Чужое существование

За тот период времени, что Сичэнь вернулся в пристань Лотоса. И его желание сгореть в огне из лавы, он думал только об одном, о том, что Цзян Чэн, его. Весь, без остатка. Он так решил, и верил в это. И взгляд его на Цзян Чэна был от начала и до конца, не был верным, или полным. И теперь, он собирал его по кусочкам, настоящего, таким какой он есть. Злой грубый, и потерянный. Цзян Чэн представ пред ним, в миг, когда он ворвался в комнату, был до одури, нежным, сонным. Его красные губы, и жаркие глаза, были так манящи, и необычный цвет этих глаз манил сильнее… И он увлекся, смотря в чужую душу через его взор. И теряя себя, пытался совладать с дрожью собственного сердца. И теряясь в секундах, от осознания собственных неполноценных чувств, Лань Хуань нашел себя человеком, который хотел, и желал слишком многого. Вожделевший много, он прятался под маской благочестия. И теперь эта маска сползла с его лица, обнажив его сущность. И объятия, те сладкие и долгожданные, у него кружилась голова от запаха чужой кожи, от осознания себя, и желание. Он сжал в руках своих его горячее настоящее теплое тело, и сквозь стиснутые зубы почти неслышно втянул воздух, и почти потерял реальность, очнувшись тогда, когда сам вжимал свои губы в такую сладкую кожу, под которой вены, кровь, вся сущность человека была в его руках. И он пораженно, хрипло, простонал его имя. Я люблю тебя, по-настоящему. Он говорит это едва касаясь его, но в слух слов не произносит, шепчет, кричит сердцем и головой, и взрывается фейерверками, расцветающими бутонами света в темнеющем гиацинтовом небосводе. Ему важно сжать зубами его язык. Потонуть в ощущении блаженства от поцелуя, и стать единым целым, чтобы быть, одним, властителем. Чуть позже, он вознесет длань карающую. И кровь прольётся рекой, чуть позже, он покажет свое черное естество, но сейчас он в белом, и жадно глотая чужие вдохи, кажется самым счастливым. А едва Цзян Чэн оказывается в его объятиях, как потерянный котенок, сжатый в его руках, это дарит ему по истине лучшие ощущения. Лань Хуань уходя из покоев Цзян Чэна сверкает глазами, оглаживает своим взором талию, и чужую прозрачно белую кожу, глотая голодный стон. Он поистине голоден до этого тела, и этого человека. Он становится одержимы… И едва держит себя в тисках, и сжимает свою душу, которую обуял жар похоти.

***

Едва ли проходит дни. Сичэнь теряет рассудок, и мысли, теряет. Он едва живой, голодный, немного взвинченный и злой. Едва ли злость ложится на его лицо уродливой маской, ОН ПОД КОНТРОЛЕМ ДЕРЖИТ СВОЮ СУЩНОСТЬ. Мягкостью тона завораживает, смеется легко, и тихо. Только глазами сверкает, из-под полуопущенных ресниц, и жадно оглаживает фигуру главы ордена Цзян. Тот тих, свеж, и не многословен. Он отворачивает голову, сжимает пальцы и скалится почти не видно. Хмурит брови, как делал много раз до, и по взгляду понятно, нетерпение остаться наконец одному, тихое уединение, где нет лишних слов, и мыслей, людей самое главное. Он ведет разговор, остро, и не сдержано, в ответ на что-то усмехается. Тихо, и приподняв голову обнажает шею, незащищённую, нежную. Кадык ходит ходуном, как будто Ваньинь пытается высказать что—то мерзкое, сглатывает несколько раз, и опускает хмурый взор на собеседника. И Сичэнь теряется за своим наблюдением, слушает в пол уха, не вникает, и жадное чувство собственничества, как огонь по дереву ползет, горячий. Прощается, обрывает чужой монолог парой фраз незначительных. И идет к нему, тая желание оказаться немного позади, сжать рукой своей талию, и улыбнуться его собеседнику… Многозначительно. Огладить руками, или прижаться губами к шее. Оставить на это белоснежной коже, как холст, ярко красные метки, они были бы завораживающе прекрасны. — Господин Цзян, Господин Вэй, добрый вечер,— он голосом своим, разрушает натянутую, промерзлую атмосферу. Его обдает жалящим взглядом, как волной ледяного ветра. Цзян Чэн, не говорит не слова в ответ, кивает. Отворачивает взор, и сверлит человека, напротив. Сиченю не важно, для чего Вэй Усянь находится рядом. Он тоже взвинчен, обижен, гневно щурится, и не издает не звука. Их разговор остается тихой перепалкой взглядов. Они почти не кричат друг на друга, только едко выдают фразы. Цзян Чэн, закатывает глаза, прикусывает губы, тая желание высказаться нелицеприятно, дерзко, и громко обругав, наконец остаться одному… Сичэнь не хочет мешать, но находит взглядом Лань Чжаня, одним взмахом ресниц, и улыбки хватает для безмолвного понимания. Ванцзы, оказывается рядом с мужем в ту же секунду, ошпаривает взглядом Цзян Ваньина, все еще нетерпящим, ненавистным взором, и легко касаясь локтя возлюбленного, оглаживает его ладонь, чтобы увести его. Ему неприятен факт защиты, Сичэня, ему ненавистна сама мысль, о том, что его благородный брат, сейчас увивается за главой Цзян. Тот кажется не хочет замечать этого, он отворачивается, он хмурится, он строит вокруг себя стены. Но не учитывает одного, Лань Хуань ломает все преграды голыми руками. И не факт, что Цзян Чэн сам не сломается под чужим натиском.

***

За все время, проведенное среди людей, Цзян Чэн чувствует себя опустошённо, глупо, и хочется вырвать из себя все содержимое, кости, плоть, и кровь излить на землю. Оставив пустоту. Только вот не выход. Он не может быть столь малодушен, столь низменно убог, чтобы, получив жизнь, вновь и вновь мечтать о смерти. За закрытыми дверьми его покоев, тихо. В душе его громко, и зябло, и темно ужасно. Цзян Чэн не придает внимания знакам ухаживаний Лань Хуаня, как такой человек как Цзэу — цзюнь, может хотеть быть с ним? Ах этот вопрос уже заданный тысячи и тысячи раз, все ещё остается актуальным, выписанным на его костях, и его душе, несмываемой краской. — Что тебе нужно? — выходит резко, и злобно. Он не оборачивается, зная, что увидит благодушное выражение чужого лица. И свет падающий в окно, обрамляющий чужую фигуру, как волшебство, несомненно, отправит его самого в пучину ада. — Хотел удостовериться что с вами все хорошо, — шепчет. И голос его мягкий, тон бархатистый, и выверенный. Он льет масло лавандовое, он стелет мягко, он вручает чарку с медом. Он играет! Ваньинь фыркает раздраженно, ведет плечами будто стряхивает наваждение, и цепляется похолодевшими пальцами в одежду на груди, где сердце его предательское разрывается стуком. Он не слышит, как делает шаги человек позади него, но ощущает его движение, и мысли не возникает обернуться. Он привыкший не доверять свою спину, не оборачивается и трусливо, смеживает веки, и кусает щеки. А Сичэнь оказывается за спиной слишком близко, они почти одного роста и чужое дыхание оглаживает его затылок, и когда губы касается шеи, он вздрагивает и открывает глаза, пытается совладать с собой, и своим мерзким чувством, которое в груди его полыхает пожаром. Ему хочется обернуться, вжаться губами в чужой рот и почувствовать его руки на своем теле. И эта неправильное чувство, его любовь загнивающая, темная, склизкая, она испорченная, и он не хочет портить еще кого—то. И оттолкнуть не может, сопротивляется скорее для проформы. — Уйди уже прочь, и оставь меня в покое — надрывный шёпот в темноте, оглушителен. Цзян Чэн не пытается дернуться. Слегка оборачивает голову, и смотрит искоса, и взгляд его визави не взгляд милой овечки, нет. Тьма густая и плотная, жадность почти безумная, горячая, испепеляющая. И во взоре этом любовь… не та наивная, не детская влюблённость. Янтарным огнем горят радужки, в темноте, и горячие дыхание опаляющее кожу становится сто крат сильнее обжигающее. И Цзян Чэн, ловит только вздох прежде чем его наконец поцелуют. И это воссоединение губ, поистине будоражит его, и сдается в очередной раз, напротив своим словам, которые твердят ему убраться прочь. — Как не гони, я так просто не оставлю тебя одного, — и невежливое слова, непочтительные, в ушах его стоят слишком долго после ухода мужчины, что несет на себе шлейф медовый, и горячий. Цзян Чен чертыхается в очередной раз, и прикрыв глаза, лишь на мгновение улыбается своими истерзанными губами.

