амперсанд // ampersand

      На выходных Хината устраивает для Ацуму вечеринку в честь дня рождения, а затем дарит крышесносный минет, от которого у Ацуму кровь кипит ревностью, потому что как, чёрт возьми, можно настолько хорошо это делать и с кем он уже этим занимался?       Спустя несколько дней он даёт Хинате возможность научить его, как не остаться в долгу. И действует немного грубо.       Не похоже, что Хината против. Ацуму может внести это в свой растущий список корыстных сожалений.       На календаре четырнадцатое число, и к тому времени они уже заканчивают все тренировочные игры, а Ацуму целиком и полностью принимает тот факт, что отправится в ад. Но тревога, одолевающая товарищей по команде, становится сильнее с каждым днём, что они с Хинатой приходят на тренировку вместе. Уже в течение двух недель с того дня, который должен был стать последним.       В перерыве между упражнениями его припирает к стенке Инунаки, что неудивительно. Не считая самого Ацуму, именно он должен больше всего ощущать ответственность.       — Я не собираюсь с ним расставаться, — говорит Ацуму и, хоть и демонстративно отводит взгляд, боковым зрением замечает, как Инунаки напрягается.       — Ты — что?       — Я не собираюсь с ним расставаться, — повторяет Ацуму. — Сейчас не время, это бред. У нас сезон в разгаре, меньше чем через две недели первая игра. Ты реально хочешь, чтобы из-за тебя мы не попали в первую шестёрку, потому что наш самый универсальный игрок трясётся над своим разбитым сердцем?       Это несправедливое и неверное утверждение, и Ацуму приходится сделать над собой усилие, чтобы не поморщиться в тот момент, когда слова вырываются наружу. Потому что Хината из тех спортсменов, которые никогда бы не позволили эмоциям повлиять на игру. Он слишком много работал, зашёл так далеко. Если и есть игрок, за которого Ацуму никогда не нужно волноваться, хороший ли у него выдался день, то это Хината, и не потому, что ему везёт. А потому, что в течение нескольких лет через кровь, пот и слёзы он научил себя выкладываться на площадке в полную силу вне зависимости от обстоятельств.       Это одна из тех вещей, которые Ацуму в нём восхищают больше всего. Одна из многих.       Он не упоминает тот факт, что спит с Хинатой. Иначе они оторвут ему голову.       — И какие тогда варианты? Ты просто собираешься притворяться, что вы встречаетесь, ещё несколько месяцев? Ты щас серьёзно?       Голос Инунаки звучит так, словно он не уверен, встряхнуть ли Ацуму за плечи или сбросить его со скалы. Ацуму надевает самую искусственную, самую едкую улыбку.       — А что, есть идеи получше? Я с удовольствием послушаю. Воспользуюсь советом старого доброго сэмпая.       Инунаки не глотает наживку.       — Мия, какого ж хрена ты творишь?       Ацуму не знает. Он пытается сделать вид, что ему плевать.

***

      Свою первую игру в этом сезоне против Канагавы «Шакалы» выигрывают с разгромным счётом три-ноль, и это никого не удивляет.       Тем же вечером Сакуса запрещает Ацуму ночевать у них дома.       — У тебя есть свой дом, придурок. Вот им и пользуйся. Я как-никак выношу Хинату, но если ещё хоть раз услышу, как он выкрикивает твоё имя из-за наших сраных тонких стен, то и этого не будет. А теперь пошёл вон отсюда.       — Оми-сан хочет как лучше, — хихикает Хината позднее, когда, разгорячённые, потные и насытившиеся, они лежат укутавшись в простыни Ацуму. — Он считает тебя одним из самых близких друзей, иначе бы не разрешал приходить так часто!       — Ага, просто, блин, настоящее маршмэллоу, — фыркает Ацуму.       — Но ничего же страшного? Что мне придётся снова у тебя остаться?       Вопреки всему, в голосе Хинаты по-прежнему слышится едва заметный намёк на неуверенность, словно он действительно считает, что это всё сон и однажды он проснётся и обнаружит, что почвы под ногами больше нет и ничего из этого никогда не было на самом деле.       Ацуму понимает. Он тоже это чувствует.       — У тебя симпатичная мордашка, и благодаря тебе у меня член в тепле, — говорит он вместо этого вслух. — Мне не на что жаловаться.       Хината дуется Ацуму в шею и сжимает его крепче, всегда желая быть максимально близко, даже если Ацуму ведёт себя как паскуда. Он стал более ласковым и любвеобильным, после того как в их отношениях появляется секс — спокойно берёт Ацуму за руку или опускает голову ему на плечо, хотя раньше действовал неуверенно, и это, наверное, тоже должно пугать Ацуму.       Но не пугает.       Оставшаяся часть стартового раунда этого турнира проходит в том же духе — девять побед подряд, шесть из которых без единого проигранного сета. Они в ударе, и это чувствует не только толпа. Вся команда пылает почти осязаемым возбуждением, и даже еженедельные поездки по выходным, в которых приходится проводить по несколько часов, чтобы сыграть на площадках по всей стране, не могут омрачить их настрой.       Всегда приятно столкнуться с соперником, но, чёрт возьми, как же здорово быть бесспорным чемпионом.       Бабушка всё ещё поправляется после операции, она смотрит все игры Ацуму и звонит ему каждый, не пропуская ни единого, понедельник, чтобы поразглагольствовать по поводу Хинаты.       — Ну твой мальчик и прыгун, — присвистывает она. — А какая у него выносливость, невероятно. Приятный бонус для тебя, точно-точно.       — Ну ба!       — Да я просто говорю, — смеётся она. — Если ты за него не выйдешь, я позабочусь о том, чтобы это сделал Осаму.       Череда побед «Шакалов» прерывается только несколькими пресс-конференциями и фан-митингами — к сожалению, без этого никуда, когда ты так чертовски хорош. Этот аспект карьеры профессионального спортсмена Ацуму любит меньше всего, хотя и улыбается так, словно ему это нравится.       У него хорошо получается придуриваться; провоцировать людей, настраивая их против себя; дразнить медведя, а потом смеяться, когда тот в ответ щёлкает челюстями.       У него плохо получается вызывать у людей симпатию, в отличие от Хинаты, и его чувство юмора весьма специфическое, даже для Кансая, потому что никто не понимает, когда он на самом деле пытается пошутить, а не нагрубить. Просто он лажает из-за тревоги в ожидании своего часа.       Вот почему так удивительно, что на этот раз он не так уж против мероприятий — хотя и понимает, что это только из-за Хинаты.       Их пиарщики быстро поняли, что совместные появления Хинаты и Сакусы на публике всегда обеспечивают лучшие рейтинги, потому что они естественным образом хорошо противопоставлены друг другу со всей этой темой «крошечного солнечного лучика и мрачной, хмурой каланчи». Резкие высказывания Сакусы гармонируют со звонким смехом Хинаты и его добродушными поддразниваниями, и та лёгкость, что появилась в результате совместной жизни, совершенно не требует усилий для демонстрации на камеру, отчего Сакуса даже отказывается общаться с кем-либо ещё.       Прессе нравится, когда они с Хинатой вместе, и это всегда подбешивает Ацуму, хотя он никак не может понять почему. Может, завидует Сакусе, что тот стал более популярным.       На этот раз пиарщики решают показать их втроём, и реакция не заставляет себя ждать.       У фанатов срывает крышу.       Поразительное явление. Они только и делают, что спорят. Ацуму и Сакуса неспособны находиться в одной комнате без того, чтобы как-то уколоть друг друга, и, хотя обычно это немного рискованно, когда дело касается телевидения, Хината, с его живостью и яркостью, словно смягчает удар, и всё кажется скорее очаровательным, нежели настораживающим.       После того как Ацуму и Сакуса устраивают очередной обмен оскорблениями по какому-то совершенно безобидному поводу, Хината ангельски смеётся, и интервьюерша выглядит совершенно ослеплённой его теплом.       — Они всегда такие, — улыбается он так, словно они просто на дружеском обеде, а не на интервью в прямом эфире, который смотрят тысячи людей. — Но, честное слово, они лучшие друзья! Правда! Оми-сан даже разрешает Ацуму ночевать у нас, а обычно никому нельзя. С ними двумя всегда так весело!       «СакуАцуХина» держится в трендах «Твиттера» целые сутки, и всю следующую неделю Сакуса, с кем бы ни заговаривал, уверяет, что он бы скорее лёг посреди оживлённой улицы, чем стал бы встречаться с Мией грёбаным Ацуму.       Ацуму втайне рад, что у него не было шанса выставить себя дураком.       И это… так просто. С Хинатой всё так чертовски просто. Они выиграют игры, они не лажают на интервью, они вместе ужинают, а затем Ацуму ведёт Хинату к себе домой и пытается не думать о том, как всё могло бы быть по-другому, если бы он не был эгоистичным мудаком.       И он говорит себе, что это ради команды, что поддерживать этот спектакль — это рациональное решение, хотя не заслуживает этого, но затем Хината засыпает у него на груди, и Ацуму видит его отбрасывающие на щёки тень ресницы — изогнутые, длинные, тёмные и невероятно прелестные — и думает, что никакой рациональности тут нет и в помине.       Он не хочет, чтобы это заканчивалось. Он не хочет делать Хинате больно. Он не хочет всё портить и устраивать неразбериху.       Но даже спустя столько времени не может найти решение, которое не перевернёт весь его мир с ног на голову.

