и подлый фальшивый парень, который даже не подозревает, что он фальшивый парень, и Ацуму, кажется, сейчас лопнет от смущения.       — Прости, я не хотел, — успокаивающе говорит Хината, словно ветеринар — дикому животному. — Прости меня, пожалуйста.       — Ты мне ничего не говоришь, — жалуется Ацуму. — И как я, по-твоему, должен разобраться в теме и узнать, как быть хорошим парнем, если я, блин, даже не знаю, что происходит?       Хината сдерживает очередную улыбку.       — А ты пытался разузнать, как быть хорошим парнем?       — Ну знаешь, с этим вообще-то не рождаются! И вообще-то я засранец, ты не знал?!       — Никакой ты не засранец, — успокаивает его Хината, — просто у тебя это место красивое. Серьёзно, безбожно красивое.       Ацуму заливается румянцем.       — Ты… Ты надо мной издеваешься.       — Даже не думал, — говорит Хината, и если бы не его улыбка, такая широкая и яркая, без единого намёка на ехидство или злонамеренность, то Ацуму вышел бы на ближайшей станции, прямо здесь и сейчас. — Я не хотел, чтобы из-за этой неизвестности ты нервничал, — честно добавляет он. — Просто мне казалось, что будет проще, если я всё сделаю сам, а потом я подумал, что будет весело сделать тебе сюрприз. Надо было догадаться, что вместо интереса тебе будет некомфортно, это я виноват, а не ты.       Расслабившись, Ацуму откидывается на спинку сидения, однако он не настолько широкой души человек, чтобы совсем отпустить обиду. По крайней мере, не сейчас.       — Я связующий. Мне нужно всё контролировать. У меня, может, и нет опыта во всех этих свиданиях, но это не значит, что я буду слепо следовать за своим… своим… своим парнем, понятно? Я хочу знать, где окажусь, когда сделаю шаг, даже если буду сильно тупить.       Хината опускает голову, касаясь плеча Ацуму щекой, и это самое откровенное проявление чувств на людях, которое он себе позволяет, как и просил Ацуму.       — Хорошо, — голос звучит тихо. — Тогда давай в следующий раз придумаем вместе? Так будет лучше?       — А будет следующий раз? — необдуманно спрашивает Ацуму и тут же проклинает себя за глупость, когда Хината замирает.       — Ну… если хочешь, — спустя мгновение отвечает Хината, голос его звучит робко, неуверенно.       Дело в том, что Ацуму не против всего этого, ну, притворяться, что они с Хинатой встречаются. По крайней мере, не так сильно, как предполагал. Телешоу и романтические комедии заложили в нём не соответствующие реальности ожидания относительно того, какими должны быть отношения — эмоциональными, полными драмы и с количеством слёз большим, чем было бы комфортно для человека, которого общество приучило всегда быть донельзя вежливым и невосприимчивым, если он хочет добиться успеха. И поэтому Ацуму всегда морщил нос при мысли об отношениях, абсолютно уверенный, что это не для него.       Ему очень по душе то лёгкое и естественное, что сейчас между ним и Хинатой, когда они по-прежнему могут валять дурака и смеяться над очередной ерундой, а Хинате просто нравится иногда его целовать, против чего Ацуму тоже не возражает. Хината всегда так трогателен в поцелуях, что это даже как-то мило.       К тому же концепт свиданий в целом странный сам по себе, особенно когда дело касается двух мужчин, которые на публике только и могут, что улыбаться друг другу и не более того. Это просто похоже на прогулку с кем-то один на один, как с другом, за исключением того, что у всего есть негласный романтический подтекст и платит обычно кто-то один.       Ацуму старается не кривиться при мысли об этом. Если Хината считает, что сам за всё платит, то сильно заблуждается. Ацуму, может, и фальшивый парень, но он собирается быть лучшим фальшивым парнем.       — Следующий раз точно будет, — говорит Ацуму, потому что он согласился на месяц отношений и всё ещё не готов разбивать Хинате сердце. — Просто не уверен, что в ближайшее время, учитывая сколько у нас тренировок.       Хината выдыхает, заметно расслабляясь, и Ацуму немного мутит от того, как напугала Хинату всего лишь мысль о том, что Ацуму больше не захочет быть с ним. Как он отреагирует, когда в конце концов Ацуму положит их отношениям конец?       Все говорили, что проще сначала притвориться, а потом расстаться, чем в лоб сказать Хинате, что эти чувства — враньё, но теперь Ацуму не уверен, что они правы. Разве Хината не привяжется ещё больше?       Разве Ацуму не будет ещё страшнее причинить ему боль?       — Сейчас станет полегче, — говорит Хината. — Мы разобрались с базовой подготовкой, теперь в основном будет волейбол, волейбол и ещё больше волейбола! Так что никаких проблем!       Ацуму фыркает, но, несомненно, беззлобно и ласково в той мере, в какой только Хината умеет вызывать эти чувства у других людей. Такой дурак.       — Ты так говоришь, как будто знаешь расписание тренировок лучше меня, а, паршивец? Я играю в команде дольше тебя, имей уважение к старшим.       — Ты зовёшь Мэйана дедом при любой возможности, — иронично замечает Хината. — Где же твоё уважение?       — Я особенный.       — А, это теперь так называется?       Ацуму щёлкает Хинату по лбу, и тот вскрикивает, опять смеясь.       — Это вообще-то моё первое свидание, — театрально надувается Ацуму. — Разве ты не должен охаживать меня и всё такое? Чтобы я почувствовал себя самым важным человеком на планете? Бросить куртку к моим ногам, чтобы я не касался земли, и всё вот это вот?       Сдерживая весьма очевидную улыбку, Хината берёт лицо Ацуму в ладони и приближает к своему настолько, что они практически касаются носами — так близко, что Ацуму видит золотые крапинки в янтарных глазах Хинаты, слишком яркие и подвижные, чтобы быть реальными. Его лицо становится серьёзным, и Ацуму чувствует, как перехватывает дыхание от неожиданной выразительности и силы взгляда Хинаты.       — Ацуму-сан, ты очень, очень милый, и если бы мы сейчас не ехали в поезде с кучей народа, то я бы тебя поцеловал. С языком.       Лицо Ацуму наливается ярким, отчётливым, неловким красным цветом, и всю оставшуюся часть поездки Хината изо всех сил пытается не смеяться над тем, как взволновали Ацуму всего несколько коротких слов.