***

Идея быть ближе почти жалящая, кусачая пчела. И Лань Хуань не терпеливый, возникает рядом с главой Цзян слишком часто, слишком близко. Он наклоняет голову к его шее, шепчет губами улыбчивыми, и глазами сверкает преданными. Он заботливо подает руку, едва Цзян Чэн пытается встать со своего места, он позади неотрывной тенью шаг в шаг следует. И Ваньинь не противится, устало потирает шею, вздыхает, открывает рот, чтобы высказаться грубо. Только грубости уже не хватает, ему вообще много чего теперь не хватает. И хваленный Лань Хуань, теперь в глазах слуг и адептов, теперь почти бог. Он успокаивает одним словом разбушевавшегося главу. Он тянет его от нерадивых детей подальше, и отвлекает незначительной беседой, и незначимыми, но двусмысленными словами. Только обвинить его в грубости невозможно. Он чист, и сверкает льстиво, улыбкой оглаживает. Потом ловит чужую руку в свои ладони. Целует костяшки, и мягко прикусывает кончики пальцев. В его покоях, отстранённых, и тихих, пропахших благовониями, и его собственным запахом, и сладковатой вязью молодых лотосов. Он, Ваньинь, привыкает к чужим поцелуям, от которых в действительности отказать слишком сложно, от присутствия, от манящей заинтересованности, глаз жарких, и чужого голоса. Не хватает злости, на себя, на Лань Сичэнья. Он пускает все действия на самотек, и наблюдает, попыток отказать слишком много чтобы вспомнить все, но неизменно, все заканчивается чужими губами на его устах, его хриплым дыханием и тишиной, когда Сичэнь шепчет слова любви, и нежности, и ведет по талии ладонями горячими, чтобы тело вжать в себя. — Я люблю тебя, — чужие губы вырисовывают неизвестный узор на его коже. Цзян Чэн прикрывает глаза, чтобы не ловить пронзительный взгляд, направленный на него. — Я не подхожу, благородному…— он срывается в шёпот, — благородному белому нефриту. Молодому главе ордена Лань. Я не тот, что известен тебе. Я не верх благочестия. Его самоненависть ранит Сичэна. Ласково оглаживает чужую шею, и льнет губами жаркими в новом истовом поцелуе. Цзян Чэн усмехается сквозь поцелуй. И усмешка отнюдь не от шутки, а горькая, проплавленная обжигающим огнем, недолюбленного, жалкого человека. Сичэню горше, чем мгновение назад. — Ты подходишь мне больше всех на свете, — снова шепчет. Но слова его как сквозь завесу не доходят до чужого неверующего сердца. Ладонью он надавливает на грудь, чтобы повалить одеревеневшего, задумавшегося Цзян Чэна на кровать. — Я буду любить тебя, независимо от обстоятельств, — продолжает спустя всего мгновения. Цзян Чэн из-под полуопущенных ресниц осматривает его возвышающегося над ним, распростёртым по кровати. — Не смешно, — едва слышно вздыхает, отворачивается. Не верит. — Действительно, ведь в моих словах, только правда, — чужой шепот как крик. Уверением. Только Цзян Чен слишком закостенелый, и шрамами исполосован основательно, и чувства его атрофичные, и иссохшие. Он, Сичэнь, наклоняет голову к его лицу. Опаляет дыханием кожу на щеках, губах, и вглядывается в чернеющие чужие радужки. Ласково ведет рукой по ногам, к талии, задирает ткань, некрасивыми складками собирает ханьфу. Почти незаметно расплетает узлы завязок на одеждах, потому как ловкие пальцы, игровые, незаметные. Распахивает верхние уличные одеяния, и тёмно-фиолетовое ханьфу сползает по рукам, точёной талии. Ваньинь уже не сопротивляется, но помогать не спешит, знает, что будь то слова грубости, или ненависти, все что будет сказано им, не будет воспринято всерьез, его голос недостаточно громок, или неубедителен вовсе? Ведь если бы он не хотел, он бы давно использовал Цзыдянь, для его нахального поведения, мог бы. За стянутыми верхними одеждами следуют, и нижние белоснежные тончайшие, и сквозь них виднеются красные, и спелые ореолы. Сичэнь оглядывает его тело, вздыхает жадно, полной грудью, будто запечатывает его образ в своей голове, сглатывает на редкость вязкую слюну. Опускает голову вжимается в его шею, и прикасается зубами, нахально и дерзко. Впрочем, не больно, едва ли остается невидимый след. Ваньину можно только хмурится, сжимать пальцы на чужих плечах, в попытках безуспешных, и нестарательных, оттолкнуть или притянут поближе. Он сам не ведает о своих желаниях, и сейчас действует по наитию. Но ему не страшно, скорее неловко, скорее… жарко. И губы горят, и покалывает кожу от все новых и новых прикосновений чужих губ, и рук к его непривыкшему телу. — Я буду любить тебя, независимо от твоих слов, и действий, — шепчет ласково, и влажно языком обходит ушную раковину, спускается к чужой скуле, и вовсе захватывает губы в поцелуе, заново начиная сопротивление чужого языка. И будь он проклят, Цзян Чэн отвечает ему так же пылко. Всего за несколько минут, нагой Ваньинь всматривается в чужие глаза. Сичэнь же в противовес, в отношении с ним, тянет свои одежды нетерпеливо, и резко, слышится треск его зачарованных одеяний, слышится шуршание, и пыхтение, раздраженное. Они не сговариваются о том, что может произойти. Впрочем, отдать тело за мнимую любовь, столь велика ли эта цена? Как на полях страницы, чужие губы оставляют отметки, на теле, они красноватыми разводами, как помада тех путан, расчерчивает белоснежный шелк кожи. Сичэнь терпеливый, до его тела, горячий. Он тянется к чужому прессу губами и языком, обводит его как холст, раскрашивает в розоватый и пурпурно- фиолетовый, синюшный оттенок, больно засасывает, кусает. Осталяет как морозную вязь на коже своим языком, делает влажным. Мурашки толпами путешествуют по телу, покалывают, искрят, как и цзыдянь, фиолетовые ошметки бросает, и в темноте расчерчивает молнии крошечные. Отметки как весенние цветы, распускаются напоминаниями. Сичэнь торопливо, и жадно, прикусывает его соски, краснеющие от подрагивающих ласкающих пальцев, и губ, горячих и влажных. Это все создает бурю, она закручивается штормовыми разводами чернильно- похотливых глаз. И Цзян Чэн чуть не стонет, когда чужие зубы смыкаются так непривычно, так горячо. Его тело как спичка, как сухое полено, поражённое молнией, разгорается от желания. — Какой ты красивый, —пораженно вздыхает сквозь зубы Лань Хуань. ОН оглядывает под собой, как произведение искусства его Цзян Ваньина, рассматривает собственные отметки, и хочется ему сильнее сжать зубы, так что металлический привкус лег бы на его язык. И сладкой улыбкой одаривает, нежной, ласковой. Будто говорит, что все хорошо, что он не зверь, хотя зверем является. Губами ласковыми заманивает в пучину похоти, и разврата. И будь это сказано вслух, кто бы поверил? — Перестань, — звучит неубедительно. И в противовес словам, он сам тянется в чужие объятия, к чужим губам. И ведет по шее языком, слизывая солоноватый пот. Лань Хуань в тысячи раз становится горячее, жарче, и испарина на его лбу высыпается алмазной крошкой. — Конечно, перестану, чуть позже, — с усмешкой выходит неестественно, и он ведет руками, по дрожащими по бедрам, будь его воля, будь, будь он чуть менее благороден… Ах, думается о совершенно другом, яростном соитии, а не нежной, обласканной неторопливой неге. Чуть позже, несомненно он воплотит все, о чем думает, и будит слизывать чужие слезы как нектар божественный. Он продолжает свои действия, ласково ведет по рукам чужим, к плечам. Оглаживает топорщащиеся нижние штаны, и не удивлённо хмыкает. Ласкает кончиками пальцев его естество, и сквозь ткань, промокшую от выделившейся смазки. Только удивленный хриплый вздох ему служит ответом, и призывом к действию. Лань Хуаню хватает опыта, хватает желание, которое в его кровь пожаром бурлит. Он закипающий котел, и распаляет Цзян Чэна сильнее. Вжимается своим, требующим внимания членом в его ногу. Смотрит как тот пораженно открывает рот, как пытается сказать слово, одно. Только чужие, его губы мешают, и поцелуй отбрасывает все сознательное подальше. И нижние штаны стягивает мгновенно, слыша возмущённый вдох, задушенный их соединёнными губами. Так проще, Цзян Чэн пытается сопротивляться. Только попытки неуверенные… — Ты слишком красив, — звучит громко и пафосно. Только вот это правда чистая. Лань Хуань не может определится, не может не думать, о том, что ему хочется попробовать сильнее. Алеющие твердые горошины его сосков, или его блестящий от смазки член. Однако, слишком долго он не колеблется. Спускается ниже, и в горячем плену его рта, Цзян Чэн впервые за это время вскрикивает. И голос его выходит тонким, возмущённым, и жарким. Он пытается оттолкнуть его голову, и лишь спустя движение чужого языка, кладет ладони на шелковый водопад волос, и неосознанно прижимает сильнее. Стонет. Громко, влажно обводит прокусанные губы, и давится вздохом, едва чужой язык сжимается сильнее на уретре. Влажный хлюпающий звук его голосу вторит. Сичэньу важно знать, что Ваньину хорошо, и стоны слетающие, едва не доводят его к краю. Тело разгорячённое, распаляется сильнее, плавится и становится податливой глиной в чужих руках. Цзян Чэну не страшно, но страх — это совсем не та эмоция, которую он должен испытывать. Скорее неловкость, вкупе с раздражением, со смущением, и этот букет как взрывоопасная смесь, которая обжигает его ребра. В попытках вывернуться, отползти, только сжавшие как в тисках ладони, не дают двинуться, мыслить. И Цзян Чэн пусть и не покорно, принимает ласку, зажмуривается до цветастых пятен перед глазами, стонет, шипит, и ругается. Громко. Облизывает губы, и сжимает их же зубами. Ему до одурения хорошо. Его член плавится. Хорошо, и безвыходно. Он пытается совладать со своим телом, со своими стонами, руками, сжимающими тонкие мягкие нити чужой шевелюры. Упирается пятками в плечи, упирается поясницей в кровать, изворотливость видимо не его. На все его действия, его заглатывают глубже, горячее, и теснее. Так что стон выходит задушенным, писклявым. И тело прошибает разрядом молнии. Кажется прошла вечность. Кажется, его сломают насовсем. Кажется, слишком много, и закатываются глаза от удовольствия. Чужой рот ласкает его слишком сильно. Не хватает умения держать себя в железных оковах. И время обманчивое, растягивается в его голову морем. Он кончает едва чужой язык обведет уретру, едва сожмет губами кончик, обласканный, влажный. И Кончит. Так что все звуки в голове станут его криком, стуком сердца, тишиной. И он не увидит, не узнает, как тело, его предательское изогнется в дуге, голова откинется назад, и ноги, дрожащие ослабнут, руками будто малое дитя он будет сжимать его волосы, и простынь под своей рукою. Не увидит, как гримаса наслаждения проплывёт по глазам человека, что довёл его, до оглушения, лишь ртом своими, и не узнает, как изогнуться ярко алые его губы, в усмешке, не саркастичной, нежной, мягкой. И глаза его не медовыми, и не золотыми будут, а черными, похотливо страждущими, глазами зверя.

