амперсанд // ampersand

      — Ты так говоришь, как будто Россия тебя взяла бы, — говорит Сакуса.       Он сидит в жуткой позе, склонившись над гладкой поверхностью тябудая посреди гостиной, и наматывает лапшу на палочки для еды. Напротив него сидит Хината, который всегда выглядит радостно, когда тот его оскорбляет. Подушка справа от Хинаты оккупирована Ацуму, который, откинувшись назад с опорой на одну руку, наклонился поближе к своему предполагаемому парню, и их плечи касаются друг друга.       — Ты слишком радостный. У них холодная страна. Это всё равно что разжечь дома костёр.       Хината безуспешно пытается спрятать улыбку в своём чае.       — Не думаю, что в России выбирают игроков по тому, насколько они оптимистичны.       — А ты откуда знаешь? Спрашивал?       — Лев очень высокий! Но хороший! Мы с ним друзья!       Таким лицом Сакуса удостаивает исключительно тех людей, которых считает непроходимо тупыми, когда слова, что срываются у них с языка, кажутся ему чрезмерно абсурдными.       Ацуму проявляет милосердие и подталкивает Хинату плечом с похожей едва виднеющейся улыбкой на лице.       — Вряд ли по человеку, который родился и вырос в Японии и даже не говорит по-русски, можно судить о всей стране, Сёё-кун. Да и вообще, почему Россия — одна из трёх стран, в которых ты хочешь играть в волейбол? Почему не что-нибудь покруче типа Италии или Испании?       — Ну конечно, ты бы поехал в Италию, — фыркает Сакуса. — Отлично вписался бы. Говорят, там все придурки.       — Оми-сан! — одёргивает Хината. — Это стереотип, не надо так грубо.       Ацуму ухмыляется.       — Как мило, что ты считаешь, как будто Оми-куну есть дело до того, что о нём думают другие люди.       — Почему только люди? — говорит Сакуса. — Тогда бы ты был не в счёт.       — Эй!       — А ты бы хотел когда-нибудь играть в Италии, Ацуму-сан?       У Хинаты, несмотря на то что он с каждым днём кажется Ацуму всё более острым на язык, удивительно хорошо получается уводить их с Сакусой от реальных споров — словно боковые колёса на велосипеде или желоба по бокам от дорожки для боулинга, он всегда оставляет им возможность сохранять контроль, но в то же время не позволяет уйти с безопасного пути.       Поначалу Ацуму немного оскорбился, когда понял, как искусно Хината справляется с ним — а ему не нравилось, когда с ним справлялись, — но Сёё делает этот так невинно, что злиться на него практически невозможно.       — Мне и так хорошо. Ну и плюс, если я поеду в Италию, то снова окажусь в одной лиге с Тобио-куном, а я уже один раз уклонился от этой пули. Зачем мне теперь за ней бежать?       — Боишься, что тебя снова обойдут? — спрашивает Сакуса, вскинув бровь.       Ацуму надменно фыркает.       — Скорее проявляю любезность и даю ему шанс побыть в центре внимания, не затмевая его. Мы забрали у него чемпионский титул в последний год, когда он был в лиге, и я вернул себе законное место лучшего подающего. Я выиграл.       — Мне всё равно кажется, что как связующий он лучше, — говорит Сакуса, и выражение лица Ацуму мрачнеет.       — И зачем ты мне это говоришь? Хочешь получить бульоном в лицо?       — А мне кажется, что ты замечательный, Ацуму-сан! — говорит Хината. — Ты бы мог попасть в любую лигу в мире, если бы хотел! Им бы с тобой очень повезло!       Ацуму напрягается в спине, но старается превратить это напряжение в такое выражение лица, за которое ему постоянно хотят врезать. Похоже, так влияли на него фейковые отношения с Хинатой, напоминая о той поре, когда ему было семнадцать и он специально говорил так, чтобы разозлить окружающих, просто потому, что мог. Потому что ему больше нечем было заняться. Потому что это был единственный известный ему способ взаимодействия с людьми вне площадки без вероятности оказаться высмеянным.       Потому что так он был в безопасности.       Ситуация сильно изменилась после окончания старшей школы, и новые товарищи по команде, все крупнее и взрослее него, были менее склонны терпеть его выкрутасы. Было легко снова оказаться в роли мишени для придирок, и он ненавидел каждую секунду того времени, но это была чёрная дыра, из которой он никак не мог выкарабкаться.       А потом в команду пришёл Хината. Он смеётся над шутками Ацуму, он слушает всё, что Ацуму говорит, он всегда рад с ним сыграть, будто бы пробивать с пасов Ацуму — его самое любимое занятие на свете, и это… ощущается по-другому. Именно этого он хотел, когда впервые увидел Хинату в старшей школе и ощутил зависть, что кто-то вроде Кагэямы — такого же социально неловкого, как и Ацуму, такого же эгоистичного — нашёл того, кто ослепительно сиял просто потому, что мог играть с ним, несмотря ни на что.       Хината словно подушка безопасности, создающая чувство уверенности, и, пока не получил, Ацуму не осознавал, как жаждал её с тех самых пор, как брат бросил волейбол — а может, даже до этого, — но, вместо того чтобы расслабиться и наслаждаться даруемым Хинатой чувством комфорта, которого Ацуму никогда ни с кем не ощущал, он чувствует, как ощетинивается ещё сильнее. Становится резче.       Более склонным к едким улыбкам и недобрым словам.       Потому что знает, что этого чувства безопасности, согревающего грудь, он обязательно лишится.       Нацепив свою самую большую, самую уродливую улыбку Ацуму дразнится:       — Ты так жаждешь от меня избавиться, Сёё-кун? Или… стоп. Это ты так говоришь, что готов один уехать из Японии и сбежать в другую страну? Мы расстаёмся?       Выражение абсолютнейшего опустошения появляется на лице Хинаты, и Ацуму сразу же жалеет о своих словах, а где-то под столом Сакуса пяткой впивается ему в ногу — сторожевой пёс рычит, не издавая при этом ни звука.       — Н-нет конечно! Я… не это имел в виду… Я не…       Хината практически спотыкается о каждое слово, его лицо сковано той тревогой, которую, Ацуму знает, Хината старательно не показывает остальным, и если до этого Ацуму не ощущал себя настоящим ублюдком, то сейчас чувствует себя именно так.       — Ты чего, перестань, я пошутил, — говорит Ацуму мягче, чем, по собственному мнению, вообще способен.       Он аккуратно кладёт ладонь Хинате на щёку, обвивая пальцами шею, и внутри всё сжимается при виде того, как у Хинаты дрожит нижняя губы, даже несмотря на то, как сильно он пытается это скрыть.       Ацуму уже забыл, как легко было довести кого-то до слёз. Он уже давно этого не делал, по крайней мере нарочно, по крайней мере со старшей школы. И не осознавал, как ужасно себя почувствует, когда это случится с Хинатой. Думать так опасно, особенно после всего того, что он уже сделал.       — Прости, — бормочет он. — Я не хотел, чтобы ты заплакал.       — Я не плачу, — фыркает Хината, быстро вытирая лицо.       Он прав. Глаза глянцево поблёскивают, но щёки сухие, хоть и слегка подёрнуты розовым.       Он сильнее, чем кажется остальным, думает Ацуму. Даже ему самому.       — И я не… я никуда не уезжаю, понятно? Ну то есть я бы хотел однажды поехать в Бразилию и вступить в обычную лигу, а не пляжную, но прямо сейчас я счастлив там, где я есть. С той командой, в которой состою. Я хочу сделать из нас чемпионов!       — Разве не тяжко, когда в команде такой горячий связующий? — шутит Ацуму.       Хината смеётся, нервозность моментально рассеивается солнечным светом, которым он так известен, и он снова улыбается Ацуму, утыкаясь щекой ему в ладонь.       — Не так уж плохо, — соглашается Хината.       — Буэ, — бубнит Сакуса. — Пожалуйста, воздержитесь от розовых соплей за столом. А то меня сейчас стошнит.       Ацуму отпускает Хинату, поворачивается к Сакусе, скорчив рожу, и прячет трясущуюся руку на бедре.       — Романтик из тебя никакой.       — Ты так говоришь, как будто это проклятие, а не благословление.       Сгустившаяся атмосфера переменяется во время оставшейся части ужина, постепенно разряжаясь за жаркими дебатами о волейболе и постоянными шутками над тем фактом, что Сакуса всегда умудряется доедать позже остальных, несмотря на то, что обычно говорит меньше всех.       Но Ацуму чувствует, как плотнеет комок напряжения где-то у основания позвоночника, так сильно, что кажется почти невыносимо болезненным сидеть здесь с двумя людьми из команды, которых он искренне считает своими друзьями. Двумя из тех немногих людей, которые не знают, какой он ублюдок из-за этого грёбаного фарса, на который ему никогда не следовало соглашаться.       Потому что он знает, какой сегодня день. Завтра будет месяц с тех пор, как они начали свои фальшивые отношения. Всю неделю ему приходилось иметь дело с напряжёнными взглядами от Инунаки и Мэйана, с Томом, кусающим губы, и открытым беспокойством со стороны Барнса, и всё это было настолько явным, что Ацуму был готов с шипением накинуться, чтобы они перестали вести себя настолько очевидно. Это что, попытки сделать так, чтобы Хината всё понял? Какой вообще смысл притворяться так долго, если не для того, чтобы защитить его от факта, что всё это было на спор?       Но даже без этого Ацуму бы ни за что не забыл — на протяжении недель он мчался, набирая скорость, навстречу всё чётче вырисовывающейся кирпичной стене.       И завтра ему нужно положить конец этому трюку. Разбить Хинате сердце.       Где-то в разгаре обсуждения новичков этого сезона, рассуждений о том, что без Кагэямы и Усидзимы «Адлерсы» представляют куда меньшую угрозу, а против нового двухметрового нападающего из Сербии будет уже не так интересно играть, в кармане у Ацуму начинает звонить телефон, и при звуке стандартного рингтона все присутствующие корчат гримасу.       — Если это кто-то из команды, то скажи, что вход в дом им заказан, — сразу же говорит Сакуса. — Я всё ещё нахожу на полу остатки грёбаной курицы с прошлой недели. Я отдраил дом уже трижды. Понятия не имею, откуда они берутся.       — Тебе же нравится, когда у нас гости! — говорит Хината       — Что это за параллельная Вселенная, в которой по мне можно сказать, что я люблю компанию?       Ацуму проверяет экран телефона и хмурится.       — Неизвестный номер.       Он в нерешительности смотрит на Хинату.       — Мне нужно...       — Что ты, конечно! Можешь разговаривать здесь или пойти ко мне в комнату, если хочешь, — отвечает тот, широко распахнув глаза. — Мы не против!       Выйти из комнаты, чтобы ответить на звонок, было бы, наверное, более вежливо, но Ацуму никогда не был приверженцем социальных любезностей, да и слишком уютно вот так сидеть, чтобы куда-то вставать, поэтому он принимает вызов и подносит телефон к уху.       — Алло?       — Здравствуйте! — звучит незнакомый женский голос. — Это Мия Ацуму?       — Смотря кто спрашивает.       Хината тычет его локтем в бок, и Ацуму гримасничает, быстро поправляясь:       — В смысле да, это я, могу я узнать, с кем разговариваю?       Хината показывает семь пальцев и улыбается, Ацуму шутливо хмурится в ответ, хотя и ощущает лёгкую досаду. Он был предельно вежлив, чёрт возьми, и заслужил гораздо больше, чем семь из десяти.       — Меня зовут Макихара, я медсестра из объединённого госпиталя Саё. Полагаю, ваш номер был указан в качестве контактного в экстренных случаях для вашей бабушки, Мии Юми-сан?       Кровь отхлынула от его лица. Хината и Сакуса сразу замечают эту перемену, Хината берёт его за руку, а Сакуса моментально выпрямляется — едва ли не впервые за всё время, что они знакомы — и смотрит внимательным взглядом тёмных глаз.       — Ацуму-сан? — одними губами говорит Хината, но Ацуму не может ответить, он не может дышать — только едва слышать, как незнакомка в трубке уточняет, тут ли он ещё, есть ли ещё кто-то, кому они могут позвонить, если ему самому с этим не справиться… потому что нет. Ему самому с этим не справиться. Не сейчас, не снова.       Он всё ещё не может прийти в себя, когда чувствует, как Хината сжимает его руку в своей, тёплой, маленькой и утешающей, и взгляд Ацуму фокусируется на другой его руке, которую тот протягивает с таким ласковым выражением лица, что Ацуму хочется плакать.       — Давай я, — тихо говорит Сёё.       Ацуму молча передаёт телефон и наблюдает, как Хината начинает разговор.       — Алло? Прошу прощения, Ацуму-сану надо отойти. Мы с ним играем в одной команде, меня зовут Хината Сёё. Вы можете поговорить со мной?       Некоторое время Хината слушает, и Ацуму понимает, что ему объяснили, что происходит, потому что в его взгляде, обращённом к Ацуму, появляется кристальное понимание, и он крепче сжимает телефон. Но, в отличие от Ацуму, он не ломается. В отличие от Ацуму, он выпрямляет спину, и каждая черта его решительного лица не оставляет Ацуму иного выбора, кроме как поверить в то, что он сможет позаботиться обо всём.       — Конечно, — говорит Хината медсестре. — Большое спасибо, что позвонили. Могу я спросить?.. — он делает паузу, его собеседница ждёт вопроса, а затем плечи Хинаты расслабляются, когда он слышит ответ. — С бабушкой всё нормально, — говорит он беззвучно, и Ацуму выдыхает, только осознавая, что всё это время не дышал, и сжимает руку Хинаты так сильно, что делает ему больно, это точно.       Хината не жалуется.       — Да, конечно. Мы в Осаке, поэтому на это уйдёт часа два, но к ночи мы приедем. Повторите, пожалуйста, как называется госпиталь?       Хината смотрит на сидящего напротив Сакусу, который моментально хватает ручку и листок с небольшого столика рядом с диваном у стены, чтобы Хината мог сделать заметки.       — Общественный… Саё… — повторяет он, параллельно записывая.       Затем кивает, сделав ещё пару пометок, и спешно подтверждает, что всё понял, вслух, когда осознаёт, что медсестра его не слышит. И столько в его действии чистого очарования, настолько это в духе Хинаты, даже в подобных обстоятельствах, что узел, затянувшийся в груди Ацуму, наконец становится слабее, позволяя ему снова сделать рваный дрожащий выдох, на этот раз глубже.       Ацуму подаётся вперёд и утыкается лбом Хинате в плечо, и тот откладывает ручку и скользит пальцами по его затылку, нежно перебирая коротко остриженные волосы. Хината задаёт ещё пару вопросов, но Ацуму их не слышит.       Когда Хината кладёт трубку, Ацуму понимает, что его хватка стала почти что невыносимой — кончики пальцев Хинаты стали другого цвета, — и резко отпускает его, ощущая себя виноватым и жалким из-за собственной слабости.       — Прости… — говорит он хрипло, садясь в прежнее положение. — Я не…       — Ты чего, — Хината не даёт ему договорить и кладёт вторую руку на затылок, не позволяя отстраниться слишком сильно.       Он смотрит с теплотой в глазах цвета расплавленного янтаря. Уверенно и оберегающе. Без намёка на жалость или осуждение.       — Тебе не за что извиняться. Слышишь? С твоей бабушкой всё в порядке, и это главное.       — Что… — Ацуму сглатывает, горло ощущается как наждачка. — Что случилось?       — Она упала с лестницы, когда что-то несла. Когда они приехали, она была в сознании, но нужна была операция на бедре… — и тут же добавляет, когда Ацуму делает резкий вдох: — Которая прошла более чем успешно. Сказали, что проблем быть не должно, но поинтересовались, может, ты хочешь навестить её, когда она очнётся. Но некоторое время ей потребуется уход, плюс кто-то должен проследить, чтобы она не перенапрягалась, потому что, судя по всему, она часто это делает.       Ацуму не может сдержать смешок.       — Очень похоже на бабушку. Она опасная.       — Она же Мия, как иначе, — говорит Хината и проводит рукой по волосам Ацуму, с нежностью глядя на него. — Подождёшь здесь немного? Я хочу позвонить Осаму-сану, а потом быстро соберу сумку, и мы заедем за твоими вещами.       — Сумку? — глухо переспросил Ацуму.       Хината останавливает на нём взгляд.       — Ну конечно, глупый. Я не собираюсь пускать вас за руль в таком состоянии, да и вряд ли ночью до Хёго ходят поезда, — он мнётся. — Если только ты не хочешь, чтобы я поехал?       Ацуму вздрагивает и инстинктивно хватает Хинату за запястье.       — Нет, — хрипит он. — Пожалуйста. Я… хочу, чтобы ты поехал.       Хината расслабляется.       — Тогда я поеду, — твёрдо говорит он.       — Я разберусь с тренерами, — говорит Сакуса, и Ацуму снова вздрагивает, потому как совсем забыл о его присутствии. — Скажу, что вы уехали на несколько дней. Мию, я думаю, они поймут, но ты, Хината, должен понимать, что вряд ли это будет считаться семейными обстоятельствами. Они не обрадуются, если тебя не будет дольше пары дней.       Хината переводит взгляд на Сакусу, но тот только молча смотрит в ответ, не желая приукрашивать ситуацию. Хината сдаётся первым и вздыхает.       — Буду решать проблемы по мере их поступления, — говорит он, давая понять, что не собирается спорить на эту тему, после чего наклоняется и касается лба Ацуму поцелуем. — Подожди здесь, ладно?       Затем берёт свой телефон и, уже что-то нажимая на экране, уходит в коридор. По дому разносится едва слышный шум шагов, когда он идёт к лестнице и начинает подниматься.       Сакуса закатывает глаза, но никак не комментирует ситуацию, вместо этого принимается убирать со стола грязную посуду, чтобы помыть её. Вообще, сегодня очередь Ацуму прибираться — Сакуса внёс его в общий график, когда тот стал приходить слишком часто. И тем не менее сейчас Сакуса молча берёт на себя эту обязанность. Это удивительная любезность с его стороны.       Большего Ацуму и не ждёт — Сакуса не из тех людей, что берутся утешать других, и это одно из его качеств, которое Ацуму уважает, поэтому для него становится большим сюрпризом, когда, замешкавшись, Сакуса поднимается, уверенно держа в руках сложенные друг на друга чашки.       — Ты рос с бабушкой, да?       Ацуму встречается с ним взглядом. В нём тоже нет жалости.       — Да, — отвечает Ацуму.       И больше ничего не говорит. Ему и не надо. Сакуса кивает в знак понимания. И уносит посуду.