***

      Первые два тренировочных матча оканчиваются победой. Ацуму не сомневается, что третий тоже будет за ними.       — Мы чемпионы, — фыркает он. — Будет странно, если мы кому-то проиграем.       Инунаки морщит нос.       — Бесит, что ты можешь сказать это с абсолютно серьёзным лицом и при этом не будешь выглядеть полным придурком.       — О нет, он-то точно придурок, — говорит Мэйан.       — Но зато какой крутой придурок, — добавляет Хината услужливо. — И он прав! Мы обязательно победим! Мы везде победим!       Барнс ласково кладёт руку Хинате на голову и треплет его по волосам, многозначительно глядя на Ацуму.       — Смотри, вот как можно быть уверенным и чтобы при этом людям не хотелось заехать тебе по лицу. Возьми, пожалуйста, на заметку.       — Ненавижу вас, — говорит Ацуму, а затем поворачивается с выражением вселенской обиды на лице. — Сёё-кун, я вообще-то думал, что ты должен быть на моей стороне! Разве не так работают отношения?       — Я всегда скажу тебе, что ты красавчик, даже когда ты болван, — отвечает Хината, чем вызывает дружные смешки. — Всё остальное от меня не зависит.       — Нет, я так не согласен. Очевидно, наш отношенческий контракт до сих пор являлся подделкой. Требую пересмотра.       Ацуму закидывает Хинате на шею своё влажное полотенце, которым только что вытирал с себя пот, и Хината в знак протеста издаёт один из самых очаровательных воплей, без особого рвения пытаясь освободиться, но Ацуму не даёт ему этого сделать и сильнее тянет за концы полотенца, притягивая ближе, словно за воротник или поводок.       — Новое дополнение: ты говоришь мне, что я красавчик, даже когда я прекрасно выгляжу, то есть всегда. И ещё готовишь мою любимую еду.       Хината со смехом позволяет себе оказаться прижатым к Ацуму и смотрит на него радостными сверкающими глазами.       — Разве я уже это не делаю? Я готовлю тебе всё, кроме завтрака, а для этого тебе пришлось бы ночевать у нас, Золушка.       — Оми-кун бы меня убил, — задумчиво говорит Ацуму, словно это весьма заманчивая идея, а не отталкивающая.       — Я бы взял его на себя! — заверяет Хината. — Я постою за твою честь! Буду твоим рыцарем!       — Я больше переживаю за свою голову, а не честь, спасибо.       — Оми-кун не стал бы тебя убивать! Он бы просто так долго на тебя смотрел, что ты бы узнал, о чём он думает.       Ацуму фыркает и слегка переносит свой вес назад, и этого достаточно, чтобы коснуться бёдер Хинаты своими, потому что они очень близко.       — А ты знаешь, как успокоить парня, Сёё-кун.       Мэйан прочищает горло, напоминая, что они не одни. Ацуму быстро проверяет их позы и понимает, что, несмотря на то что вся команда знает об их отношениях чуть больше, чем остальные, всё же такое поведение, наверное, слишком бесцеремонно.       — А вы, похоже, близки, — медленно говорит Мэйан. — Часто проводите время вместе?       Есть в его голосе что-то странное, что Ацуму не совсем понимает, но выражение его глаз — оно Ацуму не нравится. Оглядев остальных, он замечает, что они тоже кажутся обеспокоенными.       От этого что-то внутри Ацуму сжимается. Почему у них у всех такой вид, когда все прекрасно знают, что эти отношения ненастоящие? Они знают правду. От чего им может быть некомфортно?       — Мы встречаемся! — восклицает Хината и поворачивается к Мэйану. — Конечно мы часто вместе.       — А, ну да, конечно, — тот изображает улыбку, проводя рукой по зачёсанным назад волосам. — Просто, наверное, мы все ещё немного в шоке, что ты захотел встречаться с Мией, он ведь тот ещё засранец. Ты бы мог легко получить кого захочешь.       — Эй! — одёргивает его Ацуму, но Хината смеётся, словно только что услышал очень смешную шутку.       — Так а зачем мне хотеть кого-то ещё? — говорит он и тут же оживляется, словно вспомнив о чём-то. — А! А! Мы с Оми-саном сегодня жарим мясо! Буду учить Ацуму-сана не бояться горячих вещей, хотя у меня нет больших надежд на этот счёт. Он так мило шарахается от огня, как будто бы огонь бросится его догонять, — рассказывает Хината с такой широкой и доброй улыбкой, что Ацуму даже не может злиться из-за обидных слов. — Можете прийти к нам и помочь всё съесть, если хотите!       