***

Цзян Чэн пытается не думать. Пытается отстранится, огородится стенами, те в свою очередь ломаются, рассыпаются, будто их и не было вовсе. Лань Хуань становится наглее, нетерпеливее. Однако не настаивает. Остается лишь наблюдать, остается оглаживать горячим взглядом спину. Иногда шепчет позади его спины, сжимая пальцы на плечах, не вжимается, но он слишком горячий. От него исходит жар адовый, и влажный звук его голоса, мягкий, ласкающий слух, теперь мерещится почти по всюду. И Ваньинь его ненавидит, или нет. Не может определится… Ладно он сам себе врет. Он чертов влюбленный идиот. И скрывает это так отчаянно, что самому уже смешно, и верится, совсем немного. — Меня наказали небесные чертоги? — спрашивает. В тишине кабинета ответ не поступает. И Саньду-шеншоу, устало потирает переносицу, и запястье саднящее. Чужие пальцы действительно как стальной хват, сжали его кости столь сильно, что кажется у него повредилась рука. Но это не столь страшно. Лань Хуань, сжавший своим тонкими, но невероятно сильными пальцами, кажется сам не ожидал от себя столь вопиющего действия, и вообще причинения вреда. Заметил сразу, хотя и тень боли на его глаза не упала, и не скривился он, не зашипел. В глаза только Лань Хуаня вдруг промелькнула растерянность, страх. Почти безумный. Он не произнес не слова после этого, хотя оказался возле него для того, чтобы, несомненно, позвать его на прогулку. Но слов не проронил, уставился на него как на чудо, или чудовище, оглядел своим цепким взглядом запястье. Попытался сказать слово, или пару, покачал растеряно головой и, сжав лишь немного ладонь, удалился, не сказав ни слова. Даже изменение не последовало, что само собой огорошили Ваньина, который провожал быстро удаляющуюся белоснежную тень. Цзян Чэн не успел даже произнести хоть слово, и теперь запершись в своем кабинете, он думал. Много, нудно. Раздраженно отбивая ритм по столу. Саднило запястье, белело, не так и страшно, к утру все пройдет. Цзыдянь на пальце сверкал, искрился, раздраженный. Будто его что—то злило. Хотя это скорее внутреннее ощущение его самого. И теперь, теперь… Он отпил мерно чаю. На редкость вкусного, не пресного. Отпил и застыл. Он давно не чувствовал этой сладости, давно не ощущал приятного бархатистого запаха. Чай, что ему преподнесли был столь же дорог, как императорские сокровища, и выращивался на склонах возле Ордена Гусу. Тот если быть дотошным преподносился лишь в качестве подарка, и был неимоверно дорог. Хотя секрета его дороговизны никто так и не узнал. Он пробовал этот чай… Давно. Слишком. И эти темные времена, как ноша на его плечах. И теперь сидя здесь запертый в темноте, обласканной лучами, едва ли пробивающимися сквозь окно, думал. И растерзанное его сердце, и душа его, затихшие, будто мертвые, распускали в себе цветы. Несомненно, он не придал этому значения. — Пришел извинится? — приподняв голову, он уточнил, грозно. Но на деле не злился. Смотрел лишь на чужие руки, открывшие дверь. И впустившие в кабинет, с затхлым запахом пыли и чернил, прохладный морозный воздух. Не поднял глаза, чтобы увидеть в чужом взгляде горечь, или сожаление. Ему усталому не хочется видеть ничего кроме спокойствия. — Да, — звучит немного надрывно. Глухо. Лань Сичэнь как нашкодивший пес, плетется ближе к нему. Присаживается рядом, на пол. Прижимается к его боку, и кладет фривольно ладонь на талию. Устало вздыхает. Жмется губами просящими и шепчущими не слышно прощения. Он хочет сказать, что не злится. Но слова из глотки изгнать не может. Слушает. Прикрыв глаза, думает о несправедливости, и ценности чужих слов. Но не находит ничего. Они остаются сидеть еще на некоторое время. Лань Хуань оглаживает, его пальцы. Массирует ладонь и достает мазь, пахнущую хвоей и мятой. Осторожно растирает по нежной коже. Тянет ладонь к своим устам, запечатывая поцелуй на костяшках и самой ладони. И эта нежность вызывает в Цзян Чэне противоречивое буйство. Он бы закричал, сказал бы убираться. Но не смеет, и тихая нежность чужих ласковых губ, и приятная укутывающая тишина, останавливают его. — Я люблю тебя, — шепчет, в который раз Сичэнь, осторожно развязывает, на затылке узел, и как бинт, укутывает его руку, в белоснежную ленту, обвязывает. Не смотрит в глаза, в которых непонимании плещется, и ярость, и неверие, которое не вытравливается ничем. Поднимается на ноги. И в тишине остается только дыхание и шуршание, уходящего Лань Хуаня. Тот не оглядывается, и как прибыв сюда, так и растворяется за дверью. Цзян Чэн не верит, и со смешком оглаживает плывущие облака на тонкой белоснежной повязке. — Я тебя… — шепчет, не заканчивает будто боится произнести что—то. И нет в нем любви, нет.

***

Столько предателей. Столько крови, на чужой руках. Шао Жань, ползет по полу своей резиденции. Перебирает пальцами по полам. Железный привкус оседает на язык, и расползается солью в глотке, и забивает нос. Воняет отвратительно. С хлюпающим звуком меч выскальзывает из чужого брюха, и пропитанная красноватой жижей доселе прекрасная одежда безвозвратно испорчена. Чужие глаза смотрят в потолок, и едва дергаются пальцы, и чужие губы, искусанные, и кровоточащие шепчут, проклятия, мольбы, и богу, и человеку что возвышается на нём, поверженным, забытым, предателем. — Больно? — шепчет возвышающийся, злой, демон в белом. Лань Хуань не вонзает Шоюэ еще раз. За дверь слышится как зовет девушка мать, как надрывно она плачет, видя, как слуг, и родных, пронзают мечи карательного правосудия. Дочь предателя, не останется жива, как не останется жив и ее не рождённый ребенок, и кровью, они своей смоют свой позор и предательство. — Отпусти, мою дочь, — просит, сквозь булькающий звук, выходящий из горла крови, Умоляющие движение, он пытается ухватится за полы белоснежных одеяний. Лань Хуань не вслушивается. Сбежавший предатель, посмевший скрыть от него. Он взял детей, и жил, оставив ничем неповинных наложниц, и отправился в небольшую деревню, где осталась его резиденция. Надеялся скрыть! Едва услышал, что кровью окропился меч главы Цзян, едва узнал что все кто помогал ему, отправились к праотцам. Ничтожный человечишка. Только они не отпустят ни дочь, ни сына его. Не дадут гнилому семени породить урожай. Цзян Чэн входит в комнату, спустя всего лишь миг. Оглядывает немолодого мужчину, с презрением, и нескрываемой ненавистью. Возаряется немигающим взглядом, и обтирает цветастым платком свой меч. И только тогда Шао замолкает. И глаза его расширяются от ужаса и осознания. Дочь его затихшая, больше не просит о помощи, не кричит в мольбе. Ее больше нет. Цзян Чэн молчаливо заносит руку. И кровью окропляет пол, и отделяет голову от тела. Слыша, как под напором ломается кость, и как затихает крик, в уже не живом человеке. Чужие крики уже как четверть часа замолкли. Стоны слились с тишиной, а кровь, пропитавшая чужую резиденцию, отравляющий запах пустила вокруг. И теперь удушливая волна как зов, притянет к этому месту столько трупоедов. Они не пожалели никого. За кровью платят кровью за смерть, чужой жизнью, и он, пусть и нехотя, позволил взять здравому смыслу, и законам заклинателей, верх. И теперь на его руках еще больше количество чужой крови. Луна серебрится в небе. Луна предательница, и насмешница. ЕЕ лик белоснежный и глаз зоркий, в небе хмуром и больном, освещает перекошенное лицо главы Цзян. Он хмурится сильнее как от боли, прикусывает губы, и язык, и пытается освободится. От призраков, от людей, от всего. Лань Хуань, берет окропленную красными разводами ладонь в свою, и сжимает окоченевшие холодные пальцы. Не произносит ни слова, и уводит. Уводит домой.