***

      — Цум-цум, а ты совсем не такой ревнивый, как я думал, — подтрунивает Бокуто, после того как они во второй раз сокрушают «JR Warriors», тем самым заканчивая последний матч перед каникулами.       Бокуто — один из немногих, кого не было на той вечеринке перед началом сентября, так как он провёл последние выходные в Токио с какими-то своими друзьями со старшей школы, и поэтому он ещё и один из немногих, кто не знает о споре, помимо Сакусы и самого Хинаты.       Возможно, это даже хорошо. Главным образом потому, что Бокуто слишком хороший, чтобы держать в тайне настолько ужасный секрет, а ещё он наверняка оторвёт Ацуму яйца, если узнает, как тот обманывает его воспитанника.       Ацуму вытирает лицо полотенцем, которое ему вручил менеджер, и озадаченно смотрит на Бокуто.       — А с чего мне ревновать?       — Ну просто тебя не волнует, когда Хината говорит со своими бывшими! — заявляет Бокуто. — Я уже думал, что мне придётся держать тебя, чтобы ты не вызвал их на какую-нибудь дуэль, но ты даже не покраснел!       — Чего? Когда это он разговаривал со своими бывшими?       Напрягшись, Ацуму резко оборачивается, чтобы найти Хинату, который на другой стороне площадке оживлённо беседует с до нелепого высоким парнем со странной причёской.       — Стоп, ты что, хочешь сказать, что Сёё-кун встречался с Хякудзавой Юдаем?       Бокуто задумчиво мычит в горлышко бутылки с водой.       — Ну, встречаться — это, наверное, сильно сказано? Скорее, просто постоянно спали. Бедный Хякудзава, он сохнет по Хинате уже целую вечность, но до тебя Хинату не особо интересовало что-то серьёзное. Просто секс.       — Это…       Ацуму крепче сжимает полотенце, и только оно не даёт коротким ногтям впиться в ладони.       — Ой чёрт, — вырывается у Бокуто, он распахивает глаза, когда видит выражение лица Ацуму. — Ты не знал. Вы никогда не говорили о том, с кем он раньше спал?       Нет. Конечно нет. От одной только мысли о том, что Хината будет с кем-то ещё, Ацуму тошнит. С чего вообще ему тратить время на обсуждения всех парней, которых Хината когда-либо в себя пускал? У Ацуму нет права на ревность, но он всё равно горит в её огне.       Одно дело — знать, что Хината был с кем-то до него. Совсем другое — наблюдать, как он общается с теми, кто видел его в том сокровенном виде, который, как пытается притвориться Ацуму, знает только он.       Чувствуя, как внутри всё сжалось от нервов, Ацуму наблюдает, как Хякудзава протягивает руку и с нежностью во взгляде взлохмачивает Хинате волосы, и что-то внутри него щёлкает.       Он оказывается на другом конце площадки буквально за секунду, собственнически закидывает руку Хинате на плечо и перебивает его, что бы он там ни говорил своим прелестным, оживлённым голосом, таким невинным, несмотря на прошлое своего обладателя.       — Ацуму-сан?       Хината выглядит слегка испуганным, но инстинктивно тянется к прикосновению, и, наверное, Ацуму не должен ощущать то удовлетворение, которое ощущает.       Кровь словно яд, Ацуму натягивает кривую пластмассовую улыбку и поворачивается, чтобы посмотреть на этого грёбаного здоровенного голиафа, который считает нормальным протягивать свои руки к тому, что принадлежит Ацуму.       — Просто пришёл за своим маленьким милым парнем, — говорит он нараспев, и нездорово слащавый тон его голоса заставляет Хинату напрячься, потому как он ненавидит, когда Ацуму становится таким.       Когда пытается быть по-настоящему жестоким, а не просто пассивно бездушным.       — У нас остался ещё один праздничный фанмит перед каникулами, так что я хочу закончить с ним побыстрее, чтобы увести его домой для настоящего празднования, если ты понимаешь, о чём я.       — Ацуму-сан!       К чести Хякудзавы, он не выглядит расстроенным, только задумчивым, когда одаривает Хинату какой-то грустной улыбкой, которая безо всякой причины иррационально злит Ацуму ещё сильнее.       — Понимаю. Был рад снова повидаться, Сёё. Ну, тогда до встречи?       Хината, выпутавшись из состояния страха, быстро кивает в знак согласия.       — К-конечно! И мы снова вас победим, Ю-кун! Вот увидишь!       — Ещё посмотрим, — усмехается Хякудзава, а затем кивает Ацуму: — Мия-сан, ты здорово играл.       Улыбка Ацуму уродлива.       — Как и всегда.       Ацуму уводит Хинату, и тот расстроен, что удручающе очевидно, несмотря на то что он не говорит ни слова.       Ацуму плевать. Он тоже расстроен. Остальные игроки наблюдают за ними с разной степенью внимательности во взгляде, но Ацуму не обращает на них внимания и ведёт Хинату прочь из зала, дальше по коридору, ощущая, как с каждым шагом мышцы деревенеют всё сильнее и сильнее. Он останавливается, только когда они доходят до душевых комнат в отдалении, и там Ацуму открывает дверь, чтобы пропустить Хинату первым, и следом заходит сам.       — Ацуму-сан… — начинает Хината с развёртывающимся напряжением в голосе.       Ацуму лишь щёлкает замком и толкает Хинату в стену.       Его язык оказывает во рту Хинаты прежде, чем тому удаётся среагировать, и, несмотря на внешнее напряжение, он без колебаний открывается для Ацуму, мгновенно растворяясь в поцелуе и опаляя все движения Ацуму своими собственными. Хината всегда потрясающе целовался, но теперь, когда Ацуму знает ещё по крайней мере одного человека, с которым тот делал это раньше… Дышать становится труднее, и Ацуму сжимает в руках олимпийку Хинаты — точно так же, как сжимаются лёгкие в груди.       — Стой, — хватает ртом воздух Хината, хотя сам в это время цепляется за плечи Ацуму, когда он приподнимает его, и обвивает ноги вокруг чужого тела. — Стой, стой, стой, стой, стой. Мы не будем заниматься сексом, когда оба злимся.       — Почему?       Ацуму спускается губами по горлу Хинаты, выхватывая тихие стоны.       — Я слышал, что секс со злости — это круто… Хотя тебе явно лучше знать, чем мне, да, Сёё-кун? С твоим-то огромным опытом?       