Дневник Большого Медведя

Некрасов писал: «Мужик что бык: втемяшится В башку какая блажь…», а я добавлю: «стволом её оттудова не выбьешь ни-за-что!» Вчера перебирал вещи, нашёл пустую тетрадь с загнутыми и смятыми краями, едва не прослезился, вспомнив о Степане, но громкий зов Матроса выбил из меня всю лирику. Как же странно завершать один этап и начинать новый! Только страницы первой тетради закончились, я плюнул на всё и перебрался в соседний дом за Казармой. Выбрал не самую плохую квартиру на втором этаже, прямо над остатками большого вино-водочного магазина; сначала долго любовался вещами старых хозяев, потом, мысленно попрощавшись с их памятью, всё выбросил. Ребятки-солдатки помогли притащить кровать с верхних этажей, прикатили один из казарменных шкафов. Остальное: стол, два стула, сантехнику, люстру, тумбочку для обуви – приволок сам, заглянув в пустующие квартиры и магазины. Почти две недели я радовался собственной квартире, а потом на меня свалилась скорбь по прошедшим временам, проведённым с семьёй в нашей маленькой квартирке в центре города. Всё казалось, что сейчас из-за угла между комнатой и кухней покажется Наталья, в сине-зелёном переднике, с загнутыми рукавами кофты, влажными пальцами, попросит наточить нож или помочь Пашуку с домашний заданием. Или блудный сын, потерявший ключи на безумной перемене, тихонько постучится в дверь, или приведет к порогу девчонку, назовёт её женой, или завалится с внучкой, в белых бантиках и лакированных туфельках, держа её на руках. Но ничего не происходило: не появлялась Наталья, ни возникал Пашук, их голоса более не посещали меня, хотя всё, что было натолкано в этих четырёх стенах, стояло так, как в квартире за воротами. Открывал глаза и думал, что вот-вот почувствую любимый запах Натальиной стряпни, пирожков с луком и яйцами или тонких масляных блинов; вот-вот Пашук толкнёт меня, всучит в руку динозаврика, потёртого на одном боку, придумает на ходу невообразимую историю и заставит рычать на всю квартиру голодным и грозным рыком. Но ничего не происходило: я лежал и смотрел в серый, треснутый потолок, слушал, как бежит секундная стрелка на часах, и изредка плакал. Нет, я скучал не по тем дням, когда жена кричала, обвиняла меня в нашем бедном положении, бросала под ноги тарелки и со слезами на глазах подбирала острые черепки, когда сын боялся подать голос и даже показываться, а я только и делал, что смотрел в пол. Эти воспоминания я стараюсь сразу прогонять; лишь что-то хорошее, приятное хочется помнить, чтобы думалось, словно только это и было там. Я плакал, потому что знал, что никто не откроет нам ворота, – это было ясно сразу – что никто не вспомнит о нас спустя какое-то время, кроме близких и родных; что никому мы не нужны: ни здесь, ни там. Будто мы, старые, больные, отсидевшие, неполноценные, и правда были какими-то лишними людьми. Лишними для новой системы, новой власти и нового общества. И я бежал из квартиры к Матросу, единственному, кто, казалось, понимает меня или закрывает глаза на душевные дилеммы, просто предлагает, почти приказывает, заняться каким-нибудь делом. Мы отделали третий этаж: отштукатурили потолок, вымазали стены в голубоватой краске, выгребли кладовки, заполнили их инструментами для садоводства, уборки, ремонта – к середине июня. Я собрал смесители из нескольких сломанных, заменил непригодные и дышащие на ладан журавлики, сливные трубы раковин, шланги в душевых – всё, что было по моей части. Странно и волнительно держать в руках то, что раньше заставляло вставать на ноги, даже приносило доход, а сейчас язвительно вкручивалось и будто говорило, что я на что-то годен. Матрос был несказанно счастлив; в его комнатке только и слышались задорные посвистывания. В июле, когда наконец погода перестала истерить, то заливая