***

Жёсткость, рожденная войной, остается в Цзян Чэне. И он не может сомкнуть глаз. Слышится как рассекает воздух месть, как истончается чужой глас, и как красным, становится все вокруг. Его руки, одежда, его взор. И вечно ему слышится как зовет сестра, и надрывный ее шепот в темноте порождает ужас. И глотку дерет слезами, въедливая кровь растворяет его кожу, до мяса, до костей. И видит он не плоть свою, а белоснежные, увитые нитями сухожилий свои кости. И тело его мертвое, в грязной луже, утоплено, исстелено. Просыпается с тяжесть в груди, и криком, застывшим на искривленных губах. В покоях слышно, как он шепчет, и дышит загнанно, точно зверь. Видно, как озаряет голубоватым светом луна небольшую часть комрядом он вплетает похолодевшие пальцы в волосы, надеясь успокоится, и крик застрявший в глотке, как камень, испускает воем, побитой дворняги. Только слез не проливает. — Все хорошо? — слышится чужой зовущий голос от дверей. Ваньинь не отвечает, утыкается лбом в колени, и устало смотрит в темноту. Не поднимая взора слышит, как шуршит чужой шаг, и тело настоящее и живое рядом с собой. — Цзян Чэн. Он не отвечает. Отпускает свои волосы растрепанные, и молчит, пока его ладонью горячей и живой не тревожат. Пока та не оглаживает его сгорбленную, несущую на себе тысячи смертей, спину. И только в том момент, с губ срывается тихий вой. И слезы, как ненужная жидкость покидают тело, незаметными в темноте бриллиантам. Первые мгновения Сичэнь теряется, останавливает свое поглаживание, и замирает. С губ его едва не срывается чушь. Но упорно молчит, и тянется ближе. И Цзян Чэн как скрюченный корень женьшеня, в его руках, и на его коленях, плачет. И утробный крик рождается в горле, перерастает в настоящий вой. Он успевает лишь уткнуться носом, в пахнущее свежестью плечо, на стыке с шеей. Из глаз горячие как кровь слезы сыплются. И ему страшно, ужасно. Ваньинь хватается пальцами за спину, слишком широкую, твердую, и замирает, испуская свой голос. И не видит, как Лань Хуань, прикрывает глаза, и кривит губы, не зная слов поддержки. Не видит, как в глазах его темных, грусть, сливается с любовью, той не затаенной, открытой. — Тише, — едва слышно выходит голос, и он затухает, едва с губ срывается всхлип, и Цзян Чэн не слышит этих слов, не придает значения. Успокоение приходит слишком медленно. В голове мысли кучные, раздробленные. Он плачет от всего. От ненависти, от бессилия, ненависти окружающих. Оплакивает свои потерянные отношения, и свою безвольность, неумение признавать чувства. Оплакивает себя. За минутами его истерики, от всего скопленного легче. Саднит горло, и глаза его щелки, опухшие от слез, и несомненно красные. Нос заложен, а на губах, прокусанных корка кровавая. — Ваньинь, — шепчет, и ласково оглаживает его затылок ладонь. Он не поднимает стыдливых глаз, и не пытается подняться с чужих колен. В объятиях тепло, спокойно. — Хочешь пить? — Нет, не хочу. — … Тогда чего же ты желаешь? — вопрос неуместный, и совершенно бессмысленный. И тяжелая голова не дает слов правильных, чтобы ответить. И он не отвечает, утыкается сильнее головой в плечо, вздыхает надрывно, и сжимает губы. Отпускать Лань Хуаня не хочется, и он не отпускает. Понимая, что пусть даже их отношения не имеют четких границ, и совсем не походят на это самые отношения, он не может отказать себе. И ему. — Я тебя не оставлю, — через некоторое время, слишком неожиданно звучит. Цзян Чэн кривит губы. Его осторожно перемещают с колен в прохладную кровать, и сопротивляться сил нет, и тело вялое и тяжелое, как голова. Только Лань Хуань не уходит, словно нянька укутывает его в одеяло, и ложится рядом, поверх. И ему тепло, и жарко. — Спи, завтра. Всё образумится завтра. — Спокойной ночи, Ваньинь, — и шепот чужой оседает на его неподвижных губах нежностью, непознанной и легкой.

***

За растворенной нежностью, прячется горячее желание. Лань Хуань, рядом с ним, горячий, и голодный кажется. ОН утыкается носом и губами, в его шею. Тянет воздух, напоенный его запахом, и прикрывает веки. Ему мало слов. И теперь, теперь он ближе намного. Он тянется в поцелуях утренних к его губам. И первое время Цзян Чэн противится, отмахивается. Бранится. Только вот ему кажется нипочём чужая ярость. И его рот на чужих устах оставляет влажный, наполненный горячим желанием поцелуй. Впрочем, это становится привычным, как-то что Сичэнь спит на его кровати, и каждая ночь, его наполнены горячими объятиями. И не перерастают они в похотливую пытку. Только от того не легче. — Я люблю тебя, — утыкаясь носом в затылок, влажно шепчет. И голос его хриплый и сонный, зарядом тока проходит по позвоночнику и венам. Цзян Чэн не может ответить, до сих пор то ли сомневается, или возможно боится. Но не отвечает. Ответа не требует, и горячее тяжелое тело жмется к его спине сильнее, и объятия становятся крепче. Только вот дальше нечего не происходит. И день начинается снова, и захватывает его работа, и встречи, тренировки. Только ночью, спокойно и тепло. За холодной зимой, за кровь на руках, его расцветает весна. И теплее в душе становится. И Цзян Чэн расцветает. — Поцелуй меня, — выходит неразборчиво, глухо. Лань Хуань почти неверии смотрит в его глаза. Только не отказывается. Сжимает пальцы на затылке, и вжимается ртом в его губы, и влажно, и горячо становится. Цзян Чэн не знает любви, и отдает как может. И плотская, почти яростная любовь его наполняет. И горячие стоны, срывают его в пропасть. И тело, горячее и влажно от пота, извивается на простынях. Сичэнь получает любовь, в ответ, только вот не этого он хотел, но не противится, и сильнее сжимает зубы на коже, расставляет укусы по телу, и ждет, ждет в ответ на свои слова чувств, а не откуп.

