часть четвёртая
26 февраля 2021 г., 21:10
На следующий день Хината не приходит на тренировку. Как и Сакуса.
Тренер говорит, что они заболели, но вся тренировка проходит в тяжёлой, плотной, удушающей атмосфере, потому что все прекрасно знают, что дело не в этом.
Это их вина. Ацуму. Всех их.
Ацуму случайно делает Барнсу слишком быстрый пас, и это не единственная ошибка, которую они совершают в тот день.
Между упражнениями все молчат.
***
На следующий день Хината опять не приходит. Но приходит Сакуса. Измождённый и напряжённый, он пристально смотрит на всех, кто бросает на него взгляд, и выглядит так, словно хочет заехать Ацуму по лицу, когда тот делает ему передачу. У него опасная аура, которая говорит, что всякий, кто приблизится к нему сегодня, просто так уже не уйдёт. После тренировки Ацуму всё же делает это. — Оми-кун… Он оказывается прижатым к шкафчикам раньше, чем успевает договорить, и это так похоже на случившееся позавчера, что Ацуму бы рассмеялся, если бы не ощущал такую пустоту внутри. Сакуса сжимает в кулаке ткань его футболки, и у него такое выражение… какого Ацуму никогда раньше не видел, даже в те дни, когда изо всех сил старательно действовал ему на нервы. Челюсть всё ещё болит после удара. Ацуму уверен, что рука Сакусы тоже. Никто из них не упоминает об этом. Хватка становится крепче, и Сакуса рукой пригвождает Ацуму к шкафчикам так же сильно, как делает это своим взглядом, и очень медленно произносит. — Я скажу только один раз и больше повторять не буду. Держись от него как можно дальше. Это не просьба. — Я не хотел делать ему больно, — сипло выдавливает Ацуму. — Я… я просто пытался… — Ты врал ему, — шипит Сакуса. — Несколько месяцев. Всё это время, пока он влюблялся в тебя, ты пытался решить, когда лучше всего с ним расстаться, чтобы не пришлось говорить, что вы начали встречаться на спор. Если ты не понимаешь этого сам, без того, чтобы я тебе об этом говорил, то тебе вообще не нужно заводить отношения. — Я просто хотел узнать, как он, — тихо говорит Ацуму. У Сакусы на лице чистейшее отвращение. — А ты как думаешь?***
На третий день Хината наконец-то возвращается к тренировкам, но облегчения никто не испытывает. Потому что у него всё ещё красные опухшие глаза. С тёмными кругами и на грани того, чтобы расплакаться. Он не поднимает головы и никому не смотрит в глаза, но всё равно улыбается и подбадривает всех, как всегда, несмотря на то что видимо дрожит, а все слова вымучены. Он играет великолепно. И это никогда ни для кого не было сюрпризом. Ацуму всегда знал, что Хината из тех людей, что никогда не позволяют своим эмоциям негативно сказываться на игре на площадке. У остальных, однако, не всё так хорошо. — Ну что с вами не так сегодня? — слабо посмеивается Хината, когда они снова лажают, потому что слишком напряжены, чтобы выполнять упражнения как следует. — Нельзя так играть, если хотите победить! Как мы станем чемпионами, если никто не может ударить по мячу? Взгляд Мэйана полон раскаяния. — Хината… — Мы победим! — отвечает тот. — Разве не это вы говорили на прошлой неделе? Так давайте побеждать! Я никогда не думал, что вы вруны! Все вздрагивают, понимая, как неправильно это звучит, но, что ещё хуже, они знают, что Хината вовсе не имел в виду ничего плохого. Он искренне пытается подбодрить их несмотря на то, что они сделали, и тот факт, что это приходится делать именно ему, постыден сам по себе, не считая всего остального. Поэтому они перестают давать ему для этого повод. Перестают лажать. Оставшееся время тренировки команда старается как никогда, и в конце Хината говорит, что они здорово справились, а сам не поднимает глаз. — Он потрясающий, да? — тихо говорит Инунаки с боковой линии, глядя на то, как Хината собирает мячи, и у него дрожат руки, что он старательно прятал во время игры. У Ацуму болит в груди. — Да, так и есть. Неделя проходит в том же духе, и Ацуму не знает, плакать ему или смеяться. Потому что на площадке Хината идеален. Это именно тот доигровщик, в которого влюбился Ацуму — стойкий, целеустремлённый, сильный. Но стоит тренировке закончиться, как