Хината отталкивает его с огнём в глазах.       — Я не собираюсь извиняться за то, что у меня есть прошлое.       — Я и не прошу тебя, — скрипя говорит Ацуму. — Просто. Блин, Сёё-кун… с ним? С нашим соперником? Постоянно? Какого хрена? Почему ты ничего не говорил?       Хината вздрагивает.       — Я… Ты никогда не спрашивал, и мне казалось как-то неправильно поднимать эту тему, раз ты не хотел об этом знать.       Он прав. Ацуму не хотел знать. Он мог бы спокойно прожить всю свою жизнь в незнании, но теперь, когда он хочет, ощущение такое, словно по коже проходятся тёркой, и Ацуму не знает, как говорить так, чтобы это не звучало нечестно.       — Ты… называешь его по имени.       — Тебя я тоже называю по имени!       — Да, но это…       «Другое», — думает он, хотя, возможно, никакое это не другое. Мысль о том, что он такой же, как и все другие парни, вызывает у Ацуму желанием ударить что-нибудь, поэтому он только крепче прижимается к Хинате, теснее касаясь бёдрами и наслаждаясь тем, как легко Хината задыхается для него, его ресницы подрагивают, а глаза влажные от желания.       — Мне не нравится представлять с кем-то другим.       Признание кажется вынужденным, когда вырывается из горла Ацуму, но оно необходимо. Это его манера извиняться правдой.       Выражение лица Хинаты становится мягче.       — Я и не хочу, чтобы ты представлял меня с кем-то, — ласково отвечает он. — Но это не значит, что ты можешь жестоко поступать с теми, кто мне важен.       Ацуму замирает.       — Он тебе всё ещё важен?       Хината морщится.       — Это не… — он обрывает себя на полуслове, пристально глядя на изгиб шеи Ацуму, и, когда снова начинает говорить, голос его полон решительности. — В прошлом году Ю-кун признался мне, но я не смог ответить ему тем же, потому что знал, уже тогда, что мне нужен кое-кто другой. Поэтому мне пришлось разбить ему сердце. И я не собираюсь грубить ему при встрече, он этого не заслужил. Я держу дистанцию и никогда не стал бы проводить время с ним наедине, потому что я знаю, что это было бы нечестно по отношению к тебе, но мы с ним всё равно друзья. Как и с остальными бывшими. И я… не прошу тебя хорошо к ним относиться, потому что я знаю, что это тоже нечестно, но ты не можешь обижать их, как сейчас, Ацуму-сан. Так не должно быть.       Это так похоже на Хинату, думает Ацуму, заботиться о людях, которые любят его, даже если он не любит их в ответ. Чёрт, он такой милый всё время. Как Ацуму вообще может винить его за это? Лицо кривится в изломанной улыбке.       — А, то есть ты говоришь, что всё равно захочешь остаться моим другом, если мы расстанемся?       — Нет, — сразу же отвечает Хината, и Ацуму вздрагивает, неожиданно задетый признанием, но Хината продолжает: — Этого не будет, потому что я в принципе не планирую с тобой расставаться.       У Ацуму перехватывает дыхание. На какой-то миг он только и может, что смотреть на Хинату в ожидании какой-то завершающей фразы, но Хината держится твёрдо и решительно, без единого намёка на неуверенность — даже несмотря на ошеломлённое выражение лица Ацуму.       — Это… очень громкое заявление, Сёё-кун, — наконец справляется он, пытаясь звучать непринуждённо. — Мы встречаемся-то всего четыре месяца. Ты серьёзно думаешь, что сможешь терпеть меня так долго?       Хината отвечает не моргнув глазом.       — Я всегда знаю, чего хочу. И очень долго знал, что хочу тебя. Это никуда не денется только потому, что ты иногда меня расстраиваешь.       — Это… — тяжело сглатывает Ацуму, — всё не так просто. Ты не можешь… Я только что накинулся на тебя. Я притащил тебя и чуть не взял силой, а всё потому, что ревновал.       — Ревновать — это нормально, — тихо говорит Хината. — И те, кто говорят, что это не так, ведут себя нечестно. У тебя очень большое сердце, и ты чувствуешь всё очень глубоко, и сейчас ты узнал о человеке, с которым я был и не рассказывал тебе, и никто не запрещает тебе что-то чувствовать по этому поводу. Это нормально. Я просто хочу, чтобы мы могли говорить об этом, чтобы убедить тебя, что нет причин ревновать.       Господи. Вот он, стоит охваченный нелогичным чувством собственничества, а Хината всё равно успокаивает его, говоря, что его чувства совсем не нелогичны. И это… больше. Больше, чем он ожидал, чем он заслуживает.       Все всегда говорили ему, что его чувства — это плохо, и надо научиться прятать их за любой маской, которую он смог бы изобразить, чтобы не обмануть ожидания. Но Хината смотрит на это совершенно по-другому. Он очень ласковый и говорит о сердце Ацуму так, будто это что-то ценное, а не ужасное, и Ацуму хочется плакать, потому что никто никогда к нему так не относился — будто бы он сделан из лучшего хрусталя, а не колючей стали.       — Ты…       Лёгким не хватает воздуха, как чертовски жалко всё это. Хината лишь смягчается ещё больше, скользя пальцами по затылку Ацуму, и останавливается на плече, всё его тело дрожит словно от слабости.       — Всё хорошо, — шепчет Хината. — Прости, что не сказал тебе про Ю-куна. Прости, что тебе было больно.       — З-замолчи, — пытается усмехнуться Ацуму, всё ещё уткнувшись лицом Хинате в плечо и крепко обнимая за талию. — Я не для этого тебя сюда притащил. Я просто хотел заняться сексом, чёрт!       — Мы можем заняться сексом, когда вернёмся домой, — обещает Хината, и Ацуму закашливается от смеха.       — Пошёл ты! Перестань вести себя так мило! Мне сложно злиться!

***

      Большую часть выходных Хината проводит в Мияги, из-за чего бабушка Ацуму дуется, словно ребёнок, когда понимает, что на этот раз Ацуму не привезёт с собой своего «маленького очаровательного парня»,       — У него есть своя семья, ба, — недовольно говорит Ацуму. — То, что у меня нет жизни, кроме придурочных вас, не значит, что у Сёё-куна тоже.       Бабушка лупит его газетой по голове.       — Не смей так со мной разговаривать. Я воспитывала тебя по-другому. Можешь грубить кому угодно, но не мне.