***

      Как оказывается, Ацуму не приходится беспокоиться ни о чём. Хината всё улаживает сам.       Он сам звонит куда надо, сам заблаговременно проверяет ситуацию на дорогах и ведёт машину к дому Ацуму, чтобы помочь ему собрать вещи, которых хватило бы на неделю, несмотря на то что тренировки в самом разгаре и, говоря откровенно, отсутствовать так долго он точно не сможет. Затем по дороге из города они заезжают за Осаму, который живёт в районе Хирано.       Никто из них не настроен на разговоры, и Ацуму это устраивает. Так у него появляется больше времени на панику и раздумья. Будучи связующим, он не любит терять контроль над ситуацией. Даже в детстве ему постоянно приходилось бороться с этим: как участвовать в групповых проектах и при этом не указывать остальным что делать; как играть в команде и не накидываться с критикой, если что-то не соответствовало его невозможным стандартам.       Он упрямый, твердолобый. Абсолютно нетерпимый к чужим ошибкам.       Так почему он так легко отдаёт контроль над ситуацией в руки Хинаты, когда у них даже ненастоящие отношения?       До Саё, района, расположенного в горах префектуры Хёго, они добираются ближе к полуночи, что ожидаемо, потому как Хината водит очень аккуратно.       Вообще, Ацуму знает, что они с Осаму больше подходят на роль водителя.       За последние несколько лет они совершали это путешествие десятки раз и куда лучше знают дорогу и окрестность, да и в целом у них больше опыта, потому что сдали на права сразу после восемнадцатилетия, в то время как Хината научился водить лишь в прошлом году, когда только-только присоединился к «Шакалам». До этого он ездил на велосипеде или автобусе.       Даже сейчас Хината едва управляется с машиной. Они с Сакусой по очереди садятся за руль, когда ездят на тренировки, а в остальном, чтобы куда-то добраться, он всё так же использует велосипед. И если бы Ацуму был достаточно внимателен, то, наверное, заметил бы, что на то есть причина.       И тем не менее он безропотно едет в другую префектуру. И ни Ацуму, ни Осаму не предлагают его сменить.       Госпиталь располагается в хорошо знакомом близнецам Мия старом здании — ближайший к станции Кодзуки, возле которой они выросли, и менее чем в десяти минутах езды от бабушкиного дома. Знакомые зелёные иероглифы, торчащие на крыше, ударяют по Ацуму чувством ностальгии вперемешку с медленно нарастающим чувством вины, которое в последнее время становится ему всё более и более знакомым.       Когда он приезжал в последний раз? Раньше, когда был только новичком, он постоянно возвращался сюда, так часто тоскуя по дому, что бабушка смеялась и подшучивала, мол, ведёт себя как ребёнок, которому нужно цепляться за старушку, чтобы пережить очередной день.       Но за последние года полтора, немного привыкнув к своему месту в команде, с Хинатой и Сакусой, с той своей язвительностью, которую он играл, когда пил с остальными, поездки домой стали реже. Дошло до того, что всё межсезонье в этом году он провёл в Осаке, находя тому, что не получается приехать в Саё на неделю, отговорки, которые сейчас уже даже не может вспомнить.       Он просто ужасный внук. И, судя по выражению лица Осаму, у него похожие чувства.       Они паркуются быстро, тихо. Идут внутрь в абсолютной тишине. В его фальшивых отношениях так много правил, и прямо в эту секунду Ацуму ненавидит каждое из них, но всё же Хината удивляет его, когда потихоньку проводит пальцами по тыльной стороне ладони Ацуму — безмолвное «я здесь».       Я с тобой. Ты не один.       Ацуму очень хочется его поцеловать, и уже даже без разницы, кто может увидеть.       Хината тихо говорит о чём-то с медсестрой, после чего они спокойно находят палату, где лежит бабушка. Никто не возмущается тем, что время посещения уже закончилось.       Ацуму точно не знает, потому ли это, что Хината с ними поговорил, а может, врачи узнали их как волейболистов, или же всё дело в том, что Ацуму и Осаму частенько бывали здесь в детстве. Какой бы ни была причина, он всё равно благодарен. И без того тяжело. Ацуму чертовски ненавидит больницы.       Но самым большим потрясением становится то, что он видит, когда они входят в палату.       — Господи боже, мальчики, что за траур? Как будто кто-то помер!       Бабушка лежит в ужасно неудобной кровати с бумажным стаканчиком в руке и улыбается трём замершим в проёме мальчикам так, будто это обычный день и никакой серьёзной операции не было. Она куда бледнее обычного и выглядит усталой несмотря на улыбку, но в остальном — в точности такой, какой Ацуму её помнит. Его болтливая неунывающая бабушка.       — Да ладно вам, это так вы приветствуете свою старую ведьму, после того как не появлялись несколько месяцев? Уверена, что воспитывала вас по-другому.       Эти слова выводят их из оцепенения.       — Ба!       Ацуму и Осаму мгновенно оказываются рядом и принимаются суетливо шарить руками, чтобы убедиться, что одеяло достаточно мягкое, подушка достаточно взбита, да и вообще, можно ли так сидеть сразу после операции? И где, блин, врач? Бабушка смеётся в голос.       — Всё такие же надоедливые, какими я вас помню. По идее, время и самостоятельность должны помочь вам повзрослеть, но что-то не похоже, — говорит она и с любопытством оглядывает их. — А это что за зайчик? Кого-то из вас, или вы оба всё ещё непорочны?       — Ба!       — З-здравствуйте! — пищит Хината и выглядит при этом так, словно одновременно смущён из-за её слов и потрясён её присутствием в целом.       Обычная реакция, когда дело касается женщины, вырастившей их.       — Я Хината Сёё! Мы с Ацуму играем в одной команде. Приятно познакомиться, бабушка Мия!       — О боже, пожалуйста, давай без этого. Зови меня просто Юми.       — Бабушка Юми!       — Придётся над этим поработать, — говорит она, сдерживая улыбку, — но мне нравится твой настрой. Скажи мне, Сёё, с кем из моих внучков ты встречаешься? С Ацуму? Если да, то что за ужасный спор ты проиграл, чтобы оказаться с ним?       — Господи, ба, пожалуйста, — говорит Ацуму. — Тебе только что сделали операцию, и есть вещи поважнее, чем моя личная жизнь.       — Но он всё равно ещё девственник, — добавляет Осаму, — хотя они встречаются уже месяц. Я точно знаю, потому что он не приходил ко мне, чтобы поделиться своим потрясением. Не то чтобы я с нетерпением ждал этого великого поворота в истории.       — Саму!       — Ничего удивительного, — вздыхает бабушка. — Он всегда немного заторможенно реагирует.       — Но он очень старается. Обычно.       — Только на это и остаётся надеяться, — соглашается она.       Ацуму хочется спрятать лицо в ладонях.       — Я столько за тебя волновался, а ты! — шипит он. — Предатели, вы оба!       