он исчезает прежде, чем у кого-то из них появляется шанс извиниться, и избегает их в передышках между упражнениями, а когда они пытаются завести с ним разговор о чём-то помимо волейбола, он быстро извиняется и исчезает до момента начала следующего круга упражнений. Это слишком. Невозможно. Он изо всех сил старается вести себя как будто всё нормально, но как, чёрт возьми, это возможно после всего, что они сделали? Было бы гораздо проще, если бы он кричал. Если бы он разозлился. Если бы ненавидел их за это. Но вместо этого боль на лице… Ацуму будет помнить это выражение до конца своих дней. — Сёё-кун. Ацуму нагоняет его после особенно интенсивной отработки нападающих ударов и пытается не чувствовать боль от того, как вздрагивает Хината. Стоя спиной, он буквально за мгновение успокаивается и, держа в дрожащей руку бутылку с водой, поворачивается с одной из своих новых фирменных фальшивых улыбок. — Что такое, Ацуму-сан? Хочешь снова повторить знаки для матча? Ацуму сжимает кулаки. — Нет, я… Я хотел поговорить про… — А, не переживай! — смеётся Хината, и голос как будто бы совсем не дрожит даже от одного упоминания. — Правда! Я понимаю. Ты оказался в ловушке и сделал всё, что мог! Всё нормально. — Не нормально, Сёё-кун. Ничего не нормально. Я… сделал тебе больно… и… и спал с тобой, когда я… господи, я… — Всё нормально, Ацуму-сан! Я понимаю. У тебя не было выхода, — снова говорит Хината, стараясь успокоить, несмотря на дрожащий голос, — а я ещё такой приставучий, поэтому ты так поступил. Просто достаточно симпатичный, чтобы держать твой член в тепле, да? Ацуму судорожно вдыхает, эти слова ему до ужаса знакомы. — Это не… Нет, я не хотел… — Поэтому… давай не будем больше об этом, хорошо? — говорит Хината в ужасной попытке заставить свой голос звучать бодро — уже не первой, но в очередной раз безуспешной, потому что у него слишком открытое, слишком доброе лицо, на котором написано всё его горе. — Мы можем просто… забыть об этом. Обо всём этом. — Сёё… — Пожалуйста. И… вот оно. На этот раз голос надламывается, и Хината отводит взгляд, он пытается посмотреть назад, но не может поднять головы. И вот она, вот эта трещина на его лице, и через неё проглядывает опустошённый, разбитый мальчик, который, стоя на пороге раздевалки, узнал, что не нужен своему парню. — Пожалуйста. Ацуму тяжело сглатывает, сердце словно налилось свинцом. — Если ты так хочешь, Сёё-кун. Хината морщится. — И ещё… — начинает он и горбится, крепче сжимая бутылку и по-прежнему не отрывая взгляда от пола. — Можешь… можешь, пожалуйста, звать меня по фамилии? Ацуму словно дали пощёчину. За все те годы, что они знают друг друга, даже когда они едва ли были товарищами, просто двумя чужими людьми по разные стороны сетки, Ацуму ни единого раза не звал его по фамилии, и Хината никогда не возражал. Но просит об этом сейчас, после всего, что между ними было… Ацуму хочется кричать, а может, плакать или и то и другое, потому что это ощущается как конец — как признание того, что больше нечего спасать, и одна только мысль об этом, о том, что Хинаты не будет с ним навсегда… Она… Но когда, чёрт побери, Хината просил его о чём-то, даже когда они встречались? Когда вообще он кого-то о чём-то просил, не считая пасов? Ацуму пытается вспомнить и ничего не находит, и это… пугает. Чертовски пугает. Хината отдаёт так много и берёт так мало, а они всё равно сделали ему больно — просто потому, что могли. В течение всего того времени Ацуму твердил, что это всё ради Хинаты. Что он не хочет разбивать ему сердце. Но нет. Правда заключается в том, что Ацуму был слишком большим трусом, чтобы разбить своё собственное. В горле застрял булыжник, но он всё равно пытается улыбнуться. Следует примеру Хинаты и выдавливает абсолютно фальшивую улыбку. — Конечно, Хината, — говорит он. — Так лучше? В ту же секунду, когда Ацуму видит лицо Хинаты, он понимает, что совершил ошибку. — Сёё… Хината? — зовёт он встревоженно, потому что у него такое выражение лица… Хината быстро опускает голову, но уже слишком поздно. Ацуму уже видел его и теперь не понимает: с чего бы Хинате так выглядеть, если он сам этого хотел? Но времени догадаться ему не дают — слабым голосом, запинаясь, Хината снова говорит в позитивном ключе, что они увидятся завтра, и сбегает из спортзала, будто его преследует толпа настоящих монстров. Ацуму смотрит на руку, которую он, сам того не осознавая, протянул ему вслед, и спрашивает себя, исчезнет ли когда-нибудь это желание зарыться в яму и никогда из неё не вылезать. Вряд ли.***