***

— Что ты хочешь услышать от меня? — злость ползет по венам. Цзян Чэн вспыхивает подобно спичке, и смотрит злыми, налитыми злостью и кровью глазами. Между ними эта сcора из—за пустяка. — Я хочу, чтобы ты ответил, на мой чертов вопрос! — грубо, и громко. Лань Хуань встает со своего места. Обходит комнату, и устало потирает переносицу, и смыкает веки. Ему хочется сжать чужие плечи и наконец встряхнуть его. — Ты знаешь…— шипит, и вязкая злость оседает на языке ядом. — Я не люблю тебя, не люблю. Понятно! Сичэню не больно. Он смотрит в глаза, и в тех ярость плещется, темная как ночное озеро. Цзян Чэн почти кричит, срывается. Только и правды не говорит. Не любит возможно, но, Лань Хуань прекрасно осведомлен о нем. Он вычитывает его как книгу, изучает повадки. И знает его ложь на вкус. В ответ усмехается. И проникает в чужое личное пространство, загораживает сидящему Цзян Чэну обзор на дверь. Тот поглядывает на нее часто, будто пытается сбежать. Но не получится. Не отпустит. Душит его ярость, и не на Ваньина, она направлена. На себя. На свою несдержанность. — Не любишь значит? — у него во рту примерзкий привкус кислоты. — Нет! — Полюбишь, — не вопрос. Факт и его констатация. Цзян Чэн фыркает, выпивает весь чай. И не отвечает. Потому как не полюбить не сможет, да и лжет он, лжет себе. Его любовь все еще живет, просто не верит ни себе ни ему. За тишиной следует успокоение, и Сичень, присаживается рядом, горько сжимает губы, и ласково ведет по пальцам чужой ладони, сжимает. Ему доставляет удовольствие — это касание. Он хочет сказать, слишком много. Цзян Чен же в ответ выливает недоверие. И усталость в нем, скопившаяся, и яростная, от битв, словесных. Недоверия, и ярости, выливается в опустошение, и непонимание. Это непонимание в них двоих слишком велико. Сичень же старается, льнет ближе, взывает к нему голосом уверенным и нежным. Пробивает руками голыми стену каменную, и ждет, все еще ждет лишь одного одобрительного взгляда. Ему давно не хватает поцелуев, вскользь брошенных слов. Не хватает просыпаться просто рядом, и не волнуют его ни соития, ни слова. Только вот сердце чужое закрыто, и он, сдирая свою кожу рвется в самое пекло бури. Ссора стихает. Кажется, за дверью слишком тихо. Наверняка адепты ретировались едва услышали крики. Их отношения, на виду, не привносят много хлопот, Предрассудков, и пересудов много. Их всегда много. И шепчутся все так же только теперь на языках у людей их отношения, а не чужая кровь, и братоубийство! Сичэнь остывает, и пожар в груди утихает. Ему невдомек как наконец донести, до закрытого, нелюдимого Цзян Чэна свои чувства. Слова не действуют. Он мягок, но настойчив, дарит ему улыбки, и вяжет свою ленту на запястья. Шепчет, в темноте свою любовь. Знает, что Цзян Чэн не спит, и тот свою очередь понимает это. Слушает, и мирно вздыхает. Не прогоняет из покоев, и оставляет рядом с собой. — Амибатха, — устало выходит. Лань Хуань сжимает ладони на щеках, и тянется в поцелуе. Наконец заканчивая некрасивое представлением. И становится лишь теплее, не горит, не горчит пепельный ветер. Затихает ярость, сжигающая, чужая и неподвластная как тьма.

***

За столько времени, Цыжень устало вздыхает. Ему кажется мир, сошел с ума. Оба племянника каким-то неведомым образом оказались обрезанными рукавам. Несправедливость режет его как нож. Но что поделать, он сам толком не знает. Ему и так хватило Ванцзы и вечно суетливого Вэй Ина. Тот и по сей день головная боль, повязанных на непреклонных законах Гусу. Он конечно не видит большой проблемы в Цзян Чэне. Тот был достаточно хорошим ему Учеником, и прекрасным главой клана. Он помнил его с малых ногтей, и мать его помнил. Пурпурная паучиха растила свое дитя, в недостатке любви, и как отец был отстранён, она яростно давила… Он молится по вечерам. — Дядя, — важный, слишком низкий поклон, ему кажется невежливым. Только вот в ответ он устало отмахивается. Сичэнь выглядит, здоровым. Больше в глазах не потухшие звезды, и нет всеобъемлющий тьмы. Он светится мягким влюбленным светом, тот так похож на отца его, когда он влюбленный в госпожу Сай. Та несомненно не зря носила имя Хуа. — Присаживайся, — выходит неловко. — Конечно. Спасибо что принял меня, столь быстро, уже сидя за столом, наблюдая за ливашими руками дяди чаем. — Как я мог проигнорировать главу Лань? — в ответ выходит, немного смешно, и все так же неловко. Лань Цыжень, все такой же педантичный и преданный законам. Только Лань Хуань этого никогда не любил, но воспротивится дяде, это нужно иметь отвагу, и стойкость. Он посмеивается почти незаметно. — Я давно не глава, Ванцзы хорошо справляется в мое отсутствие, — он не намекает, и почти прямо говорит о возможных переменах. В ответ раздраженный вдох, слышит. Но не брань. — Ты прекрасно знаешь, это невозможно! Оставить пост главы… Заклинатели, и так не видели тебя больше двух лет, — но это отговорки, они оба прекрасно понимают, что он лучше подходит на роль главы ордена нежели Лань Чжань. У того нет коммуникабельности, и ошибки он прощает лишь Вэй Ину. А это неприемлемо. — Дядя, — он не прерывает разбушевавшегося Цыженя. Только парой минут позже зовет, — Вы ведь понимаете, мое желанием, в данном случае будет иметь больший вес, чем чужие слова, и желания? — Понимаю. Потому, передав орден Ванцзы, ты должен, уладить все дела, сейчас. Оповестить все Ордена, и остаться в Гусу, на это время. — Хорошо, — согласие дается нелегко. Но это единственный выход. Он не отрекается от Ордена, но хочет быть ближе лишь к одному существу, человеку. Ваньин чихает, и прикрыв в темноте ночи глаза, не может уснуть. Ему кажется не хватает Сичэньа, но он отворачивается от этих мыслей. Но не засыпает.

***

Конечно, сбор по поводу отречения, или скорее передачи Ордена новому Главному заклинателю, эта тема обсуждения номер один. И Гусу в свою очередь, как рой пчел гудел от новостей, и адепты, приученные быть тихими и послушными, не могли сдержать себя от слов, от мыслей в конце концов. Сичэнь безвылазно просидел в кабинете больше месяца. Дел и впрямь оказалось много, но он решал самые важные, остальные, более мелкие, и не требующие столь пристального внимания отдал Ванцзы. Тот не отказал в помощи, понимая, в любом случае его брат будет настойчив, и оставит свой пост. Ему привычному к тишине и покою в облачных Глубинах, не хватало пристани Лотоса. Цзян Чэн снился ему ночами летними и жаркими. И влажно становилось в ночных одеждах. И развратный демон похоти пожирал его неудовлетворенное тело. Он несомненно писал письма. Жаждал момента встречи, но оттолкнуть свое обещание не мог. И находился в своем Цзынши, как в уединении, страдая, от собственных решений. — Когда вернусь… — он не продолжает. В голове картинка слишком развратная. Он устало потирает лоб, и наконец касается себя. Что бы замять свою неудовлетворённость наконец. Ваньин, будет рыдать, когда он вернётся. Несомненно, слезы будут от наслаждения.

***

Некомфортно, первое, о чем думает Цзян Чен, уставившись в окно. За дверью кабинете цветет весна. Она наливается зеленью, и горячий воздух, приносит запах едва распустившихся цветов. Работа не ладится, она тормозит едва начавшись. Он не может даже высказать грубость, или саркастично скривить губы. И как пришибленный, он остается в таком настроение последний пару недель. Ученики и адепты, шугаются и шарахаются от него. Гуй Дэншен невзначай интересуется самочувствием, и в ответ получает пронзительный злой взор. Глава Цзян, его конечно не собирается убивать, но взгляд его темный и злой заставляют замолчать. Он первым понимает в чем причина столь неоднозначного настроения, но высказываться не спешит, ему важна его шкура. А Любое упоминание главы ордена Гусу, вызывают лишь злость, и брань. И, пожалуй, со временем, за прошедшею пару недель, все это осознают. — Глава Цзян, — тихо, даже слишком, стучат в створку кабинета. Испуганный младший ученик в руках удерживает запечатанную корреспонденцию. Ваньинь поднимает взор. Дверь же отворяет старший ученик. Принимает письма едва проходя по печатям взглядом. Младший испуганно удаляется едва слышно чертыхается, когда цепляется непослушными ногами о пол. Пишет несомненно Цзинь Лин, и Лань Хуань, и парочка мелкий полузабытых кланов. — Что там? — интересуется без всякого интереса. — Извещения, и письма от главы Ланьлинцзынь, и письмо от ордена Гусу Лань, — едва последние слово слетает с его губ Ваньинь цепляется взглядом за это письмо, и ожидающе, смотрит как ему преподносят их, письма. Он старается выглядеть не напряженным, и не радостным. Только эта маска столь плоха, что нетерпение явно отпечатывается во всех его действиях. Гуй Деншен, очень хороший старший ученик. Он удаляется едва оставляет письма на столе, прощается смазано, но почтительно, и Ваньин нетерпеливо ерзавший на месте застывает. В тишине кабинета кажется слышно, как стучит набатом его сердце. Он распечатывает твердую восковую печать. Дрожат руки, и это ощущение, нетерпения, нервозности прошивает его насквозь. Он не думает о своих бессонных ночах, и желание скользящим в нем горячими лентами. Только сжимает пальцы вчитываясь в каждую строку письма. И улыбка сама собой крадется на его уста. Он сглатывает нервно, и облизывает в миг пересохшие губы. В голове образ Лань Хуаня стоит нестертый, яркий и свежий. И этот образ снится ему ночами не долгими. Ваньинь конечно тот еще дурак. Это осознание в нем живет всю жизнь. В голове всплывает их быстрое прощание. Сичень казался ему нервным, дерганным. Он сжимал в ладонях его руки. Он целовал его лицо долго, и властно завладевал его губами. Говорил, что—то. Он не помнит. Остается памяти только: — Я скоро вернусь, подожди немного. И это немного, вдруг оказывается намного больше чем пара дней. Цзян Чен только в последствии узнает с чем все это связано. И мгновение даже отдыхает от чужого горячего, и слишком близкого присутствия. Но дальше, дальше его ломает. Ночами ему снится неторопливая нега и ласка чужого языка. Мягкий взгляд медовый, и завораживающий, такой каким он встречал его по утрам. И сонные хриплый голос стелется в нем нетерпением, похотью. И вспыхивает как огонь в печи. — Цзян Чен, — зовет шепчет. Влажно вздыхает в самую шею, чтобы прикоснуться зубами. Зовет и оглаживает своими большими ладоням талию. Потом скользит едва касаясь кончиками пальцев по бокам, и прессу. И нежность эта, в нем рождает вожделение, которое спазмом охватывает его горло. И он зовет, и просит, едва слышно, почти не шевеля губами. Но этого всегда достаточно, Сичень знает все и так, без лишних слов. Он рождает в них, двоих бурю, отменяет все стены, и границы, уничтожает своим присутствием его сломленную недоступность, от которой и остались лишь опилки, да осколки. И Цзян Чен, понимает, прямо сейчас что его действия, его слова, могли уничтожить ту единственную нить между ними. Пожалуй, так было бы легче. Он бы не метался столь долго, он бы заново похоронил себя под грудой бумаг. Сковал себя цепями, и наложил печати на глаза, и жил жизнью, продолжил точнее, жить мертвецом. Но его сломало, его разрушило, его просто уничтожило чужие присутствие. И Сичень понимавший, что натворил, пусть действовал с напором, но никогда с принуждением. Это подкупало. И пусть он бессовестно пользовался своим положением, он неоднократно вспоминал одну пословицу: «Птица в руке стоит двух птиц в зарослях». И как оказалось, в последствии он не захотел отпускать из рук своих птицу перемен, и даримого, блаженного счастья.