Бабушка улыбается.       — Сам виноват. Вы должны были уже понять, что я собираюсь дожить до ста трёх лет. И раньше от меня никак не избавиться, — говорит она и похлопывает по краю кровати. — Так и что, ждать мне от вас дурацких извинений за то, что не приезжали, или сначала пошутить про то, что пришлось упасть с лестницы, чтобы привлечь внимание?       Время проходит быстро — и громко, как с ней это всегда бывает. Дважды приходит медсестра, чтобы попросить быть немного потише, но уйти никто не говорит, и за это Ацуму благодарен.       — Мои успешные внучки оплачивают все запредельные счета, — весело говорит она. — Конечно у них ко мне особое отношение. И за такие-то деньги другого не жду.       — Ба, всё покрывается страховкой.       Она отмахивается.       — Сути это не меняет.       Ацуму не уверен, как долго бабушка безжалостно их поддразнивает, но, несмотря на её нрав, даже она не непобедима и в конце концов веки у неё начинают тяжелеть, и тогда получается убедить её отдохнуть.       — Но только потому, что я хочу, а не потому, что я старая и устала, — упрямо говорит она.       — Да, бабуль, — Осаму тяжело вздыхает в знак смирения, за что получает тычок в бок, и Ацуму усмехается.       — Вы же взяли ключи от дома?       Только получив утвердительные кивки и дружные заверения, она откидывается на приподнятую спинку кровати и серьёзно кивает.       — Хорошо. Тогда идите. Отведи своего молодого человека домой, пусть отдохнёт. Мне кажется, бедняжка вымотался.       Ацуму поворачивается, и на лице будто бы начинает вырисовываться нежность, когда он видит спящего на стуле у кровати Хинату. Тот подтянул стул, чтобы сесть, когда Ацуму с Осаму уселись на матраце. Его пугала мысль о вторжении в её личное пространство, пока шло восстановление, и, хотя поначалу он изо всех сил пытался следить за их несуразной болтовнёй, в итоге начал клевать носом, и это было так очаровательно, что ни у кого не хватило духу его разбудить.       Неудивительно, ведь Хината — жаворонок от и до: каждый вечер он исправно ложится спать в одиннадцать и без труда встаёт вместе с солнцем, ему совершенно не нужны будильники. Сколько Ацуму его знает, он ещё ни разу не бодрствовал так поздно, да и к тому же провёл за рулём два часа подряд, вынужденный сидеть ровно, что для него и так непросто, за рулём машины, которой едва пользуется в городе, не говоря уже о префектуре, в которой никогда не был.       Ацуму чувствует себя виноватым за то, что Хинате пришлось делать всё это, в то время как бабушка была явно в порядке, но в то же время не может представить, чтобы проделал весь этот путь без него. Он не может представить даже то, чтобы прямо сейчас вернуться домой к бабушке без него, что ужасает, потому что Хината там никогда и не был, и его компания не должна иметь никакого значения.       — Он очень милый, — говорит она тихо, и Ацуму заставляет себя сконцентрироваться на бабушке, осознавая, что, наверное, слишком долго смотрел на Хинату. — Понимаю, почему ты о нём заботишься. Мне кажется, он славный мальчик.       Щёки Ацуму вспыхивают едва заметным румянцем.       — Да нет… это не то, — говорит он. — Ну то есть… мы едва начали встречаться. Это несерьёзно.       Бабушка понимающе улыбается.       — Ммм. Я уверена, — только и говорит она, а затем проводит по его руке. — А теперь идите уже, и так поздно, а вы всё на ногах. Можете прийти завтра… Но только если принесёте что-нибудь относительно съедобное. Кормят тут ужасно.       — Тебе завтра можно только жидкое, — недовольно отзывается Ацуму.       — Тогда пусть Осаму приготовит мне суп, — без колебаний говорит она. — Только не говорите мне, что после шикарного ресторана в Осаке он разучился делать что-то без риса!       Осаму сжимает её руку в своей.       — С радостью, ба.       — Вот это мой мальчик. Поэтому-то ты мой любимчик.       Ацуму хмурится, ему претит эта давняя шутка, и бабушка ободряюще похлопывает его по щеке.       Хината настолько утратил связь с реальностью, что, после того как его будят, даже не сопротивляется, когда Осаму забирает ключи от машины, а Ацуму усаживает его на заднее сиденье и устраивается рядом. В дороге он начинает понемногу приходить в себя, всё ещё свернувшись клубком под боком у Ацуму, и взгляд приобретает осознанность, когда они уже паркуются у бабушкиного дома.       — Ацуму-сан? — бормочет он.       Невыносимая нежность жжётся в груди, и Ацуму проводит рукой по волосам Хинаты и целует в макушку.       — Мы приехали, — тихо говорит он. — Сам пойдёшь, или тебя донести?       Хината отстранённо моргает несколько раз, будто бы не уловив вопроса, но затем слегка покрывается румянцем и с прояснившимся лицом отвечает:       — С-сам.       Старая комната близнецов всё такая же, какой они её оставили: на месте детская двухъярусная кровать, бывшая предметом споров в детстве, и письменные столы, подпираемые старыми учебниками, к которым они, вероятно, уже никогда больше не прикоснутся, но и выбросить не поднимается рука.       Ко сну они готовятся тихо и скоро. Хината чистит зубы, и, похоже, это помогает ему прояснить мысли, чего не случилось после короткой прогулки до дома. К тому моменту, когда они с Ацуму возвращаются в спальню, он уже в достаточной степени воспринимает реальность, в глазах, которые осматривают окружающую обстановку, больше нет поволоки, только в плечах всё ещё видна усталость.       — Тут хорошо, — тихо говорит Хината.       Он садится на край нижней кровати и смотрит на Ацуму с неопределённым выражением лица.       — Город. Ваша комната. Ваша бабушка. Она… не такая, какая я думал.       — Она та ещё штучка, — фыркает Ацуму, — и всё сумасшествие, которое мы с Саму унаследовали, точно от неё. Мы же не просто так выросли с языком без костей и отсутствием манер. Можно сказать, что это всё ужасное сочетание характера и воспитания.       Он слегка тычет Хинату локтем, забираясь на кровать, и тот, похоже, не задумываясь, прижимается, закидывая руку Ацуму на грудь и устраиваясь головой на плече.       Такой нежной интимности между ними ещё не было, потому как до этого они лишь держались за руки и делили лёгкие прикосновения губ, но даже не в этом дело — такие объятия приходят спустя годы притирок и комфорта друг с другом, и всё же это так естественно происходит здесь, в это мгновение, несмотря на все остальные мысли в сознании Ацуму, которое говорит ему, что это плохая идея.       Он не слушает. Всё, что его сейчас волнует, — это то, как тепло и нежно Хината прижимается к нему, как идеально ощущаются его объятия, сонные и очаровательные.       Всё остальное может подождать до утра.       Должно быть, он устал куда сильнее, чем думал.       — Я удивился, что она… спокойно к нам отнеслась. В смысле что мы оба парни.       Шеи Ацуму касается тёплое дыхание с едва уловимым запахом мятной зубной пасты, которой они оба чистили зубы в ванной.       — У нас не очень близкие отношения с мамиными родителями, но они очень рьяно утверждают, что это неправильно. Их поколение реже принимает такие вещи, наверное, из-за того, как их растили.       — Ба никогда не парилась из-за социальных норм или старомодности. Она просто хочет, чтобы мы были счастливы. Помогло то, — делится Ацуму, рассеяно водя пальцами вдоль позвоночника Хинаты, — что Саму признался первым, когда мы были ещё подростками. Ему нравился Кита-сан, и тогда он не знал, что влюбляться в других парней не принято. Мне кажется, что сначала бабушка удивилась, но быстро пересмотрела свои взгляды, чтобы он чувствовал себя хорошо, а не странно. Ей было важно, чтобы мы ничего не скрывали от неё, как это обычно бывает со внуками.       — Да уж, не каждые внуки обсуждают свою сексуальную жизнь со своими бабушками и дедушками.       Кожей Ацуму чувствует, что губы Хинаты изгибаются в улыбке, и его накрывает теплом и нежностью.       — Вот нормальными мы точно никогда не были, — соглашается Ацуму. — Так, всё. Засыпай. Ты очень устал.       — Всё нормально, — протестует Хината. — Хочу спросить ещё кое-что.       Ацуму разрывается между желанием улыбнуться и закатить глаза. Какой упрямый пацан. Два сапога пара.       — Хорошо. Но только одно.       — «Инаридзаки»… Она же не в Саё.       А. То есть он так устал, но всё равно обратил внимание на местность. Заметил горы, деревья, неспешные речки и широкие улицы. Не в таких городах собирают волейбольные команды национального уровня.       — Нет, — подтверждает Ацуму. — И «Яко», и «Инаридзаки» в Химэдзи. Здесь тоже есть школа, но там нет нормальных команд, поэтому мы каждое утро ездили на поезде, чтобы играть так, как хотели. Это было важно для нас, даже тогда.       — Химэдзи… в смысле замок? — Хината задерживает дыхание, но лишь на миг. — Но… это же далеко? Мы проезжали по дороге сюда.       — Ну, часа полтора на обычном поезде, но на экспрессе пятьдесят минут. Так что не всё так плохо.       У Хинаты перехватывает дыхание, он слегка сжимает пальцы на груди Ацуму. На секунду Ацуму задаётся вопросом, что в этом такого шокирующего — никто никогда не переживал из-за того, как он добирался до школы, но затем Хината выдыхает, снова превращается в милейшую лужицу и, прижимаясь сильнее, кладёт ногу чуть выше Ацуму на талию.       — Ты очень, очень удивительный, Ацуму-сан. Ты же знаешь, да?       Ацуму замирает.       — Сёё-кун?       Он слегка поворачивает голову, пытаясь разглядеть выражение лица Хинаты, но тот уже спит, дыша ровно и протяжно, его миниатюрное тело ощущается словно мягкая подушка.       Немногим позже в комнате появляется Осаму, одетый в свободную пижаму, его тёмные волосы растрёпаны гораздо сильнее, чем Ацуму привык видеть. Он внимательно смотрит на брата и Хинату рядом с ним с непроницаемым выражением лица.       — Достать ему футон?       Ацуму обхватывает затылок Хинаты одной рукой, словно ограждая, и прижимает к себе.       — Не, не надо. Пусть спит со мной.

***

      Следующие пару дней пролетают незаметно, и Ацуму в очередной раз поражается тому, как легко Хината вписывается в его жизнь, даже вдали от команды.       Он ходит с Осаму на рынок, считает их бабушку не странной, а чудесной. А когда под ночь оказывается в объятиях Ацуму, даже не пытаясь сделать вид, что достаёт футон, то идеальность всей ситуации безжалостно мучительна: здесь, в родном в городе, с этим ощущением цельности и завершённости, с ним.       — Эта местность известна своими подсолнухами, — вырывается вдруг у Ацуму — без какой-либо подводки и повода, а всё потому, что какая-то тёмная, запрятанная глубоко часть его отчаянно хочет, чтобы Хината полюбил это место так же сильно, как любит его сам Ацуму.       — Наверное, не так, как Хоккайдо или даже Яманаси, но они яркие и великолепные и привлекают самых разных людей, которые достаточно любознательны, чтобы знать о них.       Хината оживляется.       — Да? — с надеждой переспрашивает он.       Ацуму хочется его поцеловать.       — Ага, — подтверждает Ацуму.       Голос звучит до жалкого хрипло, и он прочищает горло.       — Весной и летом тут достаточно туристов, особенно во время фестивалей. Все сходят с ума из-за подсолнечного мороженого.       — Подсолнечного мороженого?!       Ацуму не выдерживает и смеётся.       — Ага, Ака-сан какие только вкусы не делает, даже сладкий батат и арбуз. Семечки тоже перемалывает сама. Раскупают только так.       Хината так похож на воодушевлённого щенка, что Ацуму приходится сжать руки в карманах в кулаки, лишь бы сдержаться и не запустить пальцы ему в волосы.       — А может, у нас получится приехать, когда сезон закончится? Чтобы я мог на всё это посмотреть?       После этих слов Ацуму чувствует, как что-то жуткое дёргается внутри, и ему приходится выдавить улыбку, чтобы не дать ужасной вине и трусости просочиться наружу.       — Ага, — говорит он, зная, что к наступлению весны они уже не будут вместе и ему придётся жить с осознанием, что это его вина. — Было бы здорово.       Они идут вдоль реки, Хината балансирует на парапете, и Ацуму не останавливает его только потому, что знает: чувство равновесия у Хинаты лучше, чем у кого бы то ни было. Для начала октября на улице немного прохладно, но в целом достаточно тепло, чтобы Хината с его до нелепого непостижимой терморегуляцией надел всего лишь лёгкую кофту.       Он выглядит довольным, пока беззаботно рассекает город, слегка вытянув руки для поддержания равновесия, на его лице такое прекрасное и безмятежное выражение, что Ацуму физически больно в груди. Хината всему улыбается, радостно машет всем незнакомцам, что проходят мимо, и, когда они доходят до конца, где нужно повернуть, чтобы пойти обратно домой, Ацуму даже не приходится ничего говорить. Хината просто спрыгивает с парапета и непринуждённо шагает рядом с Ацуму, уже настроенный с ним на одну волну в этом крошечном городке, где прежде ни разу не был.       — Я уже и забыл, как скучал по стране, — признаётся Хината. — В Осаке хорошо, да и мы живём не в самом шумном районе, но всё равно это другое, понимаешь? Горы, деревья. Я очень скучаю по ним.       Да. Ацуму понимает. Это — его дом, и ему страшно, насколько сильнее он чувствует себя дома, когда Хината тоже здесь.       На третий день Хината и Ацуму собираются обратно в Осаку, а Осаму решает остаться здесь ещё на неделю, чтобы помочь бабушке по хозяйству, а затем, когда появится сиделка на период восстановления, он вернётся в Осаку на поезде, где его встретят на машине.       