В радости от победы на турнире ощущается горечь. Потому что, когда Хината завоёвывает финальное очко, на лице его проступает не восторг победы. Это душераздирающее облегчение, опустошительное и безграничное, словно он так долго держал в себе так много всего, что сейчас, после победы, оно грозится хлынуть наружу, и он не знает, как его остановить. Сакуса первым оказывается рядом, притягивает Хинату ближе и прячет его лицо у себя на груди, чтобы под видом радостных объятий скрыть от толпы выражение на нём. Ацуму тоже хочет подойти к нему, хочет крепко обнять и защитить от всего мира, но знает, что у него нет на это права, и это едва ли самое ужасное во всём этом сумбуре. Он даже не может утешить Хинату, когда тому плохо. Не может сделать совершенно ничего. В следующем за победой медийном цирке Ацуму чувствует себя привидением. Будто бы на самом деле его здесь нет. Их главная пиарщица недовольно смотрит на него, но, к счастью, не распекает за это. Скорее всего, она знает, в чём дело, учитывая, что Хината с Сакусой попросили не устраивать им совместных появлений с ним. Ацуму никогда особо не скрывал своих отношений с Хинатой в присутствии команды, он в принципе мало когда сдерживался, и теперь, когда всё закончилось, разница во взаимодействии слишком сильно бросается в глаза. Нужно быть слепой, чтобы не заметить этого. Раньше они были близки. Они были товарищами по команде, друзьями. Но за последние несколько месяцев их отношения переросли в нечто большее — и не только из-за фальшивых отношений, потому что на самом деле они всегда были настоящими, ещё до того, как Ацуму это осознал. С течением времени Хината стал его лучшим другом. Его любимым человеком. А теперь он ничто. Или, если говорить точнее, Ацуму ничто. Просто ублюдок, разбивший сердце.***
— И что ты собираешься делать, чтобы его вернуть? — спрашивает Барнс. Они сидят в идзакае по случаю победы, набившись в кабинку в глубине заведения. Ни у кого из них нет подходящего настроя, но выбора не было. На этом праздновании собираются множество руководителей команд, спонсоров и менеджеров, поэтому сидеть здесь и следить, чтобы всем всё нравилось, — это часть их работы. Освобождают только Хинату и Сакусу. На церемонии закрытия Хината, с покрасневшими глазами и до боли слабой улыбкой, выглядел так, словно вот-вот рухнет, и никто не стал выговаривать им за отсутствие. — О чём ты вообще, — угрюмо говорит Ацуму. — Я такой мудак. Так он и станет снова со мной встречаться, ага. — Ну… есть такое, — соглашается Барнс, даже не пытаясь утешить его. Даже самый добрый из них знает, что Ацуму — говнюк. — Но ведь Сёё не просто так тебя любил, м? Значит, можно как-то убедить его принять тебя обратно. Ну то есть ты же по итогу всё-таки любил его, разве нет? Ацуму прижимается щекой к бокалу с пивом и хныкает. — Очень сильно. — Тогда стоит попробовать, — твёрдо говорит Барнс. — Всегда важно приложить усилия, чтобы исправить ошибки, которые ты совершил. — К тому же вы в одной команде, — добавляет ещё кто-то. — Не может же он долго на тебя злиться! — Да, ты просто должен… убедить его в искренности своих чувств! Покажи ему, что он тебе важен! Нужен какой-нибудь серьёзный поступок! Серьёзный поступок… Ацуму думает о том, как Хината заботился о нём после происшествия с бабушкой, и его никто даже не просил. Как готовил для Ацуму почти каждый день, как бы ни уставал после тренировок — и всё ради того, чтобы его порадовать. Как украсил сердечками, свечами и цветами всю квартиру Ацуму, чтобы впервые сказать, что любит. А затем думает о выражении лица Хинаты в последние две недели всякий раз, когда Ацуму оказывается