***

Сичень выгорал. Едва его слуха касался отзвук, любви между его братом и его супругом, едва, Вэй Усянь начина смеяться или шутить, Сичень застывал. Его корежило. И недоступное, слишком далекое, человеческое тепло, его Цзян Ваньина. Он был готов отдать почку или сердце, если бы ему дали возможность увидеться на миг. Но обещание данное его дяде, пожалуй, держало немного сильнее, и понимание, еще немного и передача титула будет концом или новым началом. Он надеялся на второе. И перебирая бумажки, он вздыхал сквозь зубы. Он прикрывал уставшие глаза. Он ненавидел чужие просьбы, написанные от скуки. Предложения взять в жены одну из дочерей, ему обещали горы золота, и наложниц целый гарем. Корону дракона, и прекрасного феникса рядом. За прошениями, личными или наоборот. Он думал только о том, как окажется в чужой постели. Это уже не в первый раз. И терялся застывал изваянием мраморным, но упорно отгонял картинки, стоящие перед его взором. Продолжал работать. Принимал не только письма, посетителей. Лил вежливость как масло лавандовое, улыбку обмазывал медом, и участливо кивал. Склонял на свою сторону. Не обещая при всем невозможного, или недоступного. Вечерело. Солнце садилось отблеском багровым за горизонт. Кроваво красное небо, как костер, разоренное пепелище его жизни. Так горели костры на войне, догорали, оплавляли метал, и сжигали кости, врагов, друзей. Всех. Эти костры оставались единственным напоминанием, что война уже была закончена, и люди погибшие по его вине, или от его рук сейчас были черными пепельными облаками, пятнами на одежде и в его сердце. — Я стучался, — оповестил голос, заставив вздрогнуть. Голова Вэй Ина, наклонилась в бок, и он немного, лишь уголками губ улыбнулся. Стука Сичень по правде не услышал, но приветливо махнул рукой. Компания мужа брата была не столь и плоха. НО разговор не начинался, а Вэй Усянь будто чего-то ждал. — Зачем я понадобился старейшине Илин? — это обращение покорежило лицо, но мужчина немного хмурил брови, и обращать пристального внимания на укол не стал. Замялся. — Я хотел попросить, — вышло неуверенно и глухо. Но с надеждой взглянул, и порывшись в закромах одежды, вытащил небольшой конверт. — Вы хотите передать письмо Ваньину? — немного удивленно спросил. Но более удивлённым оказался сам темный заклинатель, и его улыбка не была самоуверенной как обычно. — Да, — он пожал плечами. — Я постараюсь… Но обещать ничего не смогу. Вы должны понимать. — Я понимаю. Понимаю! — вышло немного более резко чем он рассчитывал. И более нервно. — Быть может, хотите чаю, — немного поздно он проявлял благоразумие приветливого хозяина. Но Вэй Ин только улыбнулся широко и открыто, но отказался, сославшись на неотложные дела, гулей, и Умертвей.

***

Книга выпала из рук, со туком, глухим, но тяжелым. Лань Хуань отрешенно вгляделся в строки на страницах, но наклонился за исписанной рукописью. В голове его творился самый настоящий хаос и раздрай. — И были они часть одного целого, — извещала первая строка, красными чернилами испачканная. —Дракон, и Феникс, что в жизни встречаются в людях, столь же редки, как и корень тысячелетнего женьшеня. У каждого из драконов, есть свой феникс. Но люди почти не знают сказок, и не верят, в сказания, стертые временем. У каждого дракона есть своя, истинная — пара. В людях качества Дракона и Феникса, проявляются слабо. Но есть несколько признаков. Первый и самый важный, это маяк или якорь. У каждого человека есть свой якорь, они не дают уйти человек в реку перерождении. Второй, Дракон и Феникс, образуют самые крепкие пары. И при определённых условиях, прикосновение, к Фениксу несет непоправимые последствия для людей, для всех кроме истинного — дракона. Сичень складывал, или точнее умел складывать два и два. Третье … он не дочитал. Даже не взглянул. Да и зачем. В груди колотилось сердце, и работа, оставшаяся ушла на второй план. Он хотел сорваться с места, в пропасть, и припасть губами к чужим губам, или ступням, в коленноприклоной позе. Осыпать словами, и благодарностями, и сжать в руках, в объятиях крепких. Будь он свободен от обязательств несомненно, совершил бы массу невозможного. Но груз ответственности останавливал, и давил на плечи. Смирение не пришло, и в руках треснуло перо.

***

— На следующей неделе собрание, — известил Цижень, едва поклонившись на входе. Ему не прельщала мысль, что наследник так просто оставит свой пост, но решения менять тот как оказалось не собирался. — Да. Все документы и прошения, по большей части рассмотрены. Самые сложные задачи я расписал, по несколько пунктов, и сбор, и защита урожая, так же готовы, в виде плана. Ванцзы поймет, — Сичень привстал, так же поклонился. Устало растянул губы в полуулыбке, и замолчал. Его дядя прошествовал к столу, и едва подав знак остался ждать. Между ними не завязался разговор. Тишина опустилась на комнату прохладным стеклянным куполом. На самом деле им обоим не чего было сказать. Все слова и доводы, были высказаны, и противовесы, и претензии… На столе кипа бумаг. Сичень устал от этих записей, неровного подчерка, непонятных иероглифов, которые приходится расшифровывать. Устал от претензий прошений, словоохотливости и лебезящие. Ему противно. Горячо. Он думает, как пьяный о том, как бы оказаться как можно дальше, в чужой постели, в объятиях, о человеке. Ему хочется верить, что Цзян Чен его ждет. Ибо его огонь сейчас не просто горит, полыхает. Он затапливает его и облизывает внутренности. Наружу выбраться просится. Цижень прокашливается, отвлекая от крамольных, вожделеющих мыслей. Сичень не вздрагивает, ведет плечами, и смаргивает наваждение. Улыбается, когда подносят чай. Им кланяются и уходят, и тишина остается почти нетронутой, натянутой. Они молчат слишком долго для того что бы начать непринужденный разговор. Вечер подкрадывается почти незаметно. Багровый закат, догорает. Лиловый в небе как символ Юньменя Цзян. Сичену грустно и тоскливо. Он смотрит в окно, не на гостя. Снова теряется. Хоть минуту. — Минуту на что? — вопрос звучит достаточно неожиданно. Происходит заминка, и Сичень осознает, что прошептал свои мысли. — … Это были просто мысли в слух, — шепчет неопределенно, пожимает плечами. Сказать, что хочет увидеться Цзян Чена, с пониманием что дядя разозлится. Он и так не в восторге. — Ты так похож на своего отца, — ни с того ни с сего, глухо звучит голос. — Действительно? — вопрос звучит удивлённо. Цижень в ответ кивает. Немного молчания, они оба думают о своем. — Я займусь оставшимися делами. У тебя есть немного времени для отдыха, — неожиданно. Сеченье вглядывается в вечно хмурое, лицо. И через мгновение, он вскакивает на ноги, мечется по комнате, едва не сносит небольшую полку с книгами, и не переворачивает стол. Дядя удаляется, всего через пару мгновений, оставив племянника паниковать, не слишком долго. Но этого хватает что бы сердце сделало кульбит. Он собирается всего пару минут. И встает на меч…