На этот раз Осаму идёт на рынок один, чтобы пополнить запасы свежих овощей и фруктов, пока есть возможность, и Хината с Ацуму приходят в больницу в последний раз перед отъездом.       — Было очень приятно с вами познакомиться, — улыбается Хината. — Жалко, что нам приходится так быстро уезжать, было бы здорово остаться хотя бы ещё на пару дней, пока вас не выпишут!       Бабушка Ацуму смеётся и кладёт руку Хинате на голову.       — Не переживай, дорогой, я всё ещё помню, что такое профессиональный долг. Для этого и существуют близнецы. Обещаю, что загоняю Осаму так, что буду у него в печёнках.       Бабушка выглядит довольной, когда Хината смеётся так, словно она самый смешной человек на планете. Кажется, она очарована тем, настолько он восприимчив к счастью — и Ацуму понимает это чувство, оно похоже на то, что всегда ощущает он сам. Это какая-то грёбаная суперсила.       — Кстати о птичках… — она переводит взгляд на Ацуму. — Будь хорошим внуком, принеси мне, пожалуйста, льда. Я бы и сама сходила, но меня едва пускают дальше трёх метров от палаты.       Ацуму закатывает глаза.       — Хорошо, ба.       — И не три жалких хлопья на дне стакана. Мне надо покрупнее! Я, может, и старая, но зубы у меня на месте!       К сожалению, Ацуму куда менее опытен в качестве мальчика на побегушках, чем Хината или Осаму, потому что поиск льда идёт совершенно наперекосяк. Автомат в коридоре оказывается сломан, а затем Ацуму теряется, пока ищет работающий, да и к тому же с кусками требуемого бабушкой размера.       Хуже того, на обратном пути какие-то люди узнают его и останавливают. Обычно он довольно сдержанно общается с фанатами, но здесь, в родном городе, в больнице, где лежит его бабушка, в присутствии человека, который каким-то образом начинает пробираться в глубину его сердца, вести себя грубо кажется неправильным.       Попытки быть любезным отнимают слишком много времени и усилий. Когда его наконец отпускают, щёки уже болят от фальшивой улыбки, а в бумажном стакане не осталось льда, только вода, и он клянётся больше никогда так не делать.       Подходя к палате, он чувствует, как внутри разрастается раздражение, и уже готов капризничать, как большой ребёнок, чтобы Хината смог успокоить его, как он это умеет. Но, уже было войдя в палату, он слышит, как бабушка говорит:       — …хотелось в это верить. Но город же маленький, репутация тут не последнее дело. И после этого им было трудно. Они никогда мне не говорили, но я знала.       — Вы сделали всё, что могли, — сразу же не соглашается Хината, честный и добрый, как и всегда. — Мы не можем контролировать реакцию других людей, это не в наших силах, Юми-сан.       — Может быть, но я жалею, что не поняла раньше. Если бы я знала, что им было бы легче в городской школе, где можно было бы начать всё с чистого листа, вдали от сплетен, если бы я поняла это, когда они были ещё детьми, а не после средней школы… Может, тогда всё сложилось бы лучше, пока им не пришлось меняться.       — Они замечательны такими, какие есть сейчас, — отвечает Хината без намёка на сомнение в голосе.       Ацуму крепче сжимает стаканчик в руке, понимая даже по обрывку, о чём идёт речь. Он хочет остановить этот разговор, но не в силах пошевелиться.       — Тут ты прав, — улыбается бабушка, — даже если иногда они те ещё засранцы. И всё же… Они были такими хорошенькими. Незлобивыми, им всегда нужно было держаться за руку, они плакали, если случалось наступить на жучка. А потом… после того, как родители… Было тяжело, особенно с Ацуму, потому что он старше и чувствовал свою ответственность за то, чтобы брат был в безопасности. Они и раньше не особо ладили с другими детьми, но после… — она выдыхает. — Пришёл день, когда я увидела, как он решил, что раз его так или иначе будут не любить, то пусть это будет потому, что он сам так хотел. И я никак не могла его остановить, потому что он просто защищался, и кто я такая, чтобы говорить ему, что это неправильно?       — Юми-сан…       — Я просто хотела суметь позаботиться о них, — тихо признаётся она, — не дать им ожесточиться, просто чтобы прижиться в этом мире. Но я… не сумела. И есть миллион вещей, которые я бы сделала по-другому, если бы могла.       Ацуму тошнит. Хочется убежать. Он годами дорожил своей бабушкой, всегда считал, что ему нереально повезло, что его растила такая, как она, которая никогда не осуждала его за ужасное поведение, которая всегда поддерживала его увлечение волейболом, даже когда он был невыносим, даже когда было трудно. Но никогда, никогда в жизни, ни единого раза он не слышал её такой.       Он не может этого вынести. Не хочет быть здесь. Хочет притвориться, что этого момента не существует.       Но затем начинает говорить Хината, тихо-тихо:       — Не думаю, что вам стоит переживать. Ацуму-сан… Самый добрый человек из всех, кого я знаю, даже если он пытается делать вид, что это не так. Я… терпеть не могу, когда люди говорят про себя, что они хорошие, а потом раз за разом поступают плохо. Ацуму-сан — их противоположность. Он назовёт себя засранцем и скажет кучу ужасных слов, а затем купит тебе обед, если ты забыл кошелёк, и будет дразнить тебя из-за этого, чтобы тебе не было неловко. И он будет часами тренироваться с тобой, если у тебя не получается отточить какую-то технику, и скажет, что это ради него самого, ради победы. И он уйдёт со страшного фильма вместе с тобой, если тебе слишком страшно, и скажет, что ему скучно и лучше заняться чем-нибудь другим, хотя на самом деле ждал этот фильм весь год. Он очень добрый, но никогда не позволит другим сказать ему об этом, и мне кажется, что это нечто особенное, потому что он не будет просто стараться быть хорошим. Он будет считать какое-то качество важным, только если правда верит, что сможет обладать им всё время. Поэтому с ним всё будет в порядке, — продолжает Хината, ясно, твёрдо и в то же время с нежностью, — потому что в его сердце ещё полным-полно того, что он может дать другим, и это делает его замечательным, даже если сам он себя таким не считает. Но я пытаюсь. Заставить его увидеть это. Надеюсь, что однажды он мне поверит. Мне кажется, что вам тоже стоит в это поверить.       Наступает короткая давящая пауза, во время которой Ацуму не дышит, бабушка тоже, он уверен, а затем она смеётся, и такого её смеха он никогда не слышал — с придыханием и наполненного чем-то похожим на трепет, и наконец бабушка говорит:       — Запрещаю тебе расставаться с моим внучком, слышишь? Никогда. С тобой ему будет хорошо, ему всегда нужен был такой человек, как ты.       Хината тоже смеётся, и от его смеха у Ацуму перехватывает дыхание, а потом он говорит:       — Поверьте, Юми-сан, повезло тут мне.