Барнс прочищает горло, такой высокий, что сразу заметно, как он нервно переступает с ноги на ногу.       — Чтобы мы — и отказались от бесплатного мяса? Да никогда.       — Отлично! — радуется Хината. — Я скажу Оми-сану.       — Эй, голубки! — зовут их из другого конца зала. — Мы собираемся отрабатывать атаки, вы как?       У Хинаты загораются глаза, словно у ребёнка на Рождество, и Ацуму смеётся и ослабляет полотенце, зная, когда нужно признать поражение. И всё же Хината приподнимается, чтобы быстро чмокнуть его в щёку, а затем освобождается из захвата и с невразумительными возбуждёнными восклицаниями несётся по глянцевому деревянному полу, больше похожий на щенка, чем на человека.       Ацуму ещё мгновение смотрит ему вслед, а затем снова накидывает полотенце себе на шею, чтобы взять бутылку и попытаться восполнить запасы жидкости, перед тем как присоединиться к остальным. Даже с Хинатой в команде он редко пробивает атаки в реальных матчах, но всё равно ему хочется оставаться в форме. Просто на всякий случай.       — Тебе… похоже, это нравится, — говорит Инунаки осторожно. — Встречаться с ним.       Ацуму застывает и переводит в его сторону взгляд, который получается намного более ледяным, чем должен быть; едва-едва сочится обычно скрываемый яд.       — Что, уже не смешно, раз у меня всё хорошо? Даже не пошутить про то, как мне паршиво?       Инунаки хмурится.       — Я не это имел в виду, и ты это знаешь.       Ацуму знает. А ещё он знает, что поступает нечестно. Инунаки говнюк, но он заботится о них, даже если его склонность к хаосу может привести к такому бедламу, чувство дискомфорта от которого иногда превышает допустимый. Именно поэтому они так часто конфликтуют: Ацуму, когда перестаёт притворяться, очень и очень на него похож.       — Просто… — голос Инунаки звучит напряжённо, — мы вроде как говорили тебе быть ужасным парнем, чтобы он тебя бросил, а не…       — Нет, вы сказали мне быть собой и что этого будет достаточно, чтобы он сам отвалился, — усмехается Ацуму, и Инунаки вздрагивает, крепче сжимая бутылку в руке.       — Я знаю, что алкоголь — это не оправдание мудачеству и что мы достаём тебя больше всех — это так просто, и всё из-за твоей реакции, — но мы не хотели…       Бутылка с водой жалобно трещит в знак протеста, и Инунаки спешно ослабляет хватку.       — Тогда мы думали, что это просто безобидная влюблённость, это было одно дело, но… Ты ему нравишься. Ты ему очень нравишься, и это… — он сглатывает. — Мы не хотим, чтобы вам было больно.       — В смысле Сёё-куну.       — И тебе тоже, Мия, но у него другая ситуация, потому что ты знаешь, что происходит, а он… — замолкает Инунаки и на секунду сжимает челюсти. — Он думает, что всё это по-настоящему, и это чертовски страшно.       — Слушай, это вообще изначально была твоя идея. Ты не имеешь права переживать, когда я просто делаю то, что ты сказал.       — Ты думаешь, я сам не понимаю? — говорит Инунаки и пристально смотрит. — Просто… аккуратно, хорошо? Вот что я имею в виду.       Ацуму отвинчивает крышку на бутылке, но напряжение сковало его настолько, что он сейчас вряд ли сможет сделать глоток и не захлебнуться, и это вызывает у него иррациональную досаду, что хорошее настроение испарилось так быстро.       — Осталась всего неделя. После этого мы расстанемся, и всё будет нормально.       — Тогда до первого матча останется чуть больше трёх недель.       Лицо Инунаки превращается в гримасу.       — Думаешь, ему хватит времени? Чтобы это не повлияло на его игру?       От мысли о том, что это повлияет на волейбол, что-то ужасающее дерёт его изнутри, и он быстро меняет выражение лица, чтобы оно стало хотя бы немного менее честным, даже если злоба слишком отравляет его.       — А я откуда знаю? Это был ваш тупой план. Я просто ему следую.