***

В Цзян Чен не может заснуть, он чувствует беспокойство и дискомфорт. Ему мешает всё: длинные волосы, ночная одежда, одеяло. В комнате слишком тихо, сердце стучит громко, а темнота кажется пугающей. Единственным источником света является разбитая лучина, а цзядянь, меч хозяина, излучает настороженность и гнев. Цзян Чен не понимает, что его тревожит, но чувствует себя неуютно. Мысли кувыркаются. Он не может не думать о Лань Хуане. О его губах, мягких и требовательных. О его голосе, вкрадчивом, мягком. Не может не думать, о том, что между ними завязалась эта связь. Невнятная, раздражающая. Сичень на редкость оказался совсем не таким каким его он видел долгое годы. Конечно, благородство то что не отнять, но суть оказалась иной. Глубже, темнее, и многократно горячее. Он сломал стены, он сломал его самого. Он воскресил, и уничтожил все что было оставив поле маковое, красное. Ваньинь, хмурится. На самом деле ему не хватает требовательного, и мягкого отношения, ненавязчивой нежности. Ему не хватает Сиченя, и как бы он не прятался, и не отрицал, все его чувства и не ушли никуда. Страх играл им, управлял, и говори за него. Впрочем оправдание это такое себе, и Цзян Чен вздыхает, раздраженно сжимает пальцами одежду, и приподнимается. Все равно не спится. В комнате пара неразобранных бумаг, их раньше было больше. Теперь все что он смог внести в свою обитель. За ним бдят, и наблюдают ястребами. Цзян Чен чертыхается. Не встает с кровати. Смотрит на пальцы свои, на Цзыдянь, сжимает губы. — Черт возьми, — выходит раздражённым шипением. Сердце его предательское трепыхается в груди. Он пытается думать, анализировать. Раздражается сильнее. И погружается в чернеющую воду, та как в объятия принимает его. Это состояние, он не объясняет себе, но привычно забытое, как напоминание так и было раньше. За дверь слышится шум шагов. Цзян Чен приподнимает лицо в тот момент когда в его покои врывается белоснежный вихрь. Для того что бы отреагировать ему не хватает понимания, или сноровки, да и самого желания. Его оплетают горячими руками, и знакомым запахом опутывает, как тугими нитями. И раздражение сходит на нет. Сползает с него уродливой кляксой. Но Ваньинь не поднимает рук в ответном объятии, и не предпринимает никаких действии. Ему становится страшно, волнительно. Лань Хуаню не важно, он дышит загнанно, приподнимает лицо от чужого плеча, и улыбается. — Я так скучал по тебе, — тихо, мягко. Сладко слишком, нереально. В ответ он не ждет разговора, и даже слов. Цепляется глазами за чужой взор, и целует. Губами своими обветренными мягкими не настойчивыми. Цзян Чен будто выныривает из воды. — Сичень, — слишком тихо. Надорвано. Цзян Чен удивленно сжимает пальцы на плече. И когда на него смотрят темнеющими взором, он наконец понимается все это правда. Его целуют снова. Язык скользит по-хозяйски по его зубам, и языку. Всасывает, и играет. Руками оглаживает слишком большими и горячими по талии. И там где он касается распускается огонь небесный. — Милый, — шепчет отрываясь от его рта. Лань Хуань не тянет с плеч одежду, смыкает руки в замок, в объятии слишком крепком. — Я так долго рвался к тебе. Цзян Чен молчит. Пытается сказать что—то. Бормочет неразборчиво, вздыхает знакомый аромат, и закрывает глаза. напряжение и тревога постепенно уходят, сменяясь спокойствием и расслабленностью. — Я ждал тебя. Признание поражающее. Жадно вздохнув Сичень, хочет впиться в губы еще раз. Но останавливает себя, и расслабленно проводит по спине, оглаживает. — Ждал. Это хорошо. — Я знаю, что любовь… это не самое мое сильное качество. Я слишком долго чувствовал свою любовь, как чертов камень на шее, который тянет меня вниз. Я так долго жил с мыслью, что это чувство — реальность. Настоящая любовь. — Я покажу тебе другой аспект этого чувства, — Сичень готов отдать свое сердце, как голубку. — Я научу тебя любить, а лучше быть любимым. Мной. — Я… Я не знаю, правдиво ли все, что я сейчас испытываю. Но Сичень, научи меня любить, — слишком тихо шепчет последние слова. Надламывается голос. Сиченю хочется пронзить свое сердце мечом. Лань Хуань улыбается почти невидно. Тянется к губам его. Вздыхает прямо в губы единственное: ДА. Утром Цзян Чен скривит губы, нахмурит брови.

***

Цзян Чен терялся. Ощущая как горит чужой взгляд, и горячо проходит по его лицу, спускается по телу, ощутимыми разрядами тока. Собрание проходит слишком долго, напряжённо. На него, Ваньина поглядывают враждебно, но по больше части со страхом. Старейшины говорят, как и всегда монотонно, растягивают слова. Замолкают на полу слове, и оглядывают собравшихся. В помещении душно. Светло слишком. Лань Хуань не теряет хладнокровия. Они кажутся слишком далеко друг от друга. Они все поднимают вопросы о смерти демона. Она спрашивают про неизвестного заклинателя. Кивают голова. Изучают отчеты, и показания. Они все, собрались здесь не для этого. Но Им необходимо, нужно знать что меч правосудия не направится на их шеи, и не окрасит белоснежную одежду бывшего, уже бывшего главы Лань. Все они прекрасно видят, как оплетает руку главы Цзян узорчатая лета, с облаками. Им всем ведомо, они прекрасно слышат и видят не хуже. Судить им не дадут. Племянник главы смотрит враждебно. На всех. Цепляется горящим, знойным взором. Они заканчивают однозначно. Власть переходит в руки ничего не выражающего Ванцзы. Тот кажется злым, напряженным больше обычного.

***

Горячий воздух касается шеи. Влажный язык скользит по шее, к скуле. Руки стягивают одежду, и ленту на волосах. Цзян Чен ничего не говорит, и даже не раздражается сильнее обычного, только, наклоняет голову что бы было проще целовать. Ранее утро встречает его жарким объятием, и нетерпеливым поползновением к его телу. Сичень хмыкает, и едва касаясь губ, лишь прижимается к спине сильнее. — Я хочу тебя, — слова ненужные. Ваньинь прекрасно чувствует как чужое нетерпение вырастает в размерах. Ожигает его тело. Впрочем, сам он так же вожделеет чужое тело, чужую ласку. И непотребство накапливается в его крови с присутствием человека. — Возьми, — однозначно. Но большего ненужно. Мужчина приподнимается, разворачивает Цзян Чена, так что бы можно было расположится между белоснежных бедер. Осматривает с восхищением, слишком явным, привычным. Таким будто видит перед собою не просто человеческое тело, бога. Распахивает полы, и ведет кончиками пальцев, по коже. Развязывает не тугие завязки, и избавляется от ненужного одеяния. Воздух сгущается, горячее становится. Цзян Чен едва прикусывает губы, от приятных ощущений. — Долго будешь миндальничать? — едко, нетерпеливо изливаются слова. Лань Хуань хмыкает, и поднимет взор свой, и улыбается, лисьей ухмылкою. — Долго, пока не начнешь меня умолять, — наклоняется. И волосы каскадом, зашторивают их от мира, от комнаты. Сичень однозначен. Но все еще терпелив. — Хочешь моей мольбы? — смешок, едва ложится на губы. Его зацеловывает чужой рот. Ему, хочется дразнится, но это то что приведет к тому что зверь станет совершенно неуправляемым. — Хочу тебя, и твою душу. — Посмотрим, все будет зависеть от твоих стараний, — Цзян Чен раздвигает ноги немного шире. Изгибается, и оголяет шею, так что в нее можно впиться самым наглым образом. Сичен не против пользоваться чужой добротой. С улыбкой сжимает пальцы на бедрах, дрожащих, горячих, мягких. Стон срывается немного позднее. Срывается когда, нагло, оглаживают ягодицы. И в рот вторгается напористый, слишком горячий язык. Сичень, прижимается к нему. Их тела соприкасаются, разгорячённые, явно желающие. Этого мало. Поцелуй голодный и жадный, вылизывает язык, сплавляет между собой. Руки нетерпеливо оглаживают соски, ярко алые, твердые. Кончики пальцев спускаются в танце, к ребрам, по талии, ниже, к пупку шествуют. И Сухие его пальцы, мозолистые, от каждодневных тренировок, доставляют слишком много удовольствия. Жаждущий член, и сходится прозрачными каплями. Цзян Чен стонет. Цепляется за волосы, и вплетает в них свои пальцы. — Господи, ты мой, — отрываясь от чужих губ произносит тихо. Цзян Чен смотрит в его глаза с улыбкой, в ответ, тянется за еще одним поцелуем. Они срываются в пропасть. Нетерпение сквозит в каждом действии. Прохладное масло оказывается в руках, и запах розовый наполняет комнату. Скатывается влага по бедрам. Пальцы в нутре горячем плену оказываются неторопливо, но важно. Ему хватает пары движений что бы вознести Цзян Чена к самым небесам. И Он не противится. Слизывает белесые капли расплескавшиеся по животу, продолжает проталкивать, свою пальцы, их всего два. Языком дразнит пупочную впадину. Целует низ живота, дрожащий. Чужой невидящий взгляд, его сопровождает. Продолжает двигать рукой, и разрабатывать Цзян Чена под себя. Он не хочет его боли. Этого хватило в те разы когда Цзян Чен торопил его, взять, тело не душу. Сичень вынимает пальцы. Опускает голову, на все еще не опавший член. И этого много. Стонет срывается почти крик. И если до этого больше похожий на скуление, звуки заполняли комнату то теперь это крик. Мольба. Язык обводит уздечку, а солоноватый привкус семени заполняет его рот. Он обводит головку мягкими движениями, запускает голову ниже, чтобы взять намного глубже, горячее и теснее. Руками играет с поджавшимися яичками. Но больше всего внимания уделяет, сжимающейся припухшей дырке. Пальцы все еще трепетно оглаживает. Цзян Чен сходит с ума. Закатывает глаза, бранится, пытается оторвать чужую голову от своей плоти. В нем слишком много пальцев, они распирают его, и доводят до исступления, еще одного. Он кончает с криком, громким, и этот крик чужое имя. СИЧЕНЬ! Лань Хуаня отрывает свой рот, с усмешкою, облизывает губы, хранящие привкус чужого семени. Смотрит в глаза слезящиеся, яркие. Цепляет пальцами подбородок, чтобы подняться и поцеловать, сначала висок, и скулу, и только потом вжимает рот в чужие губы. И вкус собственного семени отрезвляет, но, ему не дают отстранится. Грубовато, рука ложится на затолок. Мужчина что возвышается над ним как скала. И его идеальное тело, под пальцами, руками, идеальное. Тугие мышцы, вздуваются вены, на руках, когда он пытается быть нежнее, и напрягается пресс. Дорожка волос спускается от пупка, ниже, к выдающему естеству. Цзян Чен до сих пор немного завидует. Ровный, крупный член Он достает кажется до его горла, когда в нем оказывается. Выдалбливает стоны, и крики. И теперь, Сичен тянет его руку к члену. Заставляет сквозь поцелуй, дать ему немного ласки, и он не отказывается. Ведет пальцами по мокрой головке, и сжимает пальцы тяже, сильнее, надрачивая. Этого конечно слишком мало, по сравнению с тем, что творит Сичень. Но большего ему не позволено, не сейчас. Запах секса заполняет комнату. Охрана вся отпущена, а служанки знают что лучше рано не появляться. Сичень ложится позади, подтягивается Цзян Чена, и поднимает его ногу. Крупный, разгорячённый член тычется в разработанную, но все еще тугую дырку. Он не направляет себя рукой, и входит медленно, но торопливо, дышит в затылок загнано, хочет дернуться грубее, вонзится на свою длину, чтобы вырвать крик еще один. Цзян Чен постанывает не останавливается шепчет, и мотает головой. Руками взмахивает, и длинными ресницами на которых слезинки скапливаются. Заказывает губы, красные, воспаленные. Лань Хуань таит желание насадить этот рот на свой член. Он бы не отказался увидеть как этот непокорный мужчина будет принимать его полностью, облизывать головку, и широко раскрывать свои губы. Ах эти мысли возбуждают намного сильнее. Он дергает бедрами размашисто, и входит глубже, чем достают пальцы. Цзян Чен мечется, сжимается на нем. Ахает, и скозь зубы бранится. Отводит руку в сторону головы Сичена что бы тот снова поцеловал его. Снова, и снова! Ему мало, и их поцелуй голодный и звериный на сей раз. Рты раскрыты слишком широко, языки сталкиваются, и слюна мешается. Цзян Чен стонет от слишком глубокого проникновения. Кажется, ему что проткнет его насквозь чужая плоть. И Внутренности его дрожат, в груди горячо, а ниже все горит огне. Пальцы оставляют синяки от стальной хватки. Шея искусанная, краснеет, багровыми засосами, а под волосами, где холка и вовсе все выглядит как клеймо. Они едва меняют позу, Цзян Чен вскрикивает. Сичену нравится наблюдать как его плоть жадно обхватывает чужая тугая дырка. И теперь Цзян Чен прикусывает зубами подушку, сжимает пальцами одеяло, и сдерживает крик. Когда его приподнимают, так что бы он уткнувшись носом, стоял на коленях. Совершенно собачья поза, хочется сказать, но Ваньинь на деле не помнит себя, и чувствует как руки горячие обласкивают его кожу, оглаживают ягодицы, чтобы впиться в них, и растянуть. Он прекрасно знает все предпочтения Лань Хуаня, и они пусть и кажутся ему специфичными, но все же. Он покорно отдается. Он учит его быть раскрепощение, просить больше. Им едва хватает пары раз, хотя Цзян Чену кажется он умрет от большего количества проникновений. Сичену это все нипочем. И Он трахает его глубже, выливает в него масла, много. И Звук шлепков, и хлюпанье заполняют комнату. Цзян Чен плачет. Вскрикивает, и развратно открывает рот, обсасывая пальцы, кусает их. И поднимает воспаленные от слез глаза. — Я люблю тебя, — едва слышно выходит, он не знает, для чего это сказано. Сичень замирает, и внутри кажется его распирает стальной горячий прут. Смеется, или плачет не разобрать, наклоняется, так что бы коснуться, грудью, чужой спины. Цзян Чен всхлипывает. От этого проникновение выходит глубже, ближе. И горячо становится, нутро распирает от чужого «счастья» … Цзян Чену не приходит больше ничего в голову. Его целуют ласково, а руки оплетают его тело, и он оказывается поднят над кроватью., Сичену не важно, он движется по маслу и собственному семени. Еще раз, он хочет заполнить Цзян Чена еще раз. Шлепки выходят громче и яростнее. — Ваньинь, посмотри на меня, — шепчет влажно вздыхая в чужое плечо. Но в ответ получает крик, и едва ли что-то понимающий взгляд. — Я люблю тебя! Губы снова смыкаются на коже, и зубы на сей раз причиняют небольшой вред, кровь заполняет рот. Кровавый пир не предвидится, но эта метка будет дольше на коже. Люблю тебя. Люблю. ЛЮБЛЮ! Сичень кончает, и опускает свою ношу на кровать, наконец, немного успокоившись. Убирает прилипшие пряди с красного, залитого потом и слезами лица. Оглаживает губы и подбородок. Прикрытых глаз касается, и целует нежно, и слишком трепетно. Цзян Ваньин не отвечает, вздыхает, и на секунду лишь приоткрывает глаза. В них вся вселенная, свет, его огонь, и его мужчина пара созданная на небесах. Его Феникс.

***

— Ты хочешь меня убить? — в голосе сквозит раздражение, и слезы. Цзян Чен стискивает пальцы на чужом затылке и вглядываемся в чужие глаза. — Убить? — смешно. Сичень с улыбкой прижимает податливое теле к себе ближе, и сцеловывает чужие слезы. — То что ты явился сюда… — Он ахает, вскрикивает громче, едва чувствует как в него снова проникает чужая плоть. — Явился сюда, и взял меня снова! — Хм, да! Подтверждение которое не нужно. Цзян Чен стискивает зубы, и сжимает волосы сильнее. Ему кажется он умрет. Лань Хуань оказался чертовым зверем в человечьем обличье. И теперь он не может от него избавится. Кабинет главы ордена явно не лучшее место для такого. Но как оказалось бывшему главе Ордена Лань было фактически все равно. Он пришел сюда, за своим Цзян Ченом, за своим! И его право не отнять. — Ты мой по праву! Он движется напористее. Вламывается в тело под своим, сильнее, ярче, быстрее. Что бы еще раз, стать тем единственным, той нитью, что будет всегда повязана на мизинце. И Цзян Чен соглашается на чужие права, на поползновения к телу, на любовь, и все что прилагается к ней. Цзян Чен засыпает на его руках немного позднее, и лишь цепляет взглядом за оставленный бардак. Ему спокойной, и сладко в груди. Ему кажется вселенная успокоившаяся, штиль по поверхности его души. — Я люблю тебя, — едва слышно еще раз произносит, и засыпает, не видя как, Сичень с блаженной глуповатой улыбкой целует его руки, пальцы, и утыкаясь носом в шею, прижимает ближе, так что бы слиться во едино. И в груди у него, горячо, спокойно, и не мертвенно, а цветет гиацинтами, в глазах, сытый дракон, смотрит на своего феникса, и прикрывает глаза, засыпает, удерживая свою часть души рядом.