***

      В канун Рождества Хината звонит ему, и они устраивают маленькое видеосвидание в один из самых романтичных праздников.       Но всё идёт коту под хвост, когда в кадр влезают бабушка и Осаму, захватывая почти весь экран, и всё оставшееся время Ацуму сердито дуется — до тех самых пор, пока они не созваниваются снова, уже на Новый год.       Ацуму не дурак. Он учится на своих ошибках. Поэтому на этот раз он запирается в ванной, когда Хината ему звонит, и тот смеётся целых пять минут, когда узнаёт обстановку на заднем плане, а затем наносит последний удар, называя Ацуму милым.       — Ну ты и дурак, — говорит он нежно. — Жаль, что ты не рядом.       Ацуму разделяет это чувство. Больше, чем следовало бы.

***

      Хината приглашает Ацуму провести последние пару дней в Мияги, но, несмотря на удивительно сильное желание поехать и оказаться в компании незнакомых людей, он заставляет себя отказаться. Говорит, что нужно остаться в Хёго с бабушкой.       У Хинаты плохо получается скрыть разочарование, но он никогда не вынуждает Ацуму чувствовать себя виноватым из-за этого. Конечно же, из-за этого Ацуму чувствует себя ещё более виноватым, но как, чёрт возьми, он должен делить стол с двумя людьми, которые любят Хинату больше всего на свете, и врать им в лицо?       — Ну и чего ты не согласился, если всё равно собрался сидеть здесь и киснуть, как маленький ребёнок? — бубнит Осаму, когда Ацуму в энный по счёту раз тяжело вздыхает, тоскливо глядя в окно.       Ацуму поворачивается к брату и корчит рожу, не имея сил даже препираться.       — Ты не понимаешь, — ворчит он, отчётливо осознавая, что просто капризничает.       — Ты придурок, — скучающим тоном говорит Осаму, — это я прекрасно понимаю.

***

      Всего полторы недели. Полторы недели отдыха, прежде чем они вернутся в Осаку и проведут всю последующую неделю в безумных тренировках перед первой игрой.       Полторы недели без Хинаты, и они кажутся грёбаной вечностью.       — Ацуму-сан!       Ацуму резко оборачивается с глазами-блюдцами и почти что роняет ключи в мокрый снег у всё ещё открытой двери машины, не ожидая услышать именно этот голос прямо сейчас, ведь только о нём и думал с тех самых пор, как уехал.       Он только что заехал на парковку у дома, в котором живёт, и уже готов думать, что ему послышалось — в наказание за то, как необоснованно сильно он, по словам Осаму, хандрил весь отпуск, — и тут замечает, как рыжее пятно бегом приближается к нему, в спешке почти поскользнувшись на талом снегу.       — Ацуму-сан! — ещё раз зовёт его Хината, когда оказывается достаточно близко, чтобы буквально броситься в объятия.       Ошеломлённый внезапной тяжестью, Ацуму вынужден схватиться за край машины, чтобы удержаться на месте, и только после этого разум нагоняет действительность, и Ацуму понимает: это Хината, Хината здесь, он здесь спустя почти две недели общения через зернистый экран мобильного телефона; тепло наполняет грудь так быстро, что он вот-вот лопнет.       Забывая обо всё на свете, Ацуму сжимает Хинату в своих объятиях так крепко, что почти дрожит — и это не от холода.       — Ты как здесь оказался? — спрашивает Ацуму, чуть не задыхаясь, хотя бежал тут не он.       Хината чуть отстраняется и лучезарно улыбается, даже не пытаясь освободиться из хватки.       — Я вернулся утром и хотел тебя увидеть! Наверное, я слишком надоел Оми-сану с этим, и он сам предложил меня подвезти к тому времени, как ты должен был приехать, — делится Хината, слегка посмеиваясь, его милые щёки розовеют от смущения. — Но ты прямо вовремя приехал! Я уже думал, что мы не успеем!       Ацуму смотрит вдаль, туда, где на краю парковки, стоит машина Сакусы — всё ещё заведённая, всё ещё там, потому что Сакуса, может, и мизантроп на девяносто девять процентов, но тот один процент, который терпит людей, навсегда захвачен слабостью по отношению к одному Хинате Сёё, и он не уедет, пока не убедится, что Хината в целости и сохранности оказался внутри.       — Как ты доехал? Хорошо отдохнул? Юми-сан уже лучше? — балаболит Хината, словно нервничает, словно не уверен, что Ацуму будет рад его видеть, и сама идея настолько абсурдна, что Ацуму сразу же скользит руками на шею Хинаты, чтобы взять его лицо в руки и поцеловать — с языком, при свете дня, не заботясь о том, кто может увидеть.       — А-Ацуму-сан! — вскрикивает Хината, когда в достаточной степени, чтобы отстраниться, приходит в себя.       Он быстро оглядывает пустую парковку, просто на всякий случай, но лицо у него настолько сияет счастьем, что Ацуму не жалеет ни капли.       — Я скучал по тебе, — выдыхает он и крадёт ещё один поцелуй, такой же глубокий и сладостный.       И на этот раз Хината позволяет.       — Я охренеть как скучал по тебе.       Чистое обожание на лице Хинаты настолько чертовски прекрасно, что Ацуму практически забывает, что это не должно быть по-настоящему. Хината поднимается на носочки, обвивая Ацуму за шею, и шепчет мягкими, словно у младенца, губами:       — Я тоже по тебе скучал.