рядом, и внутри всё снова сжимается. — Нет, — выдыхает он. — Я, может, и хочу снова быть с ним, но Сёё-кун… — Хината, с горечью напоминает он себе, — заслуживает гораздо большего. — Да? Инунаки склоняется над столом с таким лицом, какого Ацуму давно у него не видел. — И что тогда? Просто отпустишь его? Возьмёшь и сдашься? — Ага. — Хм. Инунаки стучит пальцами по поверхности стола. — Тогда, получается, ты не будешь против, если он снова начнёт спать с другими парнями, да? Ацуму принимает сидячее положение так быстро, что товарищи по обе стороны от него порываются защитить свои бокалы от падения. — Не понял? — Ой, а ты что, ещё не думал об этом? Ну ты же понимаешь, что для Хинаты это вполне естественное развитие событий после расставания? Потому что если ты не собираешься завоёвывать его, то, гарантирую, соберётся очередь минимум из десятка парней. Резко обогнув стол, Ацуму берёт Инунаки за грудки и рычит: — Да пошёл ты, ты вообще понимаешь, о чём… — Мия. Мэйан крепко держит Ацуму за запястье и ждёт, пока он разожмёт кулаки, после чего неодобрительно смотрит на Инунаки. — Не лучшая идея, когда он выпил, тебе так не кажется? Инунаки не выглядит сколько-нибудь раскаявшимся. — Я просто пытаюсь сделать так, чтобы он вытащил голову из жопы и не совершил самую большую ошибку в своей жизни. И мы все знаем, что именно это и случится, если он отпустит Хинату. — Всё не так просто, — возражает Ацуму. — Я соврал ему. С чего он вдруг будет снова мне доверять? — Ну ты, может, и облажался, но он всё равно тебя любит. И все это видят, именно поэтому ему так больно. И в ваших отношениях, фальшивые они были или нет, вам всё равно было хорошо вместе. Вы подходили друг другу, были счастливы. Ты правда думаешь, что тебе будет так же хорошо без него, если он найдёт себе кого-то? — Я… Ответ очевиден, и он отрицательный, потому что нет, Ацуму так не думает, но ощущение, что все внутренности выворачивает наружу при мысли о том, что Хината просто пойдёт дальше, ещё не значит, что он действительно может повлиять на дальнейшие поступки Хинаты. Несмотря на то, что говорил Хината, у Ацуму не было права на ревность, когда они встречались — и тем более нет у него этого права сейчас. Увы, его эмоции всегда были чертовски иррациональными. Ацуму не успевает придумать вразумительный ответ, который бы не звучал как «он влюбится в другого парня только через мой труп», потому что отвлекается на телефон, который неожиданно вибрирует в кармане. Не так много людей, с которыми Ацуму поддерживает связь, и все те, с кем он общается, знают, что прямо сейчас он с командой. Это Хината. Первое сообщение, которое он отправил с тех пор, как Ацуму всё разрушил. «мы можем завтра поговорить?» Ацуму смотрит, не отрывая глаз. Заметив его реакцию, Мэйан заглядывает ему через плечо — любопытный говнюк, — но Ацуму даже не против, потому что ему нужен рационалист, который поможет подавить это странное чувство, зарождающееся внутри, пока не стало слишком поздно. — Эй, это уже что-то, — говорит Мэйан. — Ему тут Хината написал. Это же хорошо, да? Ну то есть он первый раз заговорил с тобой после расставания, так ведь? — Так, — эхом отвечает Ацуму. Глаза неотрывно смотрят на экран. Ему страшно, что стоит их отвести — и слова исчезнут. — Как думаете, о чём он хочет поговорить? — с любопытством спрашивает Барнс. Инунаки неопределённо мычит. — Обычно после этой фразы идёт какой-то разговор, а потом расставание, но раз расставание уже есть, то я даже не знаю, что такого плохого может случиться, по крайне мере, чтобы стало хуже. — Тем не менее, — говорит Томас, у него добрые и яркие глаза, чем-то напоминающие глаза Хинаты, — это начало, так ведь? Впервые за несколько недель Ацуму чувствует тепло надежды в груди. — Да. Это начало.***