нас трёхдневными дождями, то иссушая до безумства, и отметка старого термометра прочно установилась на 19°C, мы превратили подвал в оружейную. Розданные ещё в бараке и найденные в Зоне автоматы, винтовки, пистолеты, пулемёты, гранаты, Молотовы, ножи, топоры аккуратно разложили по ящикам. Матрос со своими несколько дней к ряду стругали самодельные пули: как и что у них получилось, я не понял, но уж больно они в тот момент похожи были на фокусников, лукаво демонстрирующих всем пустую шляпу, а затем вытаскивающих свинцового зайку. Каждый день, с 9 до 11, солдатики выстраивались в ровную линию и, вытянув руки, палили по кривым деревянным мишеням. Иногда Матрос насильно заставлял меня стрелять в пухлую, набитую тряпками голову моего противника. Я редко попадал, но Матрос с уважением кивал. Временами я всё-таки возвращался в квартиру, поворачивая ключ в ржавом гаражном замке, снимая грязную обувь и сваливаясь на кровать. Казалось, что здесь душа находит успокоение, но стоило мне только попривыкнуть, тревога и маета приветствовали меня, как старого друга; и я снова появлялся в Казарме, Матрос приветственно хлопал по плечу и приглашал к обеду. Я не мог сидеть в одиночестве и смотреть, смотреть на шкаф, на кипящий чайник, на встающее и заходящее солнце. Чем дольше я оставался сам с собой, тем больше думал и вспоминал о родных и любимых людях, оторванных от меня, – о Наталье и Пашуке. Но, взваливая рюкзак, полный походной утвари, я забывал обо всём, словно меня ударяли тяжёлым обухом и наглухо перекрывали вентиль воспоминаний. Август пришёл внезапно и принёс с собой новых солдатиков, неизлечимо больных и глубоко отсидевших. Как оказалось, они шли прямо из крохотного, но с каждым днём крепнущего королевства Вити Первого; вернее, не шли, а бежали оттуда. Цепляясь одной рукой за ложку, полную наваристого супа, другой – за кусок хлеба, они рассказывали, что с ними случилось. Бандит предлагал мизерный паёк, рассчитанный чуть ли не по граммам, и требовал непосильной работы. По словам новеньких, многие были против, но мало кто действительно мог встать и пойти ему наперекор. Лишь этим, доказавшим свою профнепригодность, удалось сбежать и почувствовать себя сытыми и спокойными. Много чего они рассказали про Витю: про жестокость, про издевательства над провинившимися, редкие, но меткие убийства собственных же подчинённых, постоянно взращиваемую злость и ненависть ко всем, кто живёт в Зоне. Конечно, я нисколько не был удивлён, а вот Матрос окончательно понял, что за игру ведёт Первый и какими методами руководствуется. Он даже предлагал какую-то спасительную миссию, но новенькие запротестовали, мол, бесполезно всё это: Витя отыскал где-то оружейный склад и теперь любому готов дать отпор. Матрос подумал, подумал и забыл про всё это дело, а потом в голове поселилась другая идея. Найденные защитные костюмы и противогазы всё это время лежали в уголке оружейной и дожидались своего звёздного часа. Матрос утром и вечером, вместо церковной службы, осматривал карту Зоны, что-то чертил на ней, стирал, снова соединял одно место с другим и, любуясь, отходил от плана местности. Мало-помалу он понимал, для чего на его голову свалился целый арсенал хорошей экипировки, почему к нему пришли ребятки, а не поселились в садах вместе со стариками и семейными. Чем больше он думал и рассматривал дорожки, чем больше он крутился около ящиков и чем дольше смотрел в пустые глазницы костюмов, тем глубже в него проникала идея путешествия к центру Зоны. - Идём, товарищи, идём! – выпалил он однажды. И никто ему не возразил: то ли от неуверенности, то ли от страха, то ли от слепого доверия. И я молчал. Но молчал не потому, что считал Матроса мечтателем, неразумным лидером, а потому, что в мою голову заползла та же идея, та же навязчивая мысль.