***

      «Шакалы» выходят в финал.       К концу третьего раунда у них за спиной оказывается одно поражение — одно из двадцати семи, — но они всё равно набирают рекордное количество очков и тем самым напрямую выходят в финал, и другим топовым командам остаётся изворачиваться, чтобы получить шанс обыграть их.       — То, что вы зашли так далеко, ещё не значит, что вы выиграли, — наставляет их тренер Фостер во время очередного сбора после игры. — Всё это не имеет значения, если вы проигрываете в конце. Не задирайте нос. Тренируйтесь с умом. Будьте готовы.       — Да, тренер! — выкрикивает хор голосов.       Вся команда в прекрасном расположении духа несмотря на весь этот цирк с прессой, который обычно очень утомляет, когда ты уже устал и весь в поту и хочешь уже просто пойти домой. Это особенно актуально сегодня, потому что на календаре День Святого Валентина, и те, у кого есть вторая половинка в городе, горят желанием свалить отсюда и выбраться уже из этого муравейника.       Поскольку у «Шакалов» последний матч этого раунда состоялся в первой половине дня в пятницу, большинство команд должны будут играть ещё и на выходных, до начала плей-оффа в укороченном формате, но «Шакалы», имея свой прямой билет, не принимают участия в матчах до самого финала. Это даёт им чуть больше пары недель, чтобы не облажаться на подготовительных тренировках.       — Как думаешь, с кем мы будем играть? — спрашивает один из игроков, когда они наконец заканчивают со своим дурацким медийным долгом, который идёт рука об руку с карьерой профессионального спортсмена, и уже готовятся сесть в автобус.       — Ставлю на «райдзинов» или «фалконов», — отвечает ему товарищ по команде. — Разве ещё какие-то команды представляют реальную угрозу?       Мэйан даёт ему по шее.       — Вот именно об этом тренер и говорил, — хмуро произносит он. — С таким отношением мы точно облажаемся, если будем недооценивать соперника только потому, что мы как бы выигрываем.       — Ой, да ладно тебе, капитан, — ухмыляется Ацуму. — Ты реально сомневаешься, что мы возьмём второй чемпионат подряд? Ты же на самом деле не волнуешься, да?       Мэйан пристально смотрит на него.       — Ну да, — признаётся он, — но это не значит, что об этом нужно орать на каждом углу! А если вас услышат? Хотите, чтобы вас считали зазнайками?       Буднично закидывая руку Хинате на плечо, Ацуму тянет:       — Это не зазнайство, если так и есть.       — Мне нужно запереть тебя в комнате сегодня, — шепчет ему Хината, когда они наконец оказываются в автобусе, усаживаясь, как всегда, рядом на задних сидениях.       В разгаре поисков наушников в сумке Ацуму замирает и поднимает взгляд.       — Своеобразненько, — говорит он, вытаскивая провода из переднего кармана, и застёгивает его на молнию. — Не думал, что тебе такое нравится, Сёё-кун. И ты всё время прятал эту свою сторону? Я не удовлетворял твоего внутреннего извращенца?       Хината моментально становится похож на помидор.       — Чт… Нет! Это не… О чём ты…       И тут до него доходит смысл сказанного, и, широко распахнув глаза, он быстро выпаливает:       — Я не про это! Я просто… Сегодня же День Святого Валентина, и я хотел сделать для тебя кое-что особенное! Но я не могу сделать это у себя дома, потому что тогда нам точно попадёт от Оми-сана, поэтому мне нужна твоя квартира, но я хочу, чтобы это был сюрприз, а значит, тебе нельзя смотреть, пока я всё готовлю. Так что… ты! Запираешься у себя в комнате. Вот, вот и всё, что я имел в виду!       Ацуму хохочет так сильно, что буквально сгибается пополам, хватаясь за живот.       — Ну переста-а-а-ань, — жалобно стонет Хината. — Не надо надо мной смеяться! Я пытаюсь быть романтичным!       — Только пытаешься? — дразнится Ацуму, когда восстанавливает дыхание, что, надо признать, занимает немало времени, потому что, господи боже, Хината — наимилейший человек на всём белом свете.       Ацуму отказывается верить, что есть кто-то ещё настолько же милый.       — Откуда мне знать? — бубнит Хината, выпячивая прелестную нижнюю губу. — Я ни с кем так не встречался, кроме тебя.       Сердце Ацуму пропускает удар, собственник внутри него упивается этим фактом.       Наплевав на то, сколько товарищей по команде могут их видеть, Ацуму наклоняется и запечатывает губы Хинаты поцелуем.       — С радостью запрусь для тебя, — шепчет он, когда они наконец отстраняются, и прижимается ко лбу Хинаты собственным, большим пальцем поглаживая гладкий изгиб скулы.       Хината моргает, зашторивая на мгновения затуманенный взгляд; он такой ослабелый и податливый, когда бы Ацуму ни касался его. Словно всё остальное исчезает из его мыслей, когда их губы находят друг друга, и от этого Ацуму чувствует себя таким могущественным — у него непоколебимое притязание на сердце Хинаты.       Прекрасно… и опасно.       Когда лицо Хинаты проясняется осознанием произошедшего, щёки заливаются прелестнейшим розовым, и он слегка шлёпает Ацуму по руке.       — Я не об этом. Ну почему ты всегда всё пытаешься извратить?       Ацуму сверкает улыбкой, а затем прижимает голову Хинаты к своей груди и чмокает его в макушку.       — Эй, я вообще-то был девственником. Это ты меня развращаешь.

