Тебе нравится Мянь-Мянь?

Цзян Чэн удивлённо уставился на свою тройку за сочинение, хотя удивляться было нечему. Хорошо, что хотя бы тройка, а не хуже, учитывая, как судорожно он его писал впопыхах и чуть ли не на коленке после того, как они с Лань Сичэнем так увлеклись поцелуями, что напрочь позабыли о времени. Впрочем, вспоминать, как они крались по коридорам после отбоя, вполне себе приятно и волнительно. И даже извечные подтрунивания брата на эту тему никак воспоминания не омрачали. Тем более, у Цзян Чэна и так был тысяча и один способ самому себе отравить жизнь. Чем он успешно и занялся до конца урока. На душе скребли кошки, мышки и южноамериканская гарпия несмотря на то, что Лань Сичэнь сказал, что любит его. «Он сказал, что влюблён», — мысленно поправил себя Цзян Чэн. — «Влюблён, а не любит!». А ведь Лань Сичэнь — это не тот человек, который не умеет подбирать слова. Значит, он сказал именно то, что хотел сказать. Цзян Чэн вздохнул и погрыз ручку. Ту самую, счастливую, что прихватил из дома. И что-то пока она не оправдала возложенных на неё надежд. Хотя, глупо вверять свою судьбу ручке, правда? Итак, возвращаясь к Лань Сичэню (не то чтобы для этого пришлось сильно напрячься, мысли так или иначе сами постоянно вращались вокруг его светлого образа), тот сказал вообще много чего. Много чего разумного, от чего должно было стать легче, и на какое-то время стало (особенно во время поцелуев), но потом эффект прошёл. И вот, здравствуйте, кошки, мышки и южноамериканская гарпия. Учитель продолжал бубнить о том, как стоило написать сочинение, и, если честно, «как» всё равно оставалось непонятным, ясно было только одно — нужно было не так, как они написали. Цзян Чэн попытался заставить себя сосредоточиться на словах учителя, ведь позорную тройку необходимо исправить. Боже! Если раньше за плохие оценки было совестно только перед матушкой, то теперь ещё и перед Лань Сичэнем! Как ему в глаза-то после этого смотреть? Неудивительно, что он уверен, что Цзян Чэн не его соулмейт! Истинный Лань Сичэня не должен получать троек! Мэн Яо вот вряд ли хоть раз в жизни видел «удовлетворительно». Удовлетворительно! Это ещё хуже, чем плохо! Лучше уж быть по-настоящему никчемным, чем… удовлетворительным! Хотя, конечно, Лань Сичэнь отчего-то уверен, что Мэн Яо тоже не может быть его соулмейтом. «Он такого мне не скажет. Никогда». Откуда такая уверенность? Да что ж у него там вообще написано? Цзян Чэн и от своей метки в восторге не был, но, кажется, Лань Сичэня его надпись не устраивала ещё больше. Как бы выяснить? Хоть бы намекнул… Цзян Чэн поёрзал на стуле, прикидывая, что бы такого провернуть, чтобы приоткрыть завесу тайны. Или спросить прямо? Да, он придёт на перемене в кабинет Лань Сичэня и спросит. Скажет, что для него это слишком важно, и если надо, то и свою метку покажет, дел-то. А если тот начнёт вливать в уши что-то про правила, то он напомнит, как они возвращались вместе в полночь. В полночь! Это намного позже, чем после девяти. А, вообще, это, конечно, не очень по-взрослому. Лань Сичэнь и так считает его малолеткой. «Потому что тебе шестнадцать?» Да уж. Мэн Яо-то поопытнее будет. «И посимпатичнее», — возникло внезапно в голове, и она разболелась. Вэй Ин, между тем, воспользовавшись тем, что учитель отвернулся, кинул на стол Лань Ванцзи записку. Тот покраснел ушами, но листочек бережно развернул и пробежался по нему глазами, а затем покраснел ещё сильнее. Он метнул в своего