Ацуму приходит в зал на пятнадцать минут раньше, и каким-то образом Хината всё равно уже ждёт его там. Когда Ацуму находит его, он стоит перед стеллажом в главном вестибюле и разглядывает фото с прошлогоднего чемпионата, стоящее прямо посреди полки в рамке из красного дерева под старину. Они ещё не заменили эту фотографию на новую, и Ацуму не знает, как Хината может смотреть на то, какими они выглядели тогда. Родными. Беззаботными. Счастливыми. В противоположность тому, что есть сейчас. Глубоко вздохнув, Ацуму делает шаг и идёт по направлению к нему. Хината не поворачивается до тех пор, пока Ацуму не останавливается рядом с ним, хотя наверняка заметил его присутствие с самого начала. А когда поворачивается, у Ацуму перехватывает дыхание. Хината выглядит измождённым. Под глазами у него тёмные круги, а кожа того бледного оттенка, вида которого на Хинате Ацуму не выносит. Обычно он держится прямо с той уверенностью, которую Ацуму находит просто потрясающей, но сейчас он слегка сгорблен, плечи опущены, руки спрятаны в карманы. Он всё ещё в куртке, а значит, либо пришёл недавно, либо не собирается задерживаться. Внутри всё стягивает в клубок, и, кажется, Ацуму знает ответ. Хината по-прежнему самое красивое создание, которое Ацуму когда-либо видел. — Привет, — тихо говорит он. — Я рад, что ты написал. Ты сам приехал? Хината мотает головой. Он знает, о чём на самом деле спрашивает Ацуму. «Оми-сан ждёт в машине. У нас сегодня много дел». То есть он даже не рассчитывает, что это займёт больше нескольких минут. Ацуму пытается улыбнуться, но это так похоже на то, что всё это время делал Хината, поэтому отказывается от этой затеи. Они были правы. Если он хочет попытаться вернуть Хинату, то должен быть честным. И, хотя от мысли о том, чтобы попытаться обнажить свою душу перед кем-то, хочется содрать с себя кожу, он сделает это — для него. Он сделал бы что угодно, если бы это означало, что Хината даст ему ещё один шанс. — Сёё… В смысле Хината… — Я хотел рассказать тебе, — говорит Хината, намеренно перебивая, чтобы не дать Ацуму договорить, и снова смотрит на фото, — прежде чем ты услышишь от кого-то другого. Ацуму застывает на месте. — Рассказать? Он медленно вдыхает. Выдыхает. И тогда Ацуму понимает, что Хината прячет руки для того, чтобы не было видно, как они дрожат. — Я уезжаю. — Уезжаешь? — болванчиком повторяет Ацуму. — В смысле… обратно в Мияги? Но я думал, что… у нас же ещё много мероприятий на следующей неделе, и… Разве у тебя нет встреч? Почему ты… Когда ты вернёшься? Что-то случилось в семье? Не сводя глаз с рамки, Хината тихо говорит: — Нет, из Осаки. В смысле уезжаю из Японии. Сердце Ацуму перестаёт биться. — Уезжаешь из Японии, — повторяет он глухо. Хината кивает. — Через два дня. — Через два дня. — Да. В… команду в Бразилии, «Asas Sao Paolo». Они такие замечательные, Ацуму-сан, и я был в восторге от их клуба, когда ездил туда. Они продлили приглашение, которые выслали в прошлом году, когда увидели мою игру на первом чемпионате, но я отказал им, потому что только-только начинал в Японии. В этом году они снова связались со мной, и сначала я не собирался соглашаться, но потом… — он закусил губу. — Потом я решил, что это отличная возможность. Я присоединюсь к тренировкам на следующей неделе. В голове стоит гул, не давая ничему из сказанного проникнуть внутрь, только чувство тревоги зарождается в груди. — Ты уезжаешь… через два дня… в Бразилию. — Да. — Это… Он пытается дышать. Не получается. Картинка перед глазами теряет чёткость, и он пытается снова, едва справляясь с прерывистым вдохом, но зрение поплыло окончательно, и он может думать только о том, что нет, этого не может быть. Нет, он не может так поступить. Нет. Н… — Нет. Напуганный, Хината поворачивает голову. — Нет? — Нет, — выдыхает Ацуму. — Ты не можешь. Что за херня, Сёё? Ты не можешь просто поставить нас перед фактом и бросить команду и даже не дать нам шанс… Не можешь. Только не из-за этого! — На это решение повлияло много разных обстоятельств, и… — Чушь собачья, и ты прекрасно это знаешь. Ты просто сбегаешь из страны, но не должен этого делать! Ты не должен… Он замолкает. Прикусывает язык, чтобы не заплакать — или не закричать. — Я могу уйти. Я уйду из команды. Если тебе невыносимо моё общество, то пусть оно не мешает тебе быть здесь. Ты можешь остаться. Глаза Хинаты становятся размером с блюдца. — Я не дам тебе так сделать! — А я