***

      На обратном пути в Осаку ведёт Ацуму.       Хината пытается настоять, что справится, но даже Ацуму может сказать, что в глубине души тот испытывает облегчение, оттого что не должен садиться за руль, тем более, что при свете дня на дорогах куда больше машин, чем ночью. На протяжении всего пути домой Хината трясёт коленями, и Ацуму даже не может поддразнить его из-за этого, потому что горло сдавливает так, что он не может произнести ни слова.       — Ацуму-сан? — зовёт его Хината, всегда внимательный к малейшим переменам в настроении. — Всё нормально?       Нет. Не нормально. Далеко не нормально.       Сначала он едет к дому Хинаты и Сакусы и паркует машину на единственном специально отведённом для этого месте — Сакуса сейчас в зале, наверняка выполняет силовые упражнения перед дневной тренировкой. Хината ничего не говорит, когда Ацуму следует за ним, вместо того чтобы остаться в машине и подождать, пока он оставит сумку и возьмёт спортивную форму, но Ацуму видит, что тот волнуется из-за того, каким напряжённым был Ацуму, пока они ехали.       — Мы как раз вовремя, успеем на тренировку, — говорит Хината, разуваясь, и идёт к лестнице, чтобы переодеться. — Может, даже приедем заранее, и тогда тренер ничего нам не скажет! Как думаешь, а…       Он немного оборачивается, чтобы улыбнуться Ацуму, но слова обрываются ошеломлённым вдохом, когда тот толкает его к стене и прижимается всем телом.       — Ацуму-сан?..       И все слова, какими бы они ни были, остаются невысказанными, когда Ацуму накрывает его рот своим.       За все эти недели отношений они едва целовались, не говоря уже о поцелуях взасос. Ацуму сдерживался, потому что их отношения ненастоящие и у него не было права брать, на самом деле не отдавая ничего взамен, но знал, что причина неуверенности Хинаты в отсутствии у Ацуму опыта — и в физическом, и в романтическом плане. Хината более чем счастлив позволить ему задавать скорость, следуя черепашьему темпу без единой жалобы.       За последние несколько дней случилось нечто новое. Объятия, одна кровать… Невинно, но в то же время за чертой.       А что же сейчас? Сейчас черта стиралась, и Ацуму было абсолютно плевать.       Хината хватает ртом воздух, когда Ацуму прижимается к нему в поцелуе, и он пользуется ситуацией, углубляя поцелуй с безудержным голодом и жадностью, кладёт обе руки на голову Хинаты и тянет её назад, чтобы получить доступ ко всему тому, чего не должен сейчас требовать, но ему всё равно уже не остановиться. Хината рвано стонет, дрожа всем телом, но не отталкивает Ацуму, а только сжимает в руках его кофту и пытается притянуть ещё ближе, наклоняясь под нужным углом, чтобы вынести атаку с таким талантом, от которого у Ацуму подкашиваются ноги.       — Ты… — задыхается Ацуму. — Ты такой… — он прокладывает себе путь в рот Хинаты, слишком сильно работая языком, он знает, знает, но… — Как, чёрт возьми, ты можешь быть таким и ещё и ждать, что я тебя не возьму?       Тихий хриплый звук вырывается у Хинаты из горла, и он скользит руками ещё выше, к плечам Ацуму, поднимается на носочки, чтобы прижаться ещё сильнее… Но и этого по-прежнему недостаточно.       Ацуму подхватывает Хинату под идеальные, совершенные бёдра и рывком приподнимает, великолепные ноги обвивают его за талию. Звук, который издаёт Хината, когда они наконец оказываются на одном уровне, прижимаясь друг к другу, абсолютно греховен.       — Стой, — выдыхает Хината ему в рот. — Стой, нам нельзя… у нас тренировка, и ты же никогда…       Никогда и ни с кем этого не делал, в отличие от Хинаты. При мысли об этом Ацуму сильнее впивается ногтями в крепкую плоть бёдер.       — Я не хочу идти на тренировку, — бормочет он, — я хочу трахаться с тобой.       — А, — быстро срывается с губ Хинаты, едва отличимое от вздоха, но всё равно дрожащее слово, и Ацуму глотает его, жадный до всего, нуждающийся в гораздо большем.       — Ты не против? — бормочет он.       Хината сглатывает. Ацуму практически слышит это, даже сквозь рёв, с которым кровь мчится по венам. Когда Хината наконец отвечает, в голосе его слышится прекрасная хрипотца.       — Ты уверен?       Нет. Ацуму не уверен. Есть миллион причин, почему он не должен этого делать — почему не может, — но всё, о чём он может думать, — это Хината, великолепный и добрый, сияющий так ярко, что на него было бы почти что больно смотреть, если бы Ацуму не был таким отвратительным мазохистом; это тот, кто сидел там, в белой палате, с его бабушкой, с человеком, на которого Ацуму равняется как ни на кого другого, и говорил все те слова, которые никто никогда о нём не говорил, добрые, приятные слова — и верил в них. Верил в него.       Это уже слишком. Ему не вынести.       Никто никогда не смотрел на Ацуму так, как Хината, и Ацуму никогда ничего не хотел сильнее.       Поэтому он говорит да — потому что он эгоистичный ублюдок, потому что он бесчеловечно жесток, потому что он не заслуживает Хинату, даже совсем немного, и если это всё, что он получит, крохи и кусочки в этом ужасном фарсе, в котором тонет с головой, то он возьмёт от них по максимуму.       Хината вздрагивает так красиво, всем телом, и Ацуму не может дождаться, когда уложит его в постель, чтобы увидеть, сколькими ещё способами может заставить его сломиться.       — Наверх, — молит Хината.       Дважды просить не приходится.