***

      К тому времени, как они добираются до дома Ацуму, солнце уже вовсю окрашивает небо в жжёный оранжевый. Зимой всегда смеркается рано. В глубине души Ацуму остаётся мальчиком из сельской местности, поэтому не имеет ничего против морозов, но нехватка солнечного света — настоящий удар для того, кто начал привыкать к жизни, окутанной чистейшим теплом.       На телефоне несколько новых сообщений от Инунаки, и они тяжестью поселяются на задворках сознания.       «Осталось две недели. Ты правда собираешься это сделать?»       Ацуму хмурится и бросает телефон на кровать. Как будто бы ему нужно напоминание.       — Слушай, Сёё-кун, — зовёт он из-за деревянной двери в спальню, за которой прячется, чтобы Хината мог заниматься чем хочет.       Ацуму старается изо всех сил, но проходит уже целый час, и он устаёт быть послушным фальшивым парнем.       — Я выхожу!       — Что?       Слышится какой-то грохот, за ним ругательства, после чего следует сдавленное и паническое:       — Нет, нельзя! Я ещё не готов!       Абсолютный ужас в его голосе так умилителен, что Ацуму приходится сдержать смешок.       — Ну мне уже скучно, — нарочито жалуется он. — Да и вообще зачем это всё? Это просто ещё один день. Почему нельзя просто провести его в кровати, занимаясь сексом?       — Обещаю, что разрешу все твои грязные делишки потом, — почти благоговейно клянётся Хината, и на этот раз Ацуму всё же смеётся с того, как серьёзно тот говорит. — Но пока… ещё двадцать минут. Пожалуйста.       О, а это уже подло. Он знает, что Ацуму абсолютно безоружен против его «пожалуйста».       — Десять минут, — говорит он, просто чтобы снова встряхнуть Хинату, и у него получается, потому что даже через дверь он слышит очаровательные возгласы Хинаты, пока тот снуёт туда-сюда, словно испуганный мышонок.       Ацуму плюхается обратно на кровать и закидывает руку, чтобы скрыть улыбку.       Хината действительно слишком милый, чтобы описать словами.       Ацуму ждёт ещё где-то четверть часа, потому что вот такой вот он хороший, а затем стучит костяшками пальцев по двери и объявляет о том, что выходит. Немедленного ответа не следует, поэтому он расценивает это как согласие и выходит из комнаты.       И замирает.       Когда Хината сказал, что хочет сегодня сделать что-то особенное, Ацуму ожидал чего угодно, но не этого. Всё свободное пространство жилой площади оказывается украшено символикой Дня Святого Валентина. С потолка свисают красные алюминиевые сердечки; повсюду кружевные ленты, аккуратно прикреплённые к стенам; то там, то тут нарочито небрежно разбросаны бархатные розовые лепестки… На столе красуется чайный фарфор, которым они никогда не пользуются, и шёлковые салфетки, свёрнутые в очаровательных кривоватых лебедей.       Весь свет потушен, за исключением небольшой подсветки под кухонными шкафами, но это не имеет значения, потому что вокруг столько свечей, что ими можно поджечь стальное здание.       Это похоже на сцену из дешёвой романтической комедии, и всё же самое потрясающее и невероятное — это розовощёкий Хината, который стоит посреди всего этого и смущённо дрожит в плечах так, словно ему вот-вот станет плохо.       Он идеален.       — Ты… ты всё испортил, — выпаливает Хината, и Ацуму понимает, что слишком долго смотрел, не произнося ни слова, только когда молчание нарушает нервный надлом в голосе Хинаты. — У меня… у меня был план! Украшения, ужин, свечи — и только после этого входишь ты! Но ты… Ты даже не подождал, пока я всё доделаю, и я даже не начал готовить ужин, а это должна была быть твоя любимая часть, потому что я знаю, что ты считаешь всё вот это вот глупостью и был бы рад, если бы я просто приготовил тебе что-нибудь без одежды, но…       Ацуму не успевает сдержать смешок, и Хината смотрит на него обиженным взглядом, который, наверное, всё же не должен быть настолько очаровательным.       — Не смешно! — восклицает он. — Видишь, теперь ты даже не… — и замолкает на полуслове, когда Ацуму пересекает комнату, останавливается прямо перед ним и нежно берёт его лицо в свои руки, словно оно сделано из прекраснейшего хрусталя.       Хината выглядит изумлённым, теряясь в прикосновении Ацуму, но быстро приходит в себя и то ли хмурится, то ли дуется — всё так же мило.       — Нет! — отрезает он. — Ты не будешь отвлекать меня тем, какой ты горячий! Это серьёзный разговор!       — Но Сёё-кун, — практически мурлычет Ацуму, и в животе что-то вспыхивает, когда зрачки Хинаты вмиг расширяются.       На этот раз у Хинаты уходит больше времени, чтобы выпутаться, хотя он всё ещё выглядит слегка оцепенелым.       — Нет, — слабым голосом возражает он. — Никакого секса, пока ты не оценишь мои цветы.       Ацуму сдерживается, чтобы не рассмеяться.       — Красота.       — Да ты на них даже не посмотрел!       — Я не о цветах, — шепчет Ацуму и затем наконец-таки заявляет свои права на то, что принадлежит ему.       Несмотря на все попытки протеста, Хината растворяется в поцелуе практически сразу же, как их губы соприкасаются, бессильный, как и всегда, когда дело доходит до прихотей Ацуму. Который слабо улыбается, а затем скользит языком внутрь, чтобы выманить из него несколько тех самых идеальных звуков, просящих и тихих; чёрт, настоящая музыка для его ушей.       Желая услышать больше, Ацуму продолжает целовать Хинату, обвивая его одной рукой за талию, и тянет на себя, пока не опускает на диван. Он накрывает его тело своим, рукой скользит под край футболки, едва-едва, небрежно, просто дразня, и Хината сладко мяукает ему в рот, издавая неровный звук, полный желания.       — Это… — выдыхает Хината, когда они отстраняются, чтобы глотнуть воздуха, — самая дурацкая вещь, которую ты мне когда-либо говорил.       Удивлённый смех срывает с губ Ацуму, и он снова целует Хинату — просто потому, что может.       — Говорит тот, кто обвешал мою квартиру сердечками.       — У меня был план, — бормочет Хината.       Ацуму приподнимается на локтях, чтобы получше рассмотреть лицо Хинаты под собой и то, как розовое напыление отказывается покидать его щёки. Господи, какое раздолье для визажистов. У него самая прекрасная кожа. Самое прекрасное всё, честное слово.       — А, да?       Он дразняще проводит большим пальцем по подбородку Хинаты.       — Ты хотел закадрить меня ужином и цветами, так? Что ж, если ты не против компромиссов, то я готов просто заказать что-нибудь, если это значит, что мне не нужно будет тебя отпускать.       К его удивлению, Хината слегка кривится, как будто бы расстроен, и Ацуму хмурится.       — Тебе так важен был этот ужин?       — Дело не… в ужине, — отвечает Хината тихо, почти что удручённо.       И Ацуму это ненавидит.       — Сёё-кун? Что такое?       — Я…       Хината очень нервничает. Ацуму сомневается, что вообще когда-либо видел его таким неуверенным. Точно не во время игры, когда он горит так ярко, что окружающие чудом могут смотреть прямо на него. Что-то похожее бывает, только когда Ацуму лажает и шутит про расставание, и это…       Он замирает, кровь стынет в жилах. Это оно и есть? Хината хочет расстаться? Не было никакого смысла планировать что-то настолько романтичное, только чтобы разорвать их отношения, но всякий намёк на рациональное мышление покидает разум Ацуму в тот момент, когда эта парализующая идея пускает корни в его крови.       Все прошедшие месяцы он боялся расстаться с Хинатой, несмотря на то что именно это планировалось изначально, и ни единого раза он не подумал о том, что Хината может расстаться с ним.       — Я люблю тебя.       Лёгкие Ацуму перестают выполнять свою работу. Что?       — Я люблю тебя, — снова говорит Хината на выдохе, будто бы Ацуму мог его не расслышать. — Я люблю тебя. Вот… вот в чём было дело. Потому что я очень старался молчать последние несколько месяцев и говорил себе, что могу подождать, пока мы не выиграем чемпионат, и там уже можно будет сказать, чтобы это никак не помешало, но в последнее время мне кажется, что я так сильно тебя люблю, что умру, если не скажу об этом, и я…       Он замолкает, чтобы сделать судорожный вдох, но его глаза — они такие яркие. Сверкающий янтарь, уверенный и непоколебимый, решительный несмотря на беспокойство.       — Я люблю тебя, Ацуму-сан, — шепчет Хината. — Я очень сильно тебя люблю.       Мир вокруг них словно перестаёт вращаться. Ацуму не может думать.       — Ты не обязан говорить то же самое в ответ, — тихо говорит Хината, когда Ацуму всё ещё не находится с ответом. — Я просто… хотел, чтобы ты знал. Мне нужно было, чтобы ты знал. Потому что это правда, Ацуму-сан, и я… я так счастлив, что могу быть с тобой, играть с тобой в одной команде и просто быть поблизости, когда мы соревнуемся в том, что нам нравится, и… всё остальное, — затем медленнее, тише: — Я просто хотел, чтобы ты знал.

