Тьма в отражении

Клэй было девять, когда после очередного званого вечера она заявила матери что хочет играть на фортепиано. В детском разуме отпечатался образ таинственного, будто волшебного, музыкального инструмента. Бело-черные клавиши и ноты манили любопытный детский ум, будто призывая разгадать их секрет. Каждый звук, извлекаемый из фортепьяно был будто его голосом, десятками голосов, превращавшимися в единый хор ласковой мелодии. Они переносили тебя в неведомый мир, ты будто мог прочесть мысли композитора в тот момент, когда он сочинял композицию. Крик уязвленной души ли, тяжкая скорбь, или наоборот ликование – все могло уместиться в листочке с нотами и рассказать все слушателю. И правда, поначалу она нашла в музыке усладу для души, к которой так стремилась. Новый учитель оказался прекрасным человеком, пускай он и плохо говорил на её языке, вечно путая слова. Сама девочка находила это весьма забавным. Несмотря на это, они нашли язык, который понимали оба – язык музыки. Клэй ходила на занятия с удовольствием, они не были для нее сухой обязанностью. Мать Клэй всегда присутствовала на занятиях, и со стороны наблюдала за происходящим. Девочку удивлял этот взгляд: да, она как всегда нехорошо поглядывала то на дочь, то на учителя если что-то шло не так, с её точки зрения, но было тут ещё что-то. Интерес? Да и она ни разу не злилась, хоть и делала замечания. Она будто ждала, про себя делала выводы и что-то сверяла. Как-то на одном из занятий матери не оказалось. Учитель сидел за фортепьяно и размеренно нажимал на клавиши, но делал слишком медленно чтобы разобрать что он играл. Как сейчас помню: комната залита золотым цветом, учитель поворачивается ко мне, улыбается и на своем ломаном акценте произносит: - А хочешь я тебе кое-что покажу? – лицо давно стерлось из памяти, но образ остается неизменен. Размытый образ и загадочная улыбка, очень дружелюбная. Я, сама не зная зачем, соглашаюсь и сажусь рядом. Мужчина разминает пальцы, улыбка не ходит с его уст. Его руки опускаются на клавиши, он сосредоточен и предельно внимателен. Начинает играть. Комнату заполняют звуки музыки. Я слушаю, постепенно погружаясь в эту атмосферу с головой. Наконец мелодия утихает и, выдохнув, он спрашивает меня: - Понравилось? – он выглядит как ребенок, показывающий родителям то, чем сильно гордится. Мы будто поменялись ролями. Теперь это я строгий учитель, а он ученик. - Это Вы написали? – я смотрю ему в глаза, а он смущенно улыбается. - Да, ты угадала. Я перевожу взгляд на фортепьяно, сажусь ровнее и киваю: - Теперь Вы должны научить меня играть её. Она очень красивая. Все оставшееся занятие Клэй внимательно следила за движениями рук преподавателя и с усердием запоминала каждую ноту и каждый звук. Время будто замерло, осталась лишь эта мелодия, пускай простенькая, не длинная, но такая завораживающая. Это занятие оказалось одним из последних. Чутье не подвело девочку, мать и вправду сильно заинтересовалась ее увлечением и через несколько дней объявила, что её дочь должна всерьёз заняться музыкой. Учитель был уволен, а на его место приглашен другой, «более профессиональный». Он не сводил с девочки испытывающего взгляда и за каждую ошибку больно бил по рукам. Стало сложнее, упреков и замечаний с пустого места стало лишь больше, а самой музыки – меньше. Повторилась давняя история с рисованием. У Клэй снова не оказалось какого-либо таланта, а приятное ей дело превратилось в обязанность. И если первом случае все стало понятно через пару месяцев, то тут все затянулось на многие годы. Сменилось больше десятка учителей, но ни один так и не смог пробудить в ней прежнюю любовь к музыке. Многочисленные сюиты, сонаты и гаммы не вызывали ни восхищения, ни внутреннего удовлетворения. Просто надоедало. Что она ненавидела всем сердцем, так это играть на публику. Не должно быть ни единой ошибки, иначе мать будет недовольна. Улыбаясь гостям, а внутри чуть ли не скрипя зубами, приходилось стараться. Выкладываться на все сто, не имея права на ошибку. - И что это было, Клэй? Так ты благодарна мне?! - проносятся воспоминания. Тогда девочка просто-напросто отказалась играть перед гостями. Сын одной из маминых приятельниц был ей неприятен, просто отвратителен. Хотя нельзя сказать, что к остальным она была более благосклонна. Кларисса театрально упала на диван и схватилась за голову. Последний гость недавно ушел, а значит что сейчас предстоит серьезный разговор. Весь вечер девочка чувствовала безмолвный укор со стороны матери, а сейчас темные глаза просто прожигали её насквозь. - Повторю еще раз: Что это был за цирк? –голос Клариссы ожесточился и Клэй сама того не заметив, вздрогнула. Такие резкие перемены в настроении матери её пугали каждый раз, сколько бы она через это не проходила. Девочка не решается поднять взгляд и лишь сжимает кулаки. Только подав голос, пытаясь оправдаться, её прерывает крик матери. - Кого я из тебя ращу, скажи?! Не смей меня позорить! – к горлу подступает ком, но Клэй держится. Мать вздыхает, садится на диване и нарочито жалобно продолжает: - Дорогая, я же желаю тебе лишь лучшего. Я тебе говорила тебе это столько раз! – она поднимается, приближается к дочери своей будто плавучей походкой и заключает дочь в объятия, но Клэй не чувствует тепла. Кларисса начинает говорить тише и гладит Клэй по голове. - Некоторые могут быть тебе неприятны, понимаю, но нужно просто немножечко потерпеть. «Немножечко…Нет, придется терпеть всю жизнь» Мать улыбается и начинает говорить совсем шепотом: - Самые неприятные люди обычно самые влиятельные. Они избалованы, извращены во всех смыслах. Им нравится видеть что ты хорошо к ним относишься. Так все и устроено, нужно к этому приспособится. И, может быть, тебе это понадобится в будущем. Если тебя запомнят «хорошенькой», то тебе ничего не грозит. – она хмыкает, - Они грязь, отбросы в золотой обёртке. Но ты будешь выше их... - Если будешь осознавать, что ты такая же. – продолжает Клэй. Кларисса удовлетворённо кивает и выпускает дочь из объятий. - Умница. Теперь можешь идти.

***

Первым что она сделала после смерти матери – это выкинула ко всем чертям фортепиано и разбила скрипку о стену. Ноты были безбожно порваны и сожжены. Слишком ненавистна ей была музыка. Её воротило от неё, не хотелось даже смотреть в сторону музыкальных инструментов. Да и в принципе не хотелось ничего. Вообще ничего. Была лишь всепоглощающая пустота.