не дам тебе свалить из Японии только потому, что я разбил тебе сердце! — Это не из-за… — Не из-за меня? Серьёзно? Ты реально собираешься гнуть эту линию, хотя на самом деле соглашаешься на предложение из другой страны, только чтобы не видеть меня? Ацуму протягивает руки и берёт лицо Хинаты в ладони, чтобы заставить его посмотреть на себя. Тот вздрагивает от прикосновения, но Ацуму рад, что не отстраняется. — Ты даже не смотришь на меня больше, — шепчет он. — Ты… ты ни с кем не разговариваешь, не смотришь никому в глаза, ты всегда выглядишь так, как будто сейчас расплачешься, но при этом давишь из себя этим ужасные улыбки, как будто бы считаешь, что мы хотим видеть именно их, хотя на самом деле мы всего лишь хотим, чтобы ты поговорил с нами, Сёё-кун. Нам нужно, чтобы ты с нами поговорил. Нижняя губа Хинаты дрожит. — Я не могу. — Нет, ты можешь, — умоляет Ацуму. — Я знаю, что мы облажались. Я знаю, что мы всё испортили и я не могу просто взять и исправить это своими бесполезными извинениями, но, честное слово, Сёё-кун, никто из нас не хотел, чтобы до этого дошло. Всё произошло случайно, и мы… ошиблись, когда принимали решения, но ты должен мне поверить: мы никогда не хотели… Хината вздрагивает и выворачивается, наконец освобождаясь. — Нет. Перестань. — Пожалуйста, Сёё-кун, просто… — Я… не могу. Не надо… — Просто дай я объясню тебе… — Я знаю, что ты не хотел сделать мне больно! — выкрикивает Хината. — Я всё время говорил себе это! Я знаю, что ты не хотел сделать мне больно, но ты всё равно сделал, и я… я не могу быть здесь, Ацуму-сан, это убивает меня. Я не могу… не могу стоять здесь и нуждаться в тебе так сильно, что становится трудно дышать, а потом вспоминать, каково мне было, когда я узнал, что это было не по-настоящему и почти вся команда знала об этом. И никто ничего не сказал. Это… С губ Хинаты срывается то ли рваный вздох, то ли всхлип, и, что бы это ни было, от него становится нестерпимо горько. — Мне больно. Мне очень больно, потому что я правда думал, что ты… Он мотает головой, пока по щекам текут слёзы. — Я не виню тебя в том, что случилось, но я больше не могу. Не сейчас. Не заставляй меня, пожалуйста. Он плачет уже в голос, не успевая утирать слёзы запястьями, но это и бесполезно, он не может собрать их все и просто закрывает руками всё лицо, и тело его сжимается, словно стараясь защитить его от душераздирающих всхлипов, рвущихся наружу. Ацуму чувствует, как его собственное сердце разбивается на сотни миллионов крошечных осколков. Даже не задумываясь, он обвивает Хинату обеими руками и прижимает к груди, ближе к своему колотящемуся сердцу, и это маленькое чудо, что Хината не сопротивляется и плачет ему в футболку, издавая сдавленные звуки, больше похожие на рваные вздохи, чем на рыдания. Это просто невыносимо мучительно. Сколько раз в своей жизни Ацуму жалел, что не может повернуть время вспять? Чтобы не выставить себя дураком на каком-нибудь мероприятии, чтобы исправить неудачную подачу? Всё это ни в какое сравнение не идёт с тем, что происходит сейчас. Ацуму бы отдал что угодно, лишь бы вернуться в тот день, отказаться от спора, а затем признаться Хинате уже по собственной воле, чтобы показать ему, как много он для него значит. Что угодно, лишь бы избежать этого момента времени, в котором он держит в своих руках самого замечательного на свете мальчика и вместе с тем может только одно — сдаться и отпустить.***
Хината уезжает в Бразилию во вторник. Ацуму не прощается. Вместо этого он садится за руль и два часа едет дальше от Осаки, пока не оказывается перед знакомой деревянной дверью, которая была его убежищем, когда он был слишком мал, чтобы знать, как скрыть свои чувства. Он всегда стучит, если приезжает без предупреждения, несмотря на то что у него есть ключ. Проходит целых тридцать мучительных секунд, прежде чем дверь наконец отворяется, и обескураженное лицо бабушки одновременно успокаивает и рвёт сердце. — Ацуму? Ты как здесь оказался? Он пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой. — Я облажался, ба. Очень сильно облажался. И начинает плакать.