***

      Ацуму не спит. Как он, чёрт возьми, может спать, зная, что делает?       После признания Ацуму просто поцеловал Хинату, потому что не знал, что ещё сделать, а потом занялся с ним сексом, потому что по-прежнему дрожал так, что не мог даже дышать, и сейчас, спустя несколько часов, Хината крепко спит у него на груди, и кажется, будто сам Сатана принял форму волейболиста, потому что другого оправдания тому, как ужасно он себя ведёт, нет.       Господи, да что с ним не так? Какого хрена он натворил?       Ацуму выбирается из кровати часа в четыре утра, понимая, что не сможет отдохнуть, когда так напряжён. Он действует аккуратно, чтобы не потревожить Хинату, который во сне похож на какого-то ангела, невольно оказавшегося в руках своекорыстного демона.       Тихо выходит из комнаты. Запирает дверь так осторожно, чтобы та не издала ни звука. Он не может сидеть на месте.       Не может ждать.       Взяв ключи, он оставляет на кухне небольшую записку для Хинаты, в которой сообщает, что днём его не будет, после чего вылетает из квартиры, словно весь его мир горит в огне. И ощущение, будто так и есть.       Когда он оказывается у квартиры Осаму спустя пятнадцать минут, то безжалостно стучит во входную дверь, словно беспокойная буря, и наконец слышит из-за неё слабый звук шаркающих ног. Замок щёлкается, и в проёме показывается утомлённое лицо брата, и выражение у него то ли усталое, то ли раздосадованное.       — Чего? — только и говорит Осаму.       Ацуму вваливается в квартиру, минуя его, и Осаму лишь устало вздыхает, после чего запирает дверь и тоже идёт внутрь.       — Когда я сказал тебе, что встречаюсь с Сёё-куном, ты сказал, что давно пора было.       Ацуму перестаёт расхаживать туда-сюда и поворачивается к брату, который плюхается на диван с таким видом, будто бы предпочёл сейчас оказаться где-нибудь в другом месте.       — Что ты тогда имел в виду?       Во взгляде, которым Осаму одаривает его, нет ни капли удивления.       — Именно то, что сказал. Ты сох по нему несколько лет, давно пора было взять яйца в кулак и признаться.       — Сох по нему?       Осаму смотрит на него так, словно он выжил из ума.       — Ты же влюбился в него, когда нам было ещё семнадцать. После нашей первой игры ты ещё несколько месяцев только о нём и говорил. И вспомни, как ты узнал, что он уезжает в другую страну играть в пляжный волейбол. Ты вёл себя, как будто тебя предали, типа как брошенный любовник, которого оставили позади. Это раздражало. Мы же постоянно тебя из-за этого дразнили. И не заставляй меня говорить о том, что было, когда он наконец пришёл в вашу команду. Я даже принципиально не стал читать где-то половину тех сообщений, в которых ты постоянно разглагольствовал про него.       — Это не значит, что я влюбился! — возмущается Ацуму, и Осаму закатывает глаза, после чего морщится и трёт их.       Без капель они всегда сохнут и зудят.       — Ты постоянно пялился на его губы, когда он с тобой разговаривал, и находил любой повод, чтобы прикоснуться к нему — то закидывал руку ему на плечо, то складывал подбородок на макушку. Ты ни с кем не вёл себя так ласково. И это я ещё не говорю о ревности…       — Чего? — вырывается у Ацуму. — Какой ещё ревности?       Он знает, что вёл себя по-собственнически, когда они якобы встречались, но точно не до этого.       Осаму снова смеряет его взглядом. Удивительно, как сильно он может оскорбить его, не говоря при этом ни слова.       — Сакуса Киёоми, — только и говорит он.       — Так, вот это точно неправда. Я не ревную к Оми-куну.       — Ой, не начинай, у тебя же лицо почти зелёное, когда они вместе. Если ты не пил с остальными, то всегда находил повод примазаться к ним, чтобы они проводили меньше времени вместе. Ты же каждый раз ныл, как ребёнок…       — Я… не ныл, — возражает Ацуму слабо, потому что… ныл?       Сейчас уже не вспомнить, но, если задуматься, даже до начала отношений Ацуму проводил с ними странное количество времени. Он думал, что, может, это потому, что они были ближе всего по возрасту, но Бокуто присоединился ещё раньше, а с ним Ацуму никогда не проводил столько времени.       Каким бы ни было сейчас выражение лица Ацуму, Осаму, увидев его, садится ровно и сужает глаза.       — Почему ты задаёшь все эти вопросы, как будто бы не признался ему пять месяцев назад и как будто понятия не имел, что чувствуешь?       Потому что он придурок. Вот почему. Всё это время Ацуму считал, что притворяться было легко, потому что они были очень хорошими друзьями, а дразнить Хинату было очень приятно, но на самом деле причина, по которой всё казалось так по-настоящему, заключалась в том, что оно и было по-настоящему. Всё, что он чувствовал, всё, чем они были друг для друга. Он просто не осознавал этого до того момента, когда Хината признался ему и весь мир будто пал к его ногам.       Он любит Хинату, а Хината любит его, и всё должно быть просто — только это не так. Потому что Ацуму облажался и слишком затянул с этой игрой в шарады, и теперь…       Теперь, что бы Ацуму ни сделал, он причинит Хинате боль. Расстанется ли с ним, как и якобы планировал, или же расскажет правду… Это сломает Хинату, и Ацуму даже некого винить, потому что единственный достаточно глупый, чтобы вляпаться в подобное, человек — это он сам.