соулмейта противоречивый взгляд, в котором негодование граничило с обожанием и одними губами произнёс «бесстыдник». Вэй Ин просиял. Блин, и почему у этого придурка всё всегда так легко? *** Лань Сичэнь наблюдал за тем, как Мэн Яо, сидя напротив, старательно заполнял характеристики своих подопечных, и не знал, как помягче спросить, что происходит. Вообще, вряд ли кто-нибудь кроме него самого в принципе мог бы догадаться, что с другом что-то не так. Спина А-Яо была безукоризненно прямой, а выражение лица, на первый взгляд, казалось лишь сосредоточенным, но Лань Сичэнь знал, что тот нервничает. В последнее время они общались намного реже, и за это, если честно, было немного совестно. Кроме того, в те редкие минуты, когда они могли просто поболтать, Лань Сичэнь обрушивал на него свои сердечные дела, потому что… ну как это всё удержать внутри?! Однако А-Яо не жаловался, покорно слушая и немного подтрунивая, но вдруг ему просто хватало такта не прерывать друга? — А-Яо, что-то не так? — наконец, решился Лань Сичэнь. — Ты выглядишь расстроенным… Мэн Яо оторвал взгляд от характеристики и задумчиво покрутил ручку в руках. Затем протяжно вздохнул и показался таким потерянным и… маленьким? В хорошем смысле, конечно. Они часто так коротали вместе перемены, занимаясь каждый своими делами, и А-Яо почему-то всегда любил садиться именно за школьную парту, напротив учительского стола. И выходило так, будто Лань Сичэнь его учитель. Глупости, конечно. Порой друг куда лучше понимал, что к чему, и скорее его следовало воспринимать «старшим», но со стороны могло показаться иначе, особенно вкупе с хрупким телосложением Мэн Яо. — Вчера Минцзюэ напился, — подал, наконец, голос Мэн Яо. — И прислал мне… дикпик, — добавил он после многозначительной паузы. — Что?! — изумился Лань Сичэнь. То есть: ЧТО?! Нет, Минцзюэ, конечно, не отличался изящными манерами, но чтобы настолько… — Я тоже был возмущён, — ответил Мэн Яо мрачно. — Обескуражен и… даже взбешён. Нет, я не то чтобы ожидал цветов и романтичных посланий на асфальте, но не так же… буквально выражать заинтересованность. — Мне жаль, — сочувственно начал Лань Сичэнь, но друг остановил его жестом и вновь покрутил ручку в пальцах. — Утром он извинился и написал, что ошибся чатом и это было не мне. — Оу… — И это взбесило меня ещё больше!!! И пресловутая ручка выскользнула и покатилась по полу. Лань Сичэнь было дёрнулся, чтобы её достать, но Мэн Яо сказал, что справится сам и полез под стол, выругавшись себе под нос. Он какое-то время шарил по полу, и Лань Сичэню даже пришлось отъехать в кресле, чтобы взглянуть, что там происходит. — Нашёл! — объявил Мэн Яо, неожиданно высовываясь где-то в районе коленей Лань Сичэня. — Какого, блядь, хрена вы творите! — раздалось сзади, и они оба обернулись. Мэн Яо, по-прежнему стоя на четвереньках между ног Лань Сичэня, и он сам, отчего-то жутко занервничавший под разъярённым взглядом своего взбесившегося парня. И потом Лань Сичэнь опустил взгляд в пол, словно ища там яму, в которую можно было бы провалиться, и сказал самое глупое, что только можно было сказать: — А-Чэн, это совсем не то, что ты подумал. Тот развернулся на пятках и резко дал дёру, хлопнув дверью.  — Догоняй свою истеричку, — посоветовал Мэн Яо из-под стола. — А то придумает бог знает что… Лань Сичэнь чуть было не принялся спорить, что А-Чэн вовсе не истеричка. Любой бы на его месте мог подумать «бог знает что». Он просто… впечатлительный. С другой стороны, спорить было некогда, и Лань Сичэнь выбежал из кабинета следом и едва не сшиб неудачно попавшегося под ноги ученика. В конце коридора мелькнула фиолетовая ленточка, и, судя по всему, она направлялась куда-то в сторону подвальных помещений. В принципе, логично спрятаться где-нибудь там, если хочется побыть одному. Чёрт, глупый. Какой же он всё-таки глупый! И быстрый! Лань Сичэнь еле-еле догнал его у подножия лестницы. — А-Чэн, — произнес он, запыхавшись. — Это не… И Лань Сичэнь получил по руке увесистый шлепок, хотя даже и не заметил, когда успел протянуть её в сторону Цзян Чэна. — Руки, блядь, убери, мудак ебаный! — взревел Цзян Чэн не своим голосом. — Как ты, сука, мог, весь такой благочестивый! Ублюдок, ненавижу! Ненавижу тебя, мудак конченый, убери руки нахуй, я сказал! Иди нахуй, Сичэнь! Слышишь?! Катись на хуй! — Да остановись же ты, истеричка! — не выдержал такого потока откровений Лань Сичэнь, потому что А-Яо был, кажется, всё же прав, а потом замер, потому что… О господи. Это же… Цзян Чэн зашипел от боли и схватился за запястье. Руку Лань Сичэнь тоже резко защипало и свело судорогой. Он поспешно стянул с себя ленту и ахнул — вместо уродливых слов там красовался лотос глубокого фиолетового цвета. Цзян Чэн так больше и не пошевелился, во все глаза разглядывая утонченный цветок на запястье возлюбленного. К своей метке он не притронулся и выглядел, мягко говоря, неважно, словно его огрели кирпичом по голове, поэтому Лань Сичэнь сам стащил фиолетовую ленточку и расплылся в счастливой улыбке, увидев точно такой же лотос, только белый. Он стыдился этой надписи несколько лет и никогда бы не подумал, что будет так счастлив, услышав столь грубые слова вживую! Но он был. Очень и очень счастлив. — Мы… мы с тобой… — кажется, начал отвисать его истинный. — Соул… мы… Сичэнь? Лань Сичэнь рассмеялся, и его руки притянули к себе Цзян Чэна даже раньше, чем он успел об этом подумать. — Я же сказал, что люблю тебя. — Не сказал. Ты сказал, что влюблён! — Эм… ладно. Тогда говорю сейчас: я люблю тебя! — А как же… — Да у него ручка под стол упала! Неужели ты правда думал, что мы сделаем нечто подобное вот так… при открытых дверях?! — А если бы были закрыты? Всё-таки, правда истеричка. Ну, и ладно. — А-Чэн, — прошептал Лань Сичэнь, находя такие вкусные, хоть и изрядно искусанные губы. — Я люблю тебя. Независимо от связи и меток, но я очень рад, что именно ты моя родная душа, хотя я это знал и без всяких меток. Напряженное тело в его руках, наконец, расслабилось, и долгожданный поцелуй всё-таки произошёл. А ещё, кажется, прозвенел звонок. Ну, и ладно. Чёрт с ним. — Эй, подожди, — закопошился вдруг Цзян Чэн, — что из того, что я сказал, было твоей меткой? Лань Сичэнь неопределенно хмыкнул. — М-м-м, всё? — В смысле? — Ну, начиная с того момента, как я должен убрать руки, и, заканчивая тем, куда мне следует пойти. — О боги, — застонал Цзян Чэн повержено ему в плечо. — Прости? Лань Сичэнь засмеялся, как никогда понимая, что слова — это всего лишь глупые слова, и порой самые грубые из них могут оказаться самыми искренними, нужными и чувственными. Продолжая хохотать, он подхватил своего соулмейта под попу и под возмущения усадил его на подоконник — так целоваться будет удобнее. И вообще, скоро А-Чэн вырастет и уже так просто его не потискаешь. Нужно ловить момент. Впрочем, Лань Сичэнь и так постарается не упустить не единого момента в их долгой и, безусловно, счастливой жизни.