***

      Для субботы в спортзале MSBY устрашающе тихо. Потому что, во-первых, ещё совсем рано, а во-вторых, матч был только вчера. Даже те игроки, которые придут на персональные тренировки, появятся позже, поэтому Ацуму устраивается на лавке в раздевалке и ждёт, пока придут остальные.       Он отправил всего лишь одно загадочное сообщение всем, кто был тогда на вечеринке, и попросил собраться здесь, и не пришлось даже говорить по поводу чего. Все и так знают.       — Итак, Мия. Для чего мы здесь? — спрашивает один из запасных игроков, когда все на месте.       — Я… хочу кое-что сделать, но не могу, если вы не согласитесь. Поэтому нужно решить здесь, — Ацуму делает глубокий прерывистый вдох. — Я не хочу расставаться с Сёё-куном.       — Да что ты, Шерлок, — фыркает другой игрок. — Ты и так тянул несколько месяцев, но скоро турнир закончится, и у тебя не будет оправдания.       Ацуму мотает головой.       — Нет, в смысле… Я вообще не хочу с ним расставаться.       На этих словах все замирают.       — То есть…. ты хочешь рассказать ему правду?       Ацуму вздрагивает, и Мэйан, их извечно внимательный капитан, собирает кусочки паззла первым.       — Ты хочешь сделать вид, что никакого спора не было.       Это обвинение, и Ацуму заслуживает его, хоть оно и похоже на осуждающую пощёчину.       — Я не хочу делать ему больно, — признаётся Ацуму, оправдание едва сходит языка несмотря на свою правдивость. — Он мне нравится.       «Я люблю его», — с отчаянием думает он. Очень сильно, слишком сильно.       — Я… хочу быть с ним… остаться с ним… и если я расскажу ему, если он узнает, что это всё началось со спора, то это просто разрушит его, и я не могу… он не может…       Ацуму думает о том, как легко Хината плачет за других, но никогда не позволяет себе роскоши сдаться на глазах у окружающих. Он думает о том, как выглядел Хината, когда сказал, что любит его — нежный и добрый и ни капли не удивлённый тем, что не услышал от Ацуму того же в ответ.       Он думает о том, как Хината становился увереннее в обращении с Ацуму, но за каждым его прикосновением всё ещё витала тень нерешительности, будто бы ему казалось, что однажды он попытается потянуться за прикосновением — а Ацуму больше не будет рядом. Не примет его. Больше не захочет его.       Ацуму не может сделать ему больно. Не может.       Это трусливо, ужасно и невероятно жестоко, но лучше он будет жить с этим чувством вины до конца своих дней, чем рискнёт возможностью погубить самого идеального человека, которого когда-либо знал.       — То есть ты просишь нас молчать, — медленно говорит Инунаки, и Ацуму сжимает руки в кулаки.       — Я знаю, что это нечестно, — начинает он, — и я знаю, что вы все думаете, что я настоящий ублюдок, потому что так долго притворялся. Но блин, что мне ещё делать? Просто сказать правду, что я встречаюсь с ним из-за спора, и надеяться на лучшее? Сказать ему, что всё это время я трахался с ним и при этом считал, что это враньё, и ждать, что он меня простит? Потому что…       В комнате слышится громкий вздох, и Ацуму так внезапно ударяется спиной о шкафчики, что даже не понимает, что происходит, пока ему в подбородок не прилетает чей-то кулак.       — Ну ты и говно, — рычит Сакуса, и в оцепенении Ацуму понимает, что другие товарищи пытаются сдержать Сакусу, но он крепко сжимает футболку Ацуму в руке и, если бы Мэйан не держал другую руку, наверняка бы ударил Ацуму ещё раз — и почему он вообще здесь? — Спор? — шипит Сакуса. — Ты встречался с ним на спор? Серьёзно?       — Чт… Нет! Ну то есть да, формально да, но я не хотел, — выпаливает Ацуму, чувствуя во рту медный привкус. — Это было просто дурацкое признание, а потом он сказал, что я ему тоже нравлюсь, и я не мог… Что ты вообще здесь забыл?       Но тут же кровь стынет в жилах, потому что есть только одна причина, по которой Сакуса Киёоми ходит в зал в выходной.       Ацуму поворачивает голову, уже охваченный ужасом, и там, в дверном проёме раздевалки, стоит Хината, крепко сжимая в одной руке спортивную сумку, и выглядит бледнее, чем Ацуму когда-либо видел.       — Ацуму-сан? — шепчет он — и чёрт, голос звучит так тихо, так дрожит, но это не идёт ни в какое сравнение с выражением, застывшем на его лице.       Нет.       — Я… Я не думал, что ты здесь, — всё так же шепчет Хината. — Я… Ты очень рано ушёл, и я подумал… Оми-сан забрал меня и сказал, что на улице бегать слишком холодно, и мы решили пойти в зал. Я не…       Он медленно оглядывает помещение, и Ацуму не нужно проверять, чтобы знать наверняка: все остальные замерли в таком же состоянии ужаса.       — Я не…       Он дрожит всем телом.       — Это был спор? Ты был со мной из-за спора?       Ацуму пытается заговорить, но ничего не получается. Рот открывается, но не издаёт ни звука.       Будто бы сердце Хинаты целиком сжимается внутри самого себя, а Ацуму кажется, что весь его мир разваливается на куски.       — А.       — Он не хотел! — резко выпаливает Инунаки, так же отчаянно, как и другие, желая всё исправить, но, похоже, единственный способен говорить. — Ни спора, ни притворяться, что у вас отношения — ничего. Это мы его заставили. Он хотел сразу всё тебе рассказать, но мы уговорили его, что будет проще сначала повстречаться, поэтому он просто…       — Сион, — бормочет Томас, кладя руку ему на локоть, и, должно быть, Инунаки запоздало понимает, что всё это звучит так, будто бы Ацуму заставили быть с Хинатой — будто бы он никогда не был нужен ему.       — А, — снова говорит Хината, словно тело пытается как-то отреагировать, но не знает, что сказать — и так даже хуже, потому что на каждом слоге его голос дрожит так, будто он босиком продирается сквозь грозу. — Я… — голос ломается, и сумка выскальзывает из пальцев, приземляясь на пол с глухим стуком, эхо которого настолько громкое, что все вздрагивают, но Хината, кажется, не замечает этого, потому что его боль сейчас намного ближе, и он тянет руку к груди, чтобы сжать ткань футболки, как если бы эта боль была материальной вещью, которую он может отделить от себя. — А. Я… — из горла вырывается сдавленный звук, худший из всех звуков, которые они когда-либо слышали, и Хината сразу же прикрывает рот ладонью, будто бы пытаясь протолкнуть его обратно, пальцы дрожат, как и он сам.       А затем делает худшее из возможного. Он пытается изобразить улыбку.       — А… н-ничего страшного, — говорит он. — Правда! Я… Надо было догадаться, надо было… Не надо делать такой вид, я не… — ещё один сдавленный звук, похожий на всхлип, который Хината не успевает сдержать, и лицо продолжало рассыпаться на осколки, как бы он ни пытался этого не допустить. — Надо было…       Ацуму вновь обретает голос, но горло саднит, внутри грубее, чем поверхность наждачной бумаги.       — Сёё-кун…       — Нет, ничего… страшного, я не… Это можно понять, я… Ты… ты, наверное, ужасно себя чувствовал, когда я сказал, что ты мне нравишься. Почувствовал ответственность, да? И… поэтому ты продолжал притворяться. Потому что ты не хотел, чтобы мне было больно.       Хината пытается улыбнуться, но улыбка выглядит такой неправильной, такой разбитой, что Ацуму чувствует себя так, будто кто-то нарочно рвёт его сердце на лоскуты.       — Ты… ты очень добрый человек, да, Ацуму-сан?       Внутри всё ухает и словно безостановочно падает куда-то бесконечно вниз.       — Сёё…       — Извините, — выдыхает Хината за своей фальшивой улыбкой и слезами, от которых мучительно больно.       Он слегка наклоняет голову вперёд, словно пытаясь спрятать повлажневшие щёки, но ни от чьего взгляда не укрывается то, как сгибаются его плечи, как, дрожа, горбится позвоночник, чего никто никогда не видел.       — Я… не хотел, чтобы от меня было столько неприятностей. Теперь можно не притворяться. Ты не…       Сдавленный всхлип, и он пытается улыбнуться ещё шире, после чего быстро кланяется и выпаливает:       — Ещё раз извините! Увидимся завтра на тренировке!       Ещё одна последняя, хлипкая, жалкая попытка успокоить — их, кто врал ему, кто причинил ему боль, — и Хинаты нет.       Ошеломлённое молчание, оставленное им позади, тянется будто бы целую вечность, но затем Ацуму чувствует, как злость поднимается к горлу, и, быстро вырвавшись из хватки Сакусы, бежит за Хинатой.       — Сёё-кун!       Ответа не следует, но Ацуму и не ждал его. В коридорах тоже пусто — Хината очень быстрый, всегда был быстрым, — но Ацуму в отчаянии, и он всё равно бежит по ним, внимательно прислушиваясь, чтобы не пропустить любые шаги или звуки, которые могут помочь ему понять, в каком направлении ушёл Хината.       В итоге он вырывается наружу через входные двери и оказывается на прохладном февральском воздухе и практически пустой парковке. С краю, на своём обычно месте, стоит машина Сакусы, но Хинаты там нет — его нет нигде.       — Сёё! — кричит Ацуму, но, ожидаемо, только его собственное отчаяние отзывается ему в ответ.       На всякий случай он проверяет всё здание ещё раз, но находит лишь пустоту. К тому времени, как он снова оказывается у входа, Сакуса уже стоит у своей машины и смотрит в телефон, но Хинаты нигде нет. И Сакуса всё равно садится в машину, всё равно уезжает, хотя Хинаты с ним нет, и Ацуму не может…       Хината пойдёт домой пешком? От мысли об этом Ацуму тошнит. На улице чертовски холодно, а он одет совсем не по погоде.       Ацуму садится в машину и несколько раз проделывает путь от зала до дома Хинаты и обратно, пытаясь понять, нет ли где-то Хинаты, чтобы подвести его. Безрезультатно. Он пытается дозвониться до Хинаты, но каждый раз натыкается на голосовую почту.       В конце концов дрожащими руками он набирает одно-единственное сообщение.       «Пожалуйста, напиши мне, когда будешь дома. Пожалуйста».       Спустя несколько часов, когда солнце уже село, он получает ответ.       «я дома»       Сердце ёкает в груди. Ацуму был уверен, что Хината заблокировал его. Нервно ёрзая на диване, он чувствует, как ноги дрожат после всего случившегося, и отправляет ещё одно сообщение.       «Сёё-кун, давай поговорим?»       Ацуму проверяет телефон на протяжении всей